Песня жаворонка

IX

Мистер Кронборг считал Тею одаренным ребенком; но он всех своих детей считал одаренными. Если кто-нибудь из деловых людей города замечал, что «девочка-то у вас умненькая», проповедник соглашался и тут же начинал рассказывать, какой сметливый предприниматель его сын Гас, или что его Чарли – прирожденный электрик и протянул телефонную линию от дома в кабинет проповедника на задах церкви.

Миссис Кронборг наблюдала за дочерью внимательно. Она считала Тею интереснее других своих детей и воспринимала серьезнее, не задумываясь особо о причинах. Других детей приходилось направлять, руководить ими, пресекать конфликты. Чарли и Гас иногда зарились на одну и ту же вещь и ссорились из-за этого. Анна часто требовала от старших братьев ни с чем не сообразных услуг: сидеть заполночь, чтобы привести ее с вечеринки, если парень, вызвавшийся ее проводить, ей не нравился; или после целого дня тяжелой работы гнать лошадей за двенадцать миль, на ранчо, зимней ночью, чтобы отвезти ее на танцы. Гуннару порой надоедали его одежки, или ходули, или санки, и он пытался отобрать такую же вещь у Акселя. Но Тея еще малышкой знала, что к чему. Она ни у кого не путалась под ногами, и с ней легко было справляться, если только к ней не лезли другие дети. Тогда и впрямь доходило до беды: у Теи случались приступы ярости, которые беспокоили миссис Кронборг. Она часто говорила другим детям: «Знаете же, что Тею трогать не надо. Она к вам не лезет, и вы к ней не лезьте».

В собственной семье у людей бывают друзья, но редко – обожатели. У Теи, впрочем, обожатель был, точнее – обожательница: ее чокнутая тетка Тилли Кронборг. В странах постарше, где платья, мнения и манеры не так жестко стандартизованы, как на американском западе, бытует поверье, что люди, глупые в поверхностных вещах жизни, особо зорки на то, что лежит в глубине. Старуха, неспособная усвоить, что керосин нельзя ставить на печку, при этом может уметь непосильное для обычного человека: предсказать судьбу, сделать отсталого ребенка нормальным, свести бородавки или посоветовать снадобье для молодой девушки, впавшей в меланхолию. Сознание Тилли работало как удивительная машина: когда Тилли не спала, машинка крутилась как бешеная, словно идя вразнос, а когда спала, то видела безумные сны. Но она обладала могучей интуицией. Она знала, например, что Тея не такая, как другие Кронборги, хоть и они весьма достойные люди. Романтическое воображение Тилли прозревало для племянницы удивительную судьбу. Пока Тилли подметала, гладила или со страшной силой вертела мороженицу, она часто придумывала очередное блестящее будущее для Теи, обычно на основе последнего прочитанного романа.

Тилли нажила своей племяннице врагов среди прихожан, потому что на швейном кружке или на церковном ужине могла безудержно хвастаться ею, чванливо задирая нос, словно «чудесность» Теи была общепризнанным фактом в городе, подобно скупости миссис Арчи или двуличию миссис Конюшни Джонсон. Горожане заявляли, что разглагольствования Тилли на эту тему надоедают.

Тилли состояла в театральном кружке, который раз в год представлял в Мунстоунском оперном театре новую постановку: пьесу вроде «В полосе прибоя»[27] или «Ветеран 1812 года»[28]. Тилли играла характерные роли: кокетливой старой девы или злобной интриганки. Роли она разучивала дома, на чердаке. Зубря слова, она вербовала Гуннара или Анну подержать книгу; но позже, когда начинала «произносить с выражением», как сама это называла, очень робко просила о том же одолжении Тею. Та обычно – хотя не всегда – соглашалась. Мать сказала, что раз Тея пользуется таким авторитетом у Тилли, то окажет услугу семье, уговорив тетку выступать потише и «по возможности не делать из себя посмешище». Тея сидела в изножье кровати Тилли, поджав под себя ноги, и созерцала текст дурацкой пьесы. И время от времени говорила: «Я не очень понимаю, для чего ты делаешь тут вот так» или «Зачем ты берешь так высоко? Такой голос гораздо хуже слышно в зале».

– Не знаю, отчего это Тея так терпелива с Тилли, – не единожды замечала миссис Кронборг в разговорах с мужем. – Она далеко не так терпима к большинству людей, но для Тилли у нее как будто безграничные запасы терпения.

Когда постановка шла в театре, Тилли вечно уговаривала Тею пойти с ней за кулисы и помочь гримироваться. Тея не любила этого, но всегда приходила. В обожании Тилли было что-то такое, чему Тея не могла противостоять. Изо всех странностей своей семьи Тея больше всего на свете стыдилась теткиных «представлений» и все же каждый раз позволяла себя уговорить. В этих случаях она просто была беспомощна перед Тилли. Она сама не знала почему, но факт оставался фактом. У нее в сердце была какая-то струна, на которой Тилли умела играть: чувство долга, связанное со злосчастными сценическими амбициями тетки. Точно так же владельцы городских салунов ощущали ответственность за Испанца Джонни.

Тилли страшно гордилась театральным кружком, и он в значительной степени держался на ее энтузиазме. Здоровая или больная, она пунктуально являлась на репетиции и вечно уговаривала молодых людей, несерьезно относившихся к делу, «прекратить дурачество и начинать уже». Молодые люди – банковские клерки, продавцы из лавок, страховые агенты – разыгрывали Тилли, смеялись над ней и часто издевательски спорили, кто будет провожать ее домой, но при этом зачастую ходили на утомительные репетиции, только чтобы сделать ей приятное. Они были добрые ребята.

Режиссером театра и заведующим постановочной частью был молодой Аппинг, ювелир, тот самый, который выписывал для Теи ноты. Ему едва исполнилось тридцать, но он успел перепробовать полдюжины профессий и даже побывал скрипачом в оперной труппе Эндрюса, тогда хорошо известной в мелких городках Колорадо и Небраски.

Благодаря одному неразумному поступку Тилли чуть не утратила авторитет в театральном кружке. Там решили ставить пьесу «Барабанщик из Шайло»[29]. Весьма амбициозное начинание, поскольку для такой постановки требовалось огромное количество статистов и сложные декорации для акта, действие которого проходит в Андерсонвильской тюрьме. В отсутствие Тилли члены кружка обсуждали, кому дать роль барабанщика. Это должен быть очень молодой актер, а деревенские мальчики в таком возрасте неуклюжи, стеснительны и плохо запоминают слова. Роль большая, и ясно, что ее следует поручить девочке. Кое-кто из членов кружка рекомендовал Тею Кронборг, другие – Лили Фишер. Сторонники Лили настаивали, что она гораздо красивее Теи и у нее, в отличие от Теи, чрезвычайно милый характер. С этим никто не спорил. Но Лили совершенно не походила на мальчика и к тому же все песни пела одинаково, а все роли исполняла на один манер. Глупая улыбка Лили пользовалась успехом, но, кажется, не совсем подходила для героического юного барабанщика.

Аппинг как режиссер-постановщик побеседовал со всеми по отдельности.

– Лили отлично может играть девочек, – настаивал он, – но для этой роли нужен характер с перцем. У Теи и голос подходящий. Когда она споет «Прямо перед битвой, мама», это будет фурор.

Обсудив вопрос в кулуарах, члены клуба объявили свое решение Тилли на первой официальной встрече, когда распределяли роли. Они ожидали, что Тилли будет на седьмом небе от счастья, но она явно смутилась и резко ответила:

– К сожалению, у Теи нет на это времени. Она вечно занята музыкой. Видно, вам придется пригласить кого-нибудь еще.

Кружок поднял брови. Кое-кто из друзей Лили Фишер многозначительно кашлянул. Мистер Аппинг покраснел. Плотная женщина, которая всегда играла оскорбленных жен, указала Тилли, что для ее племянницы это отличная возможность блеснуть талантами. Она говорила очень снисходительно.

Тилли запрокинула голову и расхохоталась. Когда она смеялась, а не хихикала, в ее смехе было что-то резкое, дикое:

– О, как я погляжу, Тее некогда блистать. Ее время блистать еще не пришло, но, когда придет, мы все только рот раскроем. Нечего и просить ее взяться за эту роль. Она только нос отворотит. Я думаю, в Денверском драматическом обществе были бы рады ее заполучить, если б могли.

Члены кружка разбились на группы, выражая друг другу свое изумление. Конечно, все шведы спесивы, но, даже если сложить вместе всю спесь всех шведов на свете, трудно поверить, что она достигла бы такой степени. Они по секрету сказали друг другу, что Тилли «самую малость „того“ во всем, что касается племянницы», и согласились, что лучше ее не перевозбуждать. После этого Тилли еще долго встречала холодный прием на репетициях, а Тея обзавелась новой партией врагов, сама того не подозревая.

X

Вунш, старый Фриц и Испанец Джонни праздновали Рождество вместе так усердно, что назавтра Вунш не смог дать Тее урок. В середине каникулярной недели Тея пошла к Колерам сквозь красивейшую метель из мягчайших снежных хлопьев. Воздух был нежного сизого оттенка, наподобие перьев голубей, живущих в голубятне на столбе в саду у Колеров. Песчаные холмы глядели тускло и сонно. В тамарисковую изгородь набился снег, словно ее всю усыпали белые лепестки. Когда Тея открыла калитку, старая миссис Колер в старых сапогах как раз выходила с птичьего двора, неся в фартуке пять свежих яиц. Она подозвала Тею и гордо показала ей яйцо бентамки. Бентамские куры миссис Колер неслись не очень охотно, и хозяйка всегда радовалась, когда они делали хоть маленькое усилие. Она провела Тею в гостиную, где было очень тепло и пахло едой, принесла целую тарелку маленьких рождественских пирожных по освященному веками рецепту и поставила перед Теей, пока та согревала ноги у печки. Затем миссис Колер пошла к двери, ведущей с кухни на лестницу, и позвала:

– Герр Вунш! Герр Вунш!

По лестнице спустился Вунш в старой стеганой куртке с бархатным воротником. Коричневый шелк так истерся, что набивка лезла отовсюду. Войдя, учитель постарался не встречаться взглядом с Теей, только молча кивнул ей и указал на табурет у пианино. Сегодня учитель не так настаивал на гаммах, как обычно, и сидел апатичный и рассеянный, пока Тея играла маленькую сонату Моцарта, которую сейчас разучивала. Казалось, что веки у герра Вунша сильно отяжелели, и он все время обтирал их новым шелковым платком из набора, который миссис Колер подарила ему на Рождество. Когда урок кончился, учитель, похоже, не собирался болтать с Теей, но она не торопилась слезать с табурета. Она взяла с крышки пианино потрепанные ноты, которые раньше сама туда отложила, сняв с пюпитра, когда села играть. Это было очень старое лейпцигское издание «Орфея» Глюка. Тея с любопытством принялась его листать.

– Это хорошая музыка? – спросила она.

– Это самая прекрасная опера из всех когда-либо написанных, – торжественно объявил Вунш. – Ты знаешь эту историю, а? Как у Орфея умерла жена и он спустился за ней в преисподнюю?

– О да, знаю. Я только не знала, что об этом есть опера. А ее до сих пор исполняют?

– Aber ja[30]! Еще бы! Хочешь попробовать? Смотри. – Он стащил Тею с табуретки и сел за пианино сам. Перелистал до третьего акта и протянул ей ноты: – Послушай, я поиграю, а ты улавливай rhythmus. Ein, zwei, drei, vier[31].

Он сыграл всю жалобу Орфея, потом с пробуждающимся интересом засучил рукава и кивнул Тее:

– А теперь vom blatt, mit mir[32]:

Вунш спел арию с большим чувством. Видно было, что она близка его сердцу.

– Noch einmal[34], теперь ты одна.

Он сыграл вступительные такты, потом яростно закивал ей, и она запела:

Когда она закончила, Вунш снова кивнул, пробормотал schön и тихо доиграл аккомпанемент. Уронил руки на колени и поглядел на Тею:

– Совершенно прекрасно, а? Другой такой прекрасной мелодии нет во всем мире. Можешь взять книгу на неделю и выучить что-нибудь, чтобы провести время. Это никогда не помешает знать, никогда. Euridice, Eu-ri-di-ce, weh dass ich auf Erden bin![35], – тихо пропел он, играя мелодию правой рукой.

Тея начала перелистывать третий акт, остановилась и сердито скривилась на какой-то пассаж. Старик немец с любопытством наблюдал за ней мутными глазами:

– Зачем у тебя immer[36] такой вид, a? Ты видишь что-нибудь, что, может быть, немножко трудно, и делаешь такое лицо, как будто это твой враг.

Тея обеспокоенно засмеялась:

– Ну да, ведь трудности – это наши враги, разве нет? Если их приходится побеждать?

Вунш склонил голову, а потом вздернул ее, словно бодая воздух.

– Вовсе нет! Никоим образом. – Он забрал ноты у Теи и заглянул в них. – Да, это местами непросто, вот здесь. Это старая книга. Мне кажется, ее так больше не печатают. Может быть, этот пассаж пропускают. Только одна женщина умела его хорошо петь.

Тея недоуменно поглядела на него.

Вунш продолжал:

– Видишь ли, эта партия для альта написана. Ее должна женщина петь, и только одна женщина на свете могла это место хорошо петь. Ты понимаешь? Только одна!

Он бросил на Тею быстрый взгляд и назидательно покачал у нее перед глазами красным указательным пальцем.

Тея смотрела на палец, как загипнотизированная.

– Только одна? – спросила она, затаив дыхание. Кисти рук, свисающих по бокам, резко сжимались в кулаки и разжимались.

Вунш кивнул, все так же держа у нее перед глазами указующий перст. Наконец он уронил руку, и на лице у него отразилось удовлетворение.

– Она была очень великая?

Вунш кивнул.

– Она была красивая?

– Aber gar nicht! Вовсе нет. Она была безобразна: большой рот, большие зубы, никакой фигуры, здесь вообще ничего. – Он взмахнул руками перед грудью, очертив роскошный бюст. – Палка, столб! Но голос… Ach! У нее кое-что было здесь. – И он постучал себя пальцем по виску.

Тея внимательно следила за его жестикуляцией:

– Она была немка?

– Нет, Spanisch[37]. – Он опустил глаза и мимолетно нахмурился: – Ach, скажу тебе, она есть похожа на фрау Тельямантес, немножко. Длинное лицо, длинный подбородок, и тоже некрасивая.

– А она давно умерла?

– Умерла? Я думаю, нет. Во всяком случае, я не слышу. Должно быть, она где-нибудь на свете жива. Может быть, в Париже. Но старая, конечно. Я слышал ее, когда был юнец. Теперь она слишком стара, чтобы петь.

– Она была самая великая певица из всех, кого вы слышали?

Вунш серьезно кивнул:

– Именно так. Она была самая… – Подыскивая английское слово, он воздел руку над головой, бесшумно защелкал пальцами и, яростно артикулируя, выговорил: – Künst-ler-isch![38]

От изобилия чувств это слово, казалось, блистало в его поднятой руке.

Вунш поднялся с табуретки и принялся застегивать куртку, готовясь вернуться в свою нетопленую мансарду. Тея неохотно надела пальто и капюшон и отправилась домой.

Позже Вунш поискал ноты и понял, что Тея не забыла прихватить их. Он улыбнулся – расхлябанной, саркастичной улыбкой – и задумчиво потер щетинистый подбородок красными пальцами. Когда в ранних голубых сумерках домой вернулся Фриц, снег уже летел быстрее, миссис Колер на кухне готовила Hasenpfeffer[39], а учитель сидел за пианино, играя Глюка, которого знал наизусть. Старый Фриц тихо разулся за печкой и улегся на диван под своим шедевром. Огненные языки плясали над стенами Москвы. Фриц слушал, а в комнате все темнело, и окна тускнели. Вунш неизменно заканчивал одним и тем же:

Фриц время от времени тихо вздыхал. И у него была своя потерянная Эвридика.

XI

Как-то в субботу, в конце июня, Тея пришла на урок раньше времени. Взгромоздившись на табурет у пианино – старомодный, шаткий, со скрипучим винтом, – она, улыбаясь, покосилась на Вунша:

– Сегодня вы не должны на меня сердиться. У меня день рождения.

– Зо[40]? – Он указал на клавиатуру.

После урока они вышли на улицу и присоединились к миссис Колер, которая попросила Тею прийти сегодня пораньше, чтобы потом задержаться и понюхать цветущие липы. Был один из тех неподвижных дней, напоенных ослепительным светом, когда каждая частица слюды в почве сверкала крохотным зеркальцем и казалось, что блеск равнины внизу сильнее света, падающего сверху. Песчаные гряды, поблескивая золотом, убегали туда, где мираж облизывал их, сияя и исходя паром, как тропическое озеро. Небо казалось голубой лавой, на которой вовек не бывает облаков, бирюзовой чашей, прикрывающей пустыню сверху, будто крышкой. И все же на зеленом лоскутке, возделанном миссис Колер, капала вода, все грядки были политы, а воздух свеж от быстро испаряющейся влаги.

Две симметрично посаженные липы были самыми гордыми деревьями в саду. Они пропитывали воздух благовониями. За каждым поворотом садовых тропинок, куда бы ты ни шел – любоваться на штокрозы, сердцецветы, вьющиеся фиолетовые ипомеи, – сладость аромата поражала, будто впервые, заставляя возвращаться снова и снова. Под округлыми листьями, где висели желтоватые восковые шарики, жужжали стаи диких пчел. Тамариски еще цвели розовым, и цветочные клумбы старались вовсю в честь фестиваля лип. Свежепокрашенная белая голубятня сверкала, и голуби удовлетворенно ворковали, часто слетая попить воды туда, где подтекал бак для полива. Миссис Колер, которая пересаживала маргаритки, пришла, не выпуская совка из рук, и сказала Тее, как той повезло, что ее день рождения выпал на пору цветения лип, и что она должна обязательно пойти и посмотреть, как цветет сладкий горошек. Вунш пошел вместе с ней и в проходе между клумбами взял ее за руку.

– Es flüstern und sprechen die Blumen[41], – пробормотал он. – Ты знаешь это, von[42] Гейне? Im leuchtenden Sommermorgen?[43] – Он посмотрел на Тею сверху вниз и осторожно сжал ей руку.

– Нет, не знаю. Что значит flüstern?

– Flüstern? Шептать. Ты уже должна начинать знать такие вещи. Это необходимо. Сколько есть твоих лет?

– Тринадцать. Я теперь подросток. Но откуда мне знать такие слова? Я знаю только те, что вы говорите на уроке. А в школе немецкому не учат – как мне выучиться?

– Учиться всегда возможно, когда человек хочет. – Слова были категоричны, как всегда, но голос звучал мягко, даже доверительно. – Способ всегда есть. Если когда-нибудь ты собираешься петь, необходимо немецкий язык хорошо знать.

Тея нагнулась сорвать листок розмарина. Откуда Вуншу известен ее секрет, если она не поверяла его даже обоям в своей комнате?

– А я собираюсь? – спросила она, все еще наклонясь.

– Это тебе знать, – холодно ответил Вунш. – Может быть, ты лучше выходишь замуж за какого-нибудь здешнего Якоба и ведешь для него хозяйство? Все от желания зависит.

Тея обожгла его прозрачным, смеющимся взглядом.

– Нет, этого я не хочу. Вы же знаете. – Она мимоходом задела желтоволосой головкой его рукав. – Только как я могу чему-нибудь научиться, если живу здесь? Денвер ужасно далеко.

Отвисшая нижняя губа Вунша иронически скривилась. Потом, словно что-то вспомнив, он заговорил серьезно:

– Все близко и все далеко, смотря насколько сильно хотеть. Мир маленький, люди маленькие, человеческая жизнь маленькая. Есть только одна большая вещь – стремление. И перед ним, когда оно большое, все маленькое. Стремление помогает Колумбу перебраться через океан в маленькой лодочке und so weiter[44]. – Он скривился, взял ученицу за руку и потащил ее к винограднику. – Отныне я больше говорю с тобой по-немецки. А теперь сядь, и по случаю твоего дня рождения я учу тебя одной маленькой песенке. Спрашивай у меня слова, которых еще не знаешь. Итак: Im leuchtenden Sommermorgen…

Тея запоминала быстро, потому что умела слушать внимательно. Через несколько минут она уже могла повторить все восемь строк по памяти. Вунш одобрительно кивнул, и они вернулись из виноградника на солнечный свет. Пока они шагали по усыпанным гравием проходам между клумбами, белые и желтые бабочки сновали в воздухе, а голуби умывали розовые лапки в капающей воде и ворковали хриплыми басами. Снова и снова Вунш заставлял Тею повторять слова:

– Ты увидишь, что это ничего. Если учишь очень много Lieder[45], ты уже знаешь немецкий язык. Weiter, nun[46]. – Он серьезно склонил голову и стал слушать.

Вунш и раньше замечал, что, когда его ученица читала стихи, все равно какие, ее голос совершенно менялся: это уже не был мунстоунский говор. Это было мягкое, богатое контральто, и читала она тихо; чувство слышалось в самом голосе, не подчеркнутое ни ударением, ни изменением тона. Тея повторяла небольшое стихотворение музыкально, как песню, а мольбу цветов произносила еще тише, как и подобает робкой речи растений, и закончила ровным тоном, с намеком на восходящую интонацию. Вунш сказал себе, что это природный голос, испускаемый живым существом помимо и отдельно от языка, подобно шуму ветра в деревьях или лепету ручья.

– Что имеют в виду цветы, когда просят его не быть суровым к их сестре, а? – спросил он, с любопытством глядя на ученицу сверху вниз и морща тускло-красный лоб.

Тея взглянула на него удивленно:

– Наверное, он думает, что они просят его быть нежным с возлюбленной… Или с какой-нибудь другой девушкой, о которой они ему напоминают.

– А почему trauriger, blasser Mann?[48]

Они снова вернулись к винограднику, и Тея нашла солнечное местечко на скамейке, где растянулась во всю длину черепаховая кошка. Тея села, склонилась над кошкой и принялась играть ее усами:

– Наверное, потому что он всю ночь не спал и думал о ней? Может, он из-за этого поднялся так рано.

Вунш пожал плечами:

– Если он уже думает о ней всю ночь, почему ты говоришь, что цветы ему напоминают?

Тея растерянно смотрела на него. Лицо озарилось пониманием, и она улыбнулась, отвечая с готовностью:

– О, я не в этом смысле сказала «напоминают»! Не в том смысле, что он о ней забыл, а они напомнили! Я хотела сказать, что, когда он вышел утром, она показалась ему такой… подобной цветку.

– А до того, как он вышел в сад, какой она ему казалась?

Теперь Тея пожала плечами. Теплая улыбка исчезла. Тея раздраженно подняла брови и устремила взгляд вдаль, на песчаные холмы.

Но Вунш не отставал:

– Почему ты не отвечаешь?

– Потому что выйдет глупо. Вы просто пытаетесь заставить меня говорить всякое. Если задавать слишком много вопросов, это только все портит.

Вунш насмешливо поклонился; его улыбка была сварливой. Вдруг его лицо посерьезнело, даже стало свирепым. Раньше он неуклюже горбился, а теперь выпрямился и сложил руки на груди:

– Но мне нужно знать, понимаешь ли ты некоторые вещи. Некоторым вещам нельзя научить. Если ты не знаешь их в начале, ты не знаешь их в конце. Певец должен с самого начала что-то внутри иметь. Я, может быть, недолго пребываю в этом месте, и я хочу знать. Да. – Он принялся проковыривать каблуком ямку в гравии. – Да, когда тебе еще нет шести лет, ты уже должна это знать. Это начало всех вещей: der Geist, die Phantasie[49]. Это должно во младенце быть, когда он первый раз кричит, как der Rhythmus, или этому в нем никогда не бывать. У тебя уже есть кое-какой голос, и если в начале, когда ты с игрушками, ты знаешь то, что мне не хочешь говорить, тогда ты можешь научиться петь. Может быть.

Вунш забегал взад-вперед по винограднику, потирая ладони. Темный румянец с лица расползался на кожу головы под серо-стальными волосами. Вунш говорил с собой, а не с Теей. О потаенная сила липового цвета!

– О, многому ты можешь научиться! Aber nicht die Americanischen Fräulein[50]. Они не имеют ничего внутри. – И он ударил себя в грудь обоими кулаками. – Они как в тех Märchen[51], лицо с ухмылкой и пустые внутри. Кое-чему они могут научиться, о да, может быть. Но тайна – что делает розу краснеть, небо синеть, человека любить – она in der Brust, in der Brust, und ohne dieses giebt es keine Kunst, giebt es keine Kunst![52]

Он вскинул красную руку и потряс, растопырив пальцы, багровый и запыхавшийся. И ушел из виноградника в дом, не попрощавшись. Такие вспышки пугали самого Вунша. Они всегда предвещали дурное.

Тея забрала ноты и тихо вышла из сада. Она не повернула домой, но забрела в барханы, где цвели опунции и зеленые ящерки играли в догонялки в сверкающем свете. Ее охватило страстное волнение. Она не совсем понимала, о чем говорил Вунш, но в каком-то смысле поняла. Она, конечно, знала, что чем-то отличается от других. Но то, что отличало ее, было больше похоже на дружелюбного духа, чем на часть ее самой. Когда она думала, то как бы обращалась к духу, и он ей отвечал; и в этом обмене мыслями заключалось счастье. Этот неизвестный дух приходил и уходил – Тея не знала как. Иногда она искала его и не могла найти, а потом поднимала глаза от книги, или выходила из дома на улицу, или просыпалась утром, и он был тут как тут – как ей обычно казалось, у нее под щекой или на груди. Что-то вроде теплой уверенности. И когда дух был с ней, все становилось интереснее и прекраснее, даже люди. В присутствии этого спутника она умела вытянуть совершенно чудесное из Испанца Джонни, или Вунша, или доктора Арчи.