Песня жаворонка
- -
- 100%
- +
Уехать навсегда и всю жизнь возвращаться
Если кто захочет найти городок Ред Клауд на карте США, пусть ищет почти ровно посередине, чуть к северу от прямой линии, отделяющей штат Небраска от штата Канзас; учтите, что слова написаны самыми мелкими буквами. Крохотный населенный пункт был назван именем индейского вождя (Алое Облако), который в конце 1860-х годов бросил воевать с белыми и подписал с ними мир. Он вывел свое племя в резервацию, долго еще торговался с властями, а под конец жизни высказался так: «Нам много обещали, больше, чем я могу припомнить. Но сдержали они только одно обещание – забрать нашу землю. Они ее забрали».
На землю, которую забрали, устремилось множество новых хозяев в надежде на новую и лучшую жизнь. Среди них был неудачливый овцевод из штата Виргиния Чарльз Кэсер, он приехал в 1883 году с женой и девятилетней дочкой Уилеллой – Уиллой. С фермерством тоже не повезло, и растущее семейство вскоре переместилось в Ред Клауд. Городок стал к этому времени железнодорожным узлом на линии Чикаго – Денвер, насчитывал более двух тысяч душ (сегодняшнее его население вполовину меньше) и смотрел в будущее с оптимизмом. По Главной улице – от депо до городского центра – курсировала конка. Имелись почта и банк, суд и аптека, церковь и оперный театр, расположившийся во втором этаже над магазином скобяных товаров. Этот городок под разными псевдонимами (в «Песне жаворонка» он называется Мунстоун) будет фигурировать во множестве рассказов Уиллы Кэсер и в шести из двенадцати ее романов. Городок – и обнимающая его прерия. В этих местах Уилла Кэсер прожила около десятка лет, но получила впечатления яркие и глубокие, которыми питалось потом ее творчество. Но чем же было питаться в этакой глухомани?
В молодой и по преимуществу аграрной стране, распространившейся от океана до океана, как раз в это время назревали перемены. Критическая их точка придется на пока далекий 1920 год, когда очередная перепись населения США покажет: впервые в истории число проживающих в больших городах превысило число проживающих в городках (до 5 тысяч человек) и на фермах – совсем чуть-чуть, на два с небольшим процента, но Рубикон перейден, и прежней страна уже не станет. В 1921 году журналист Карл ван Дорен публикует громкую статью про «антиаграрный бунт» (“The Revolt from the Village”) в литературе и культуре США, приводя в пример «Антологию Спун Ривер» (1915) Эдгара Ли Мастерса, «Уайнсбург, Огайо» (1919) Шервуда Андерсона, «Главную улицу» (1920) Синклера Льюиса, в которых выстраивалась яркая оппозиция городка и города[1]. В неторопливой рутинности жизни маленького городка были, разумеется, свои радости, но человек талантливый рвался вон, бежал прочь при первой возможности, в этом смысле герои названных книг повторяли путь, уже ранее пройденный их авторами. Испытывали ли Льюис, Андерсон, Мастерс, Драйзер отвращение (второе значение слова revolt) к малой родине или некое более сложное чувство? Вопрос спорный. В отношении Уиллы Кэсер, которая, несомненно, принадлежит к этой поросли среднезападных «почвенных» талантов, это тем более верно. К «гению» мест, которые не были для нее родными по рождению, но таковыми стали, она очень чувствительна.
Первое впечатление встречи с прерией – ощущение громадности и мощи: «Кругом была только земля – не сады, не пашни, а то, на чем их создают… Мне чудилось, что весь мир остался далеко позади, что мы покинули его пределы и очутились в местах, человеку неподвластных…» Человек как будто бы исчезал, превращался в ничто между небом и землей, в море травы, шумящей, подвижной, словно куда-то бегущей. Пустота прерий оставляла вас равнодушной или рождала пожизненную преданность и «зеркальное» чувство пронзительного одиночества. Оно, в свою очередь, могло стать источником слабости или силы, разъедающей, темной тоски или упрямого доверия к себе.
Прерия для Кэсер – не только место, но и люди. Девочка-подросток, разъезжавшая на пони по соседским фермам, не подозревала, конечно, что в ней живет невидимо будущая романистка, но память собирала впечатления про запас. Соседями были вчерашние шведы, норвежцы, немцы, чехи (англосаксы на новой территории оказались в меньшинстве), и в своих воспоминаниях Кэсер особенно выделяла разговоры, которые вели с ней старые женщины, плохо говорившие по-английски, но тем охотнее толковавшие про далекую, навсегда исчезнувшую жизнь.
«Я никогда не испытывала интеллектуального возбуждения более острого, чем то, что я чувствовала, проведя утро с какой-нибудь из этих старух, пока та пекла хлеб или сбивала масло. Я ехала потом домой в странном волнении… Мне все казалось, будто бы я на время превращалась в другого человека».
Жизнь в Ред Клауде и вокруг была скудна, однообразна, но были в ней и неожиданно «космополитическая» пестрота, деревенская простоватость и трофеи привозной культуры. У продавца в местной лавке Уилла брала уроки греческого и латыни, другой заезжий чудак-неудачник учил ее музыке, семья соседей-иммигрантов делилась знанием французского и немецкого языков, а местный доктор позволял сопровождать его, когда ездил с визитами… Большинство из них под измененными именами встречаются в «Песне жаворонка».
Шестнадцати лет, окончив местную школу (в выпускном классе было всего три человека), Уилла принимает странное для девочки решение поступать в университет Небраски в Линкольне и учиться там на врача. Но вопреки первоначальному плану увлекается журналистикой, начинает писать и вскоре уже ведет свою колонку в университетской газете, снабжает городские издания отзывами и рецензиями, на гонорары поддерживая семейство в Ред Клауде. В двадцать два года она получает место редактора в женском журнале в Питсбурге, спустя десяток лет приглашена редактировать популярнейший журнал МакКлюра в Нью-Йорке. Карьера складывается на зависть, но Кэсер с ней расстается без особой жалости. Она уже публикует в это время стихи, рассказы, берется за роман – не очень, правда, уверенно. Действие романа «Мост Александра» (1912) развертывается в Лондоне, и понятно почему: там настоящая жизнь, в кукурузной глубинке жизни нет. Роман, увы, никого не впечатлил, а автора скорее обескуражил, и следующую книгу она решает писать «сугубо для себя», особо не рассчитывая на интерес аудитории. Но интерес как раз просыпается, и роман «О, пионеры!» (1913) Кэсер всегда считала полноценным первенцем. Если сравнивать письмо с верховой ездой, поясняла она, то «Мост» был похож на прогулку по парку в компании с кем-то не очень близким, с кем вынужденно поддерживаешь разговор, а «Пионеры» – это езда с охотой и удовольствием, ясным утром, по знакомой местности, на лошади, которая сама знает дорогу. Два года спустя выходит «Песнь жаворонка» (1915), потом «Моя Антония» (1918). Так складывается трилогия о прерии – бесспорно лучшее из всего написанного Уиллой Кэсер.
Второй роман трилогии – «Песня жаворонка», он же и самый личный. Уилла Кэсер и Тея Кронборг – одно лицо почти буквально: сравните описания героини романа (широкое, решительное, «словно вырубленное топором», говорящее об энергии и воле) с фотографиями автора! Портрет художника в юности развертывается в историю поисков себя и самоутверждения. Другой прототип Теи Кронборг – Оливия Фремстад (1871–1951). Девочка из иммигрантской семьи начала с пения в церковном хоре в глуши Миннесоты и стала оперной дивой, прославилась как исполнительница многих партий в операх Вагнера (Кэсер брала у нее интервью для журнала МакКлюра и несколько раз слушала в Метрополитен-опера в Нью-Йорке).
У будущей певицы в романе и будущей писательницы в реальности была одна на двоих каморка на чердаке многодетного семейного дома – драгоценное личное пространство, о назначении которого сказано так: «В течение дня, забитого делами, она была одним из детей Кронборгов, зато ночью становилась другим человеком… Словно у нее была назначена встреча с остальной частью себя – когда-нибудь, где-нибудь. Она двигалась вперед, чтобы встретиться со своей другой половиной, а та шла навстречу, чтобы соединиться с ней».
Когда Тея Кронборг впервые попадает в Чикагский институт искусств (один из старейших художественных музеев в США), она рассматривает собранные там европейские полотна изумленным взглядом юной Кэсер. И видит, например, «Песнь жаворонка» (1884) Жюля Бретона: крестьянская девочка с серпом в руке – на фоне выползающего из-за горизонта солнца – застыла, вслушиваясь в трели, звучащие с высоты. В романе мы читаем: «Плоская равнина, ранний утренний свет, влажные поля, выражение грубоватого лица девушки – пусть ничего особенного, но все это было для Теи родным». Поскольку узнаваем для нее этот момент самозабвения – пробуждения еще не осознаваемой способности к творчеству.
То же и музыка, которую слушали девятнадцатилетняя Уилла в Линкольне в декабре 1897 года, а потом Тея в Чикаго. Девятая симфония Дворжака «Из Нового Света» ошеломляет героиню романа, как ранее автора, тем, насколько точно в ней переданы ощущения «новой души в новом мире»: «Здесь были песчаные холмы, кузнечики и саранча – все, что просыпается и стрекочет ранним утром, бескрайняя протяженность нагорий, неизмеримая тоска всех плоских земель». Когда же после симфонического концерта она выходит в толпу, спешащую по Мичиган-авеню под шквальным ветром с озера, в отсветах заката, похожего на пожар, настоящее музыкально смыкается с прошлым, и «почти впервые» Тея-Уилла осознает, что большой город, жестокий и мощный, требовательный и щедрый, в чем-то родственен городку ее детства, затерянному среди прерий.
Так Уилла Кэсер нашла свою тему. Ироническим образом высшую из многих своих литературных наград – Пулицеровскую премию – она получит за роман далеко не самый сильный («Один из наших», 1922) и трактующий сюжеты, связанные с Первой мировой войной, усвоенные писательницей из вторых рук (батальные сцены, как ревниво и едко заметит Хемингуэй, откровенно заимствованы из кино). Не склонная оправдываться, она пояснит: «Репортер может с одинаковым успехом писать обо всем, что видит, писатель покажет лучшее, на что способен, только работая с тем, что отвечает объему и характеру его глубочайших симпатий».
Помимо темы, Кэсер нашла свой стиль. Дотошная описательность, ассоциируемая часто с литературным реализмом или натурализмом в духе Драйзера, ей претит. «Легкое прикосновение кисти художника ничего общего не имеет со старательностью декоратора витрин в универмаге, – говорила она, – текст должен быть прост, экономен, подобен прозрачному воздуху прерий». Когда в романе много воздуха, в нем возникает самое ценное – «тон, скорее угадываемый ухом, чем слышимый». В «Песне жаворонка», кстати говоря, ей самой не нравились длинноты, рыхлость композиции, избыток подробностей. Она правила и сокращала текст, готовя переиздания, но, похоже, это было сражение с самой собой: требовательному художнику противостоял «вспоминатель» и никак не желал сдаваться.
Воздухом прерий Уилла Кэсер приезжала дышать до тех пор, пока в Ред Клауде жили остатки семьи. Иной раз говорила, что готова осесть на земле, но нет, никогда не оставалась – уезжала, убегала, пугаясь одиночества и изоляции и… унося их в себе. На Рождество 1931 года она приехала в последний раз (к этому времени уже умерли мать и отец), отперла старый дом, провела в нем несколько дней и вернулась в свою роскошную квартиру на Парк-авеню в Нью-Йорке. В отличие от Гертруды Стайн и младших современников-экспатов (того же Хемингуэя) она никогда не уезжала из Америки надолго. Но с противоречивым переживанием ностальгии и отчужденности, принадлежности месту и ничему-не-принадлежности была слишком хорошо знакома и больше всего в жизни ценила независимость, личную автономию, недоступность для публичной лести и критики.
Городок Ред Клауд сегодня стал по сути музеем Уиллы Кэсер: с 2017 года здесь находится Национальный центр ее имени. В доме, где прошло ее детство, сохранились мебель и бытовые мелочи, вроде будильника и кофемолки, их показывают туристам. Сохранилась комнатка на чердаке – непритязательное на вид место силы, откуда взмыл жаворонок немалого литературного таланта (аутентичные обои закрыты плексигласом, так как слишком много охотников отодрать кусочек на память). А похоронена Кэсер далеко от этих мест, в Нью-Гэмпшире. Для надписи на могильном камне выбраны слова из «Моей Антонии», описывающие первую встречу с прерией: «Это и есть счастье: раствориться в чем-то огромном и Вечном».
Татьяна Венедиктова,доктор филологических наук,профессор филологического факультета МГУ им. М.В. ЛомоносоваЧасть I. Друзья детства
I
Доктор Говард Арчи только-только вернулся после партии в бильярд с евреем-портным и двумя коммивояжерами, которым привелось заночевать в Мунстоуне. Клиника располагалась в здании, которое называлось Дьюк-Блок, на втором этаже, над аптекой. Ларри, слуга доктора, предусмотрительно зажег верхний свет в приемной и двойную лампу с зеленым абажуром на столе в кабинете. Слюдяные стенки угольной жаровни светились, и в кабинете было так жарко, что доктор, придя, сразу открыл дверь в смежную комнату – маленькую неотапливаемую операционную. Чопорная обстановка приемной с ковром на полу отчасти напоминала провинциальные гостиные. В кабинете полы были истертые, некрашеные, но в целом он выглядел уютно, особенно зимой. Письменный стол – большой, сработанный на совесть; бумаги на нем лежали аккуратными стопками, придавленные стеклянными пресс-папье. За печкой стоял большой книжный шкаф, от пола до потолка, с двумя застекленными дверцами, заполненный разноразмерными и разноцветными книгами по медицине. Самую верхнюю полку занимал длинный ряд, тридцать-сорок томов в одинаковых темных картонных переплетах с мраморным узором и дерматиновыми корешками.
В Новой Англии врачи обычно пожилые, а вот в маленьких городках Колорадо четверть века назад врачи, как правило, были молоды. Доктору Арчи едва исполнилось тридцать. Он был высокий, с массивными, будто негнущимися плечами и большой головой красивой формы. В целом он выглядел импозантно – во всяком случае, для тех мест.
Было что-то необычное в том, как его рыжевато-каштановые волосы, аккуратно разделенные на боковой пробор, густо падали на лоб. Нос у него был прямой и толстый, глаза умные. Он носил кудрявые рыжеватые усы и эспаньолку, аккуратно подстриженную, придававшую ему некоторое сходство с портретами Наполеона III. Кисти рук, крупные и тщательно ухоженные, но грубоватой формы, обросли с тыльной стороны курчавой рыжей шерстью. Доктор ходил в диагоналевом синем шерстяном костюме. Коммивояжеры с первого взгляда узнавали, что костюм пошит портным в Денвере. Доктор всегда хорошо одевался.
Доктор Арчи прибавил огня в лампе и уселся в крутящееся кресло перед столом. Он сидел неспокойно, барабаня пальцами по коленям, и оглядывался вокруг, словно скучая. Он поглядел на часы, потом достал из кармана небольшую связку ключей, отделил один ключ и осмотрел его. Едва заметная презрительная улыбка играла на губах доктора, но глаза оставались задумчивыми. За дверью, ведущей в прихожую, висел тулуп из шкуры бизона, который доктор надевал в поездках. Тулуп прикрывал запертый шкафчик. Доктор машинально открыл его, отпихнув ногой кучу грязных калош. В шкафчике на полках стояли стаканы для виски, графины, лимоны, сахар и горький бальзам. В пустой гулкой прихожей за дверью послышались шаги, и доктор снова закрыл шкафчик, защелкнув йельский замок. Дверь приемной отворилась, через нее прошел мужчина и направился в консультационную.
– Добрый вечер, мистер Кронборг, – беспечно сказал доктор. – Садитесь.
Гость был высокий, худосочный, жидкая каштановая бородка подернута сединой. На нем был сюртук, широкополая черная шляпа, белый линоновый шейный платок и очки в стальной оправе. По тому, как он приподнял полы сюртука и сел, было видно, что это человек с большими претензиями и сознанием собственной важности.
– Добрый вечер, доктор. Не пройдете ли со мной? Я полагаю, что у миссис Кронборг сегодня вечером возникнет нужда в ваших услугах.
Он говорил с глубокой серьезностью и почему-то с легким замешательством.
– Нужно торопиться? – спросил доктор через плечо, выходя в операционную.
Мистер Кронборг кашлянул, прикрыв рот ладонью, и сдвинул брови. Было видно, что он вот-вот расплывется в глупой восторженной улыбке. Он сдерживался только благодаря самоконтролю, приобретенному годами чтения проповедей с амвона.
– Я полагаю, лучше идти немедленно. Миссис Кронборг будет спокойнее в вашем присутствии. Она страдает уже некоторое время.
Доктор вернулся с черным саквояжем и бросил его на стол. Написал распоряжения слуге на рецептурном бланке и натянул тулуп.
– Я готов, – объявил он и потушил лампу.
Мистер Кронборг поднялся, и вдвоем они прошли через пустую приемную, спустились по лестнице и вышли на улицу. В аптеке на первом этаже было темно, а салун в соседнем доме как раз закрывался. Больше на главной улице не светилось ни одно окно.
По обе стороны проезжей части и на внешнем краю дощатого тротуара снег сгребли в брустверы. Городок был маленький и черный, словно сплющенный, приглушенный и почти задушенный слоем снега. Над головой сияли величественные звезды. Их невозможно было не заметить. Воздух был такой прозрачный, что белые песчаные барханы к востоку от Мунстоуна мягко поблескивали. Следуя за преподобным мистером Кронборгом по узкому тротуару мимо темных спящих домишек, доктор поднял глаза на сияние ночи и тихо присвистнул. По-видимому, люди и впрямь слишком глупы; как будто в такую ночь нельзя придумать занятие лучше девятичасового сна или помощи миссис Кронборг в задаче, с которой она восхитительно справлялась и без посторонней помощи. Доктор пожалел, что не поехал в Денвер послушать, как Фэй Темплтон поет «Качели». Потом вспомнил, что к этой семье у него все-таки есть и свой интерес. Путники свернули на очередную улицу и увидели перед собой освещенные окна: низкий дом с мезонином, с пристроенным справа флигелем, а на задворках – кухней. Казалось, что всё в этом доме чуточку косо: и скаты крыш, и окна, и двери. Подходя к воротам, Питер Кронборг ускорил шаг. Он покашливал, словно готовясь читать проповедь, и этот кашель раздражал доктора. «Будто на кафедру залез», – подумал он, стащил перчатку и пошарил в кармане жилета.
– Возьмите пастилку, Кронборг. Мне их присылают как образцы. Очень хороши, если в горле дерет.
– Ах, благодарю вас, благодарю вас. Я несколько спешил. Пренебрег надеть калоши. Вот мы и прибыли, доктор. – Кронборг открыл парадную дверь, явно счастливый, что оказался дома.
В передней было темно и холодно; на вешалке висело удивительное количество детских шляпок, кепок и плащей. Они также образовали ворох на столе под вешалкой. Под столом валялись кучей калоши и ботики. Пока доктор вешал тулуп и шапку, Питер Кронборг открыл дверь в освещенную гостиную; на пришедших пахнуло душным горячим воздухом с запахом подогретой фланели.
* * *В три часа ночи доктор Арчи в гостиной надевал запонки и пиджак – спальни для гостей в этом доме не было. Над седьмым ребенком Питера Кронборга, мальчиком, суетилась и ворковала его тетя. Миссис Кронборг уснула, а доктор собирался домой. Но сначала хотел поговорить с Кронборгом, который, уже без пальто и весь трепещущий, подсыпал уголь в печку на кухне. Проходя через столовую, доктор замер и прислушался. В одной из спален пристройки, которая сейчас находилась слева, кто-то быстро, тяжело дышал. Доктор подошел к кухонной двери.
– Кто-то из детей болеет? – спросил он, кивая на перегородку.
Кронборг повесил чапельник, которым приподнимал конфорку печи, и отряхнул пальцы от угольной пыли.
– Это, должно быть, Тея. Я собирался вас попросить на нее взглянуть. У нее крупозная простуда. Но я отвлекся и… Миссис Кронборг отлично справилась, а, доктор? Я полагаю, мало кто из ваших больных может похвастаться такой конституцией.
– О да. Она создана для материнства.
Доктор взял лампу с кухонного стола и без церемоний отправился в пристройку. Два пухлых маленьких мальчика спали в двойной кровати, натянув одеяла на носы и поджав пятки. Рядом на узкой кровати лежала девочка одиннадцати лет. Сна у нее не было ни в одном глазу. По подушке стелились две соломенные косички. Лицо побагровело, глаза горели.
Доктор закрыл за собой дверь.
– Сильно захворала, а, Тея? – спросил он, вытаскивая градусник. – Что же ты не позвала кого-нибудь?
Она смотрела на него жадно и влюбленно.
– Я так и знала, что вы здесь, – выговорила она, в перерывах между словами быстро втягивая воздух. – У нас новый ребеночек, да? Кто?
– «Кто»? – повторил доктор.
– Братик или сестричка?
Он улыбнулся и присел на краешек кровати.
– Брат, – сказал он, беря руку девочки. – Открой рот.
– Это хорошо, с братьями меньше хлопот, – пробормотала она, и доктор вставил ей градусник под язык.
– Теперь помолчи, я буду считать. – Доктор Арчи взял девочку за руку и достал часы. Замерив пульс, он бережно спрятал ее руку опять под одеяло, подошел к одному из двух окон – оба были плотно заперты – и чуточку приподнял раму. Потянулся вверх и провел пальцами по холодной голой стене.
– Не вылезай из-под одеял, я через минутку вернусь.
Он склонился с термометром над стеклянной лампой. Подмигнул девочке с порога и закрыл дверь.
Питер Кронборг сидел в комнате у жены, держа сверток – новорожденного сына. Бодрое сознание собственной важности, бородка и очки проповедника и даже то, что он без сюртука, раздражало доктора. Он поманил Кронборга в гостиную и строго сказал:
– Ваша дочка очень больна. Почему вы меня раньше не позвали? Это воспаление легких, и наверняка не сегодня началось. Будьте добры, положите куда-нибудь младенца и помогите мне. Надо устроить ей постель здесь, в гостиной. Ей нужно быть в теплой комнате и лежать тихо. И других детей к ней не пускайте. Вот, я знаю, эта штука открывается. – И доктор откинул спинку обитого ковром дивана. – Мы можем приподнять матрас и прямо на нем отнести девочку сюда, чтобы ей не вставать лишний раз.
Кронборг моментально проникся тревогой. Вдвоем с доктором они взяли матрас и отнесли больную девочку в гостиную.
– Кронборг, мне нужно сходить к себе и принести лекарство. Аптека уже закрыта. Следите, чтобы Тея не сбрасывала одеяло. Я скоро вернусь. Помешайте в печке и подбросьте угля, только не слишком много – я к тому, чтобы он сразу занялся. Еще найдите мне старую простыню и положите ее к печке греться.
Доктор схватил тулуп и торопливо вышел на темную улицу. Городок еще спал, и холод был ужасный. Усталый и замерзший доктор находился в немилосердном расположении духа.
– Подумать только! – бормотал он. – В его-то годы и быть таким ослом! Седьмой ребенок! А о девочке и думать не думает. Старый дурак! Младенец как-нибудь сам вылез бы на белый свет – они это умеют. А вот такая милая малютка – она стоит целого выводка. Откуда что взялось, как говорится…
Он вошел в Дьюк-Блок и взбежал по лестнице на второй этаж, к себе в клинику.
Тея Кронборг тем временем удивлялась, отчего это вдруг очутилась в гостиной. Здесь разрешалось ночевать только гостям, обычно заезжим проповедникам. Она пережила несколько минут растерянности, когда не видела ничего, а потом пришла в восторг, поняв, что вот-вот должно произойти что-то необычное и приятное, и разглядев все вокруг в красном свете раскаленных слюдяных боков печки: никелированные детали самой печки, картины на стенах, которые казались девочке очень красивыми, цветы на брюссельском ковре, «Ежедневные этюды» Черни, открытые на пианино. Тея на время забыла даже о новорожденном братике.
Она услышала, что открылась входная дверь, и догадалась, что приятное, которое должно случиться, – это сам доктор Арчи. Он вошел и стал греть руки у печи. Потом повернулся к девочке, и она, слабая, бросилась к нему, наполовину выпав из кровати. Не поймай ее доктор, она бы упала на пол. Доктор дал ей лекарство и ушел за какой-то нуждой на кухню. Тея задремала и даже перестала сознавать, что он здесь. Когда она снова открыла глаза, он стоял на коленях перед печкой, размазывая большой ложкой по белой тряпке что-то темное и липкое; может быть, тесто? Потом Тея почувствовала, что доктор снимает с нее ночную рубашку. Он обернул ей грудь горячим компрессом. Еще обнаружились какие-то лямки, которые доктор пристроил ей на плечи. Затем он достал иголку с ниткой и принялся зашивать девочку в тряпичную сбрую. Это показалось Тее ужасно странным, она решила, что, видимо, спит, и сдалась сну.
С момента возвращения доктора каждый вздох давался Тее со стоном, но она сама этого не осознавала. Она не чувствовала, что ей очень больно. В редкие минуты, когда Тея вообще приходила в сознание, она была словно отделена от тела, будто сидела сверху на пианино или на висячей лампе и смотрела, как доктор зашивает ее в кокон. Ощущение было поразительным и не насыщающим, как сон. Ей хотелось проснуться и посмотреть, что происходит на самом деле.