Заколодье

Глава 1

Водаводяница, студёная водица. Выплесни холод, застыв стеклом смотровым.

Деревянный ковш поднялся, зачерпнул холодной студёной воды из кадки и плеснул её в пустое пространство.

Вода одним большим массивом взлетела и застыла на мгновение, затем капельки стали разбегаться в стороны, растягивая водяное полотно в воздушном пространстве. Когда получился идеальный квадрат, вода открыла глаза и проговорила:

— Приказывай!

— Покажи мне мир! — Пространство разрезал повелительный женский голос.

По водяному пространству пошла рябь, вода отразила многолюдный город. Высокие здания упирались в небеса, повозки ездили самостоятельно, люди одеты необычно. Ритм жизни был необычайно быстр. Они забыли всё: кто они, зачем рождались и для чего жили. Они не давали света миру, и мир был сер и безрадостен. Он не искрился цветами сущего, и люди были серы и безлики.

— Зачем они живут? Какая у них цель? — спросил повелительный женский голос.

— Живут, чтобы жить. А цель?.. — Вода замолчала, пространство приняло тишину. А потом пространство разорвалось речью: — Одни просто глубоко спят, другие порабощены, третьи выросли в этом мире и вскормлены им, поэтому другого мира не знают.

— Странно. Как можно забыть всё? А корни, род, предки? Разве они не говорят с ними?

— Разговаривают, — ответила вода. — Да, люди их не слышат.

Здесь вода пожелала добавить ещё цитату уже от себя, но пространство разрезал повелительный окрик:

— Довольно!

Капельки быстро побежали, и всё водное пространство, свернувшись, обрушилось водопадом в подставленный ковш.

Быстрые тихие шаги засеменили к двери, петли скрипнули, и во двор вышла ладная девушка со смешливыми глазами и ямочками на щеках. Она пробежала по мягкой траве двора в дальний угол, остановилась перед кустом папоротника. Приговаривая, вылила воду в корни папоротника:

— Прими, матьземля, то, что зло отбрось, то, что добро — забери.

Когда ковш опустел, девица повернулась и подошла к кадке, которая стояла на углу дома: там была собрана дождевая вода. Зачерпнув этой водицы, она ополоснула ковш и поставила его на солнышко сушиться.

Калитка скрипнула, во дворе появился высокий, тощий парень: густые брови нависали над его мрачными глазами. Он застыл недалеко от калитки, нерешительно мня шапку в руках. У девушки в глазах появились искорки озорства.

— Чего тебе, Фрол? Почиститься пришёл?

Молодой человек опустил глаза, продолжая мяться. Набравшись смелости, он решил ответить, но тут встряла хозяйка:

— Ну, иди, садись.

Парень подошёл к поставленной табуретке, сел и опустил голову. Хозяйка дома опустила руку на его голову и тихо начала чтото шептать, затем зачерпнула дождевой воды и вылила на голову. Фрол отряхнул голову, встал, поклонился и остался стоять на месте. Хозяйка вымыла ковш и поставила на место, потом повернулась. Увидев, что мужчина стоит и смотрит на неё, спросила:

— Чего тебе ещё, Фрол?

— Благодарствую, Василиса. Но я пришёл не за чисткой, — и он опять опустил глаза.

— А зачем же ты пришёл? — Голос девушки звучал озорно и звонко. Она подбоченилась и весело смотрела на Фрола.

Тот, переборов свою нерешительность, подошёл к ней. Неловко покопавшись за пазухой, протянул ей руку. На его ладони лежала маленькая хлебная птичка. После мимолётного взгляда на руку из глаз Василисы растаял смех и озорство; вместо этого в них появилась злость. Глаза потемнели и из васильковых превратились в тёмнофиолетовые, тёмнорусые брови сдвинулись к переносице, а пухлые губы сжались в напряжённую линию.

— Что это ты опять надумал, неразумный? — От голоса хозяйки дома стало холодно. — Я же тебе неоднократно говорила, что не ровня я тебе, не ровня!

Но парень оказался упрямым. Он поднял на Василису тяжёлый взгляд и загородил дорогу, когда она попыталась обойти его.

— Не упрямься, Василиса. Ровня, не ровня, а моей ты будешь. — Взгляд парня говорил, что он недоброе задумал. — Не отдам я тебя никому! — сипло закончил он.

— Ты не в себе, Фрол. Не было между нами «уговорки», я свободна в своей жизни. А теперь дай мне пройти.

Но Фрол не сдвинулся с места; в его глазах появилась ещё большая решимость. Но девушку это не испугало, она лишь усмехнулась.

— Не тягаться тебе со мной, — мягко сказала Василиса. — Иди с Богом.

Но вместо этого Фрол схватил правой рукой Василису за стан, а левой попытался раскрыть мешок.

Василиса всплеснула руками, и Фрол отлетел в сторону. Она резко развернулась, длинная толстая коса переметнулась на грудь. Её глаза опять приобрели тёмнофиолетовый цвет.

— Зря ты это затеял, Фрол, зря. Не подойти теперь тебе ни ко мне, ни к моему дому. Поди прочь.

Неведомая сила подняла молодого человека с земли, закрутила и выбросила за калитку. Он упал возле лужи от недавнего дождя. Случайно взглянув в воду, он увидел у виска молнию. Метку эту ставили отчуждённым людям. Они жили в деревне, но остальные сторонились их. Это не были преступники — это были люди, оступившиеся, но не утратившие свою человеческую природу. Некоторые из них осознавали свой поступок — тогда метка уходила, и жизнь налаживалась. Другие так и проживали свою жизнь бобылём, не признавая ничего. А были такие, которые отягощали свою жизнь, идя всё время вниз по тропе жизни.

Каждый может оступиться, но не каждый может это признать.

Василиса пригладила волосы, зашла в дом, схватила корзинку, стоявшую в сенях, и опять выскочила на улицу. К этому моменту Фрол уже исчез. Девушка, выйдя за калитку, отправилась в лес.

Первозданная поверхность морской воды была нарушена сегодня телами «дикарей». Наша дружная компания с воплями и криками бросилась в мелкие глубины черноморского побережья Анапы. Золотой берег принял нас как своих родных обитателей.

Но не все были настолько легкомысленными: мой палец левой ноги скептически опустился в воду и дёрнулся обратно. Расстелив «подстилку» возле самой кромки воды, я опустил свою пятую точку и устремил взгляд на «дикарей». Трое девушек и двое парней бесились, как милые дети, в водной стихии.

— Эй, магнедоучка, иди к нам! — закричал Макс, падая в воду. Я лишь улыбнулся и покачал головой.

— Почему тебя зовут магнедоучка? — Тихий шелестящий голос прозвучал сзади. Я дёрнулся и обернулся.

Пожилой мужчина сидел на камне. Его белоснежные одежды отражали солнечный свет. Внимательный взгляд упёрся в горизонт моря.

— Молодость всегда прекрасна, не правда ли? — Мужчина перевёл взгляд на меня. Мой кивок подтвердил, что слух хорошо работает.

— Молодость — это начало пути или же её завершение? Как ты считаешь? — У меня пересохло в горле. Мужчина подал бутылку с водой. Я жадно припал к ней. Мужчина терпеливо ждал. Надо было чтото ответить.

— Я никогда не задумывался над этим вопросом, — взгляд мужчины требовал конкретного ответа. — Для каждого, наверно, поразному.

— Хм.

— А ты как считаешь: твой путь только начат или уже заканчивается? — Взгляд мужчины опять упёрся в горизонт. У меня опять пересохло в горле — вот незадача ведь.

— Я? Я его продолжаю.

Меня отвлекли крики ребят: они всё ещё резвились в воде. А когда я повернулся, мужчины уже не было. Как странно — словно призрак приходил.

Глава 2

Тишина коридора поглощала тихие шуршащие шаги. Старец шёл не спеша. Его белые одежды были единственным светлым пятном. Коридор сделал поворот. Вдалеке дёрнулся быстрый огонёк свечи, в глазах старца промелькнула улыбка. Коридор вильнул и начал резко спускаться; пахнуло сыростью. Ещё один поворот — и коридор стал повышаться. Вдали показался призрачный свет. Ещё немного — и старец вышел на площадку, окружённую лесом.

Вековые деревья упирались в высокое голубое небо, они как будто его держали своими верхушками. Внизу просачивались солнечные лучи, делая пространство полосатым.

На площадке стоял Глава Совета и внимательно наблюдал за движением света. Мирослав подошёл и стал тихо рядом.

— Посмотри, какая первозданность плетения, — на ладонь легло пятнышко света. — Превосходно, не правда ли? — восторженные глаза посмотрели на старца.

— Ты всё такой же. Хоть уже волосы побелели и одежды стали просторны, — глаза стали смеяться.

— Нарушение протокола строго наказывается, — голос прозвучал холодно. Старец поёжился.

— Моё упущение, — светлое пятнышко слетело с ладони.

— Ты быстро вернулся? Неужели всё завершил?

— Не всё, но основное — да.

— Вот так, — бровь удивлённо взлетела вверх. Старец переместился и опустился в парящее кресло, приготовился слушать.

— Я нашёл его.

— Ты уверен? Он — это он?

— Уверен!

— Замечательно! Только вот это уже тринадцатый, про которого ты так с уверенностью говоришь.

— В любом деле есть свои неудачи.

— Дада, конечно. Но маленький нюанс. Наше с тобой дело длится уже не один век. Но что такое время…

Он протянул руку в сторону — на ладонь опустилась бабочка. Она была маленькой, полупрозрачной; казалось, её природа — свет.

— Прекрасное создание, правда, Мирослав? Божье творение.

— Да. Бог всегда творит совершенство.

— Как ты думаешь, у неё много времени?

— Думаю, что нет.

— С чего ты взял?

— Бабочки живут день — это много.

— Нет. Совсем нет. Это миг. Ведь так?

— Ты прав. Для тебя это миг. Ты и не замечаешь, как проходит день. Он заполнен событиями, ты не ощущаешь движение времени. Но вот прохождение года или десятилетия ты уже ощущаешь, ведь это большой промежуток твоей жизни. Не правда ли?

— Ты прав. Это так.

— Всё это ощущает бабочка в течение одного дня. Для тебя день — это миг. А для неё — целая полноценная жизнь.

— Наша задача затянулась. Мы, как эта бабочка, проживаем свою миссию, зациклено, день за днём, не достигая цели. Мы не видим очевидных деталей, из которых она складывается.

Мирослав сел в другое кресло напротив, протянул ладонь. Прозрачная бабочка перепорхнула к нему. Он поднёс руку ближе к глазам и стал рассматривать.

Бабочка была прекрасна. Её крылья были тонки и прозрачны; свет, попадая на них, преломлялся, окрашивая их в разные цвета. Мгновение — и она вспорхнула, исчезла в пространстве.

— Ты прав: время для всех течёт неоднозначно. И мы действительно затянули миссию. Если этот парень опять провал, то я ухожу. Не хватает понимания и внутреннего зрения.

Глава Совета внимательно посмотрел на своего товарища, вздохнул и ответил:

— Что ж, твоё решение похвально и достойно уважения. Я принимаю его. Если парень, которого ты нашёл, — не тот, ты пойдёшь странником.

Площадка опустела.

Дождь лил уже третьи сутки. Василиса с тоской смотрела в окно. «Природа сердится», — всегда говорила её бабка. — «Мы прогневали её». Васька, маленькая, ещё игравшая возле печки с вязанками, спрашивала тогда:

— Я что ли прогневала, бабка Агафья? Чего ж я сегодня не сделала? — девочка подбоченилась, сидя.

— А тыто тут при чём? Не про тебя речь. Про людской род я. Поди, не всето добрые и приветливые. Есть и злыдни в людском роду.

Стук в дверь отвлёк от воспоминаний. Василиса повернулась и пошла к двери. Стена воды встретила её у порога. Внутри неё показались очертания фигуры, а потом показалась Агафья. Платье вымокло до последней нитки, волосы, закрученные в косы, расплелись, но всё это было не так страшно. А вот глаза излучали отчаянье и надежду.

— Нужна твоя помощь, — голос дрогнул.

Василиса резко повернулась, схватила короб, стоявший в сенях, и молниеносно выскочила в дождь.

Окраина деревни встретила ветром, но без дождя. Василиса лёгкой походкой взбежала в избу. В углу сидела бледная девица: она была растрёпана, в одной сорочке; глаза несчастной блуждали в безумстве.

— Давно она так? — копаясь в коробе, бросила домочадцам Василиса.

— Да, поди, уже третий день.

— Выходите! — голос, как хлыстом, ударил пространство. Все, кто был в горнице, попятились тут же к двери. Вскоре горница опустела. Василиса отбросила косу на спину, глубоко вздохнула.

— Пора!

Медленно повернулась и посмотрела прямо в глаза девушке…

Прокоп сидел на куске бревна и наблюдал за уходящим дождём. Он ещё кидался всполохами молний и поливал соседнюю деревню. Запах свежей земли витал в воздухе. Мужчина вздохнул полной грудью и посмотрел вверх. Рядом опустилась Велеса.

— Хорошо дышится, — она положила руку на плечо.

— Да. Ведь дождь прошёл.

— Как там? — Велеса кивнула на избу.

— Не знаю, — пожал плечами Прокоп.

— Случаи Морока участились. Тебе не кажется, что это плохой знак? — Велеса посмотрела ему в глаза.

— Василиса молодец! Нам повезло, что она живёт у нас, — вместо ответа сказал Прокоп.

И тут пространство пронзил крик, который разорвал его на клочья, а людские души заставил сжаться в страхе. Гром расколол небо пополам. Прокоп с Велесой подняли глаза: небо вывернулось, с одной стороны господствовал яркий, нестерпимый свет, с другой его пожирала тьма. А следом всё исчезло.

Дверь избы отворилась, и на пороге появилась Василиса. Она была вся в поту и мертвеннобледная. Сделав два шага, она упала замертво. Прокоп с Велесой, с испугом в глазах, бросились к ней.

Духота, как голодный зверь, неслась по территории города, захватывая и поглощая дом за домом, скверы, игровые площадки и всё, что попадалось на её пути. Все окна в квартире были распахнуты настежь, но это мало помогало. Прохлады не было нигде.

Я сидел на кухне и наблюдал за улицей, пока моя младшая сестра Наташка накрывала на стол. Наташка была уже молодой девушкой: высокой, стройной, с густыми длинными волосами. Красавица, да и только. Очень похожа на мать. Мать в свои 40 лет не утратила свою красоту, хотя после того, как пропал отец, она как будто замерла в одном своём состоянии.

— Евсей, тебе обязательно сегодня идти? — голос сестры вырвал меня из прошлого.

Я улыбнулся и повернулся к ней.

— Это всего на пару часов. Что это ты всполошилась? — я чмокнул её в макушку.

В глазах Наташки явно читался страх и сомнения. Она лишь кивнула на окно. Я повернулся и замер. Ещё пять минут назад небо было чистым, и ярко светило солнце, а сейчас небо заволокло свинцовыми тучами, и чувствовался запах дождя.

Я похлопал сестру по плечу.

— Ну что ты, глупенькая, опять боишься какогото дождика? Опять всё постарому.

Сестра, с какойто поволокой глубокой тоски в глазах, прошептала в ответ:

— Что я скажу маме? Она не переживёт.

Внутри поднялось напряжение, как перед боем. Я лишь развёл руками и сел обратно за стол. Что можно было сказать? Сестру преследовал страх дождя с тех пор, как пропал отец. Он тоже вот так вышел в выходной день в дождь и не вернулся. С тех пор Наташка панически боялась дождя.

— Всё будет хорошо, — я чмокнул сестру, как только она поставила мне чашку кофе.

Она слабо улыбнулась и вышла из кухни. С первым моим глотком грянул первый раскат грома. Я понял: время начало работать против меня.

Проглотив быстро Наташкин перекус, я забежал в комнату, схватил портфель, зонт, чмокнул Наташку и вылетел за дверь.

Но не тутто было. Когда я спустился в парадное подъезда, то увидел толпу людей, которые заполнили всё пространство. Коекак протиснувшись к дверям, мои ноги примёрзли к полу. Двери подъезда были распахнуты настежь, а за ними стояла непроницаемая стена воды. Такого дождя я ещё никогда не видел: как будто стена воды встала перед домом.

Что делать? Время для меня сокращалось стремительно. Если не успею на встречу, могу помахать рукой новой работе.

Побарабанив костяшками пальцев по косяку, я решительно отбросил зонт, как ненужную вещь, и вошёл в дождь. Облокотившись о раму окна, Наташка горько рыдала, смотря на непрерывную стену дождя.

Дождь взял меня в плен: где дорога, в каком направлении двигаться — было неизвестно. Шёл я наугад, просто ощущая направление. Это даже не ходьба была, а скорее плаванье. Вот я и плыл неизвестно куда.

Неожиданно всё закончилось, и я оказался на опушке леса. Первые мои ощущения невозможно передать. Я бесцельно стал ходить вокруг деревьев, тупо рассматривая их и смотря то себе под ноги, то в небо. Здесь, в лесу, оно было высоким и какимто холодным и чужим. Сколько я так шатался — непонятно, но мне удалось уйти с поляны вглубь леса. Деревья были как из сказки: высокие, древние, стволы толстые, не в один охват.

Я шёл, всё ещё не понимая, как я здесь оказался. Среди деревьев показалась прогалина. Я обратил на неё внимание лишь потому, что она мне показалась какойто неправильной.

Потоптавшись рядом и пересилив нерешительность, подошёл к кустам, закрывавшим её, и заглянул внутрь. Лес стоял, как и стоял, прогалина тоже была обыкновенной, но мужчина, который здесь был, никак не вписывался в картину. Он был необычен: длинные, густые, светлые волосы; от висков заплетённые косы уходили в хвост, собранный на затылке.

Он сидел в расслабленной позе, с закрытыми глазами, и слушал лес. Я пошёл и сел на ветку. Он даже не пошевелился.

— Добрый день! Не покажете мне дорогу?

Тишина леса не была нарушена ничем. Я перехватил портфель, который теперь мне только мешал, и попытался снова:

— Мне необходимо выйти из леса. Моя судьба решается сейчас.

После этих слов мужчина поднялся и направился вглубь леса неторопливым шагом, даже не посмотрев в мою сторону. Я был ошеломлён таким поведением. Это ведь не Средние века, чтобы вот так поступать непорядочно. Мысли просто зашкаливали у меня в голове.

Мужчина оказался высоким: мы были с ним одного роста; худощав. В его движениях угадывалась скрытая сила, но и благородство, мудрость и ещё чтото неуловимое.

Он уже ушёл достаточно далеко, его было еле видно. И тут меня подкинуло внутреннее чувство: оно толкало идти за ним. Ничего не оставалось делать, как догонять. Так мы и шли: он впереди, я плёлся сзади.

Солнце пошло к закату, воздух стал прохладным, затем появился на ветвях иней. Что было удивительно: среди лета увидеть иней. А минут через двадцать неожиданно повалил густой снег. Мороз стал крепчать. Мужчина, шедший впереди, не ускорил шага: было ощущение, что он мороза совсем не ощущал. Я же не был подготовлен к такому повороту событий, и моё тело начало леденеть. Хоть я был в кроссовках и джинсах, летняя майка никак не могла меня спасти от тридцатиградусного мороза и обильного снегопада.

Далёкий шум привлёк моё внимание и вселил надежду. Мы вышли на околицу деревни. Я шёл и не мог поверить глазам. Деревня была большой, многолюдной; каждый дом был добротный, собранный без единого гвоздя — как на картинках, которые я видел в книжках в детстве. Люди были красивые, улыбчивые; даже старики здесь лучились какимто здоровьем и силой. Я чувствовал себя неуютно, хоть на меня и смотрели без враждебности.

Мужчина шёл, приветливо кивал всем, кто встречался, но движение не замедлял. Зима была здесь студёная; все были одеты в старинные тулупы, шубы; девушки и женщины носили разноцветные платки.

У меня в голову закралась шальная мысль, что я попал в далёкое прошлое нашей страны. Всё на это указывало: и речь, и одежды, и строения. Но свои мысли я пока решил держать при себе.

Так мы прошли через всю деревню. Уже показался другой край, когда мужчина повернул и углубился в одну из улиц. Пройдя три поворота, мужчина остановился перед высокими резными воротами, распахнул калитку и вошёл во двор. Я, еле передвигая ногами, зашёл за ним. Передо мной оказался большой двор с различными постройками.

Мужчина уже заходил в дом. Я поплёлся за ним. Зайдя в дом, первое, что я сделал, — опустился на лавку, которая стояла рядом. Резкий контраст между стужей и теплом сделал своё дело: я без объяснений потерял сознание.

Глава 3

Мороз крепчал, хотя день только зачинался. Солнце недавно вышло изза горизонта, но на улице было уже светло: снег, заваливший деревню, хорошо отражал лучи.

Василиса медленно шла по тропинке. Быстро сейчас идти бы и не получилось — снег оставил только небольшую тропку. Василиса была бледна и шла неровным шагом. Постоянные кошмары не давали покоя. Глаза её потускнели, улыбка сошла с лица, но ответственность за людей жила в ней. Вот и сейчас, надев расшитые валенки, полушубок и тёплый платок, она спешила к Анисье: её малец ещё затемно прибежал и сказал, что мать занемогла.

На очередном повороте Василиса неожиданно столкнулась с бабкой Агафьей.

— Доброго здоровичка, бабушка! — Василиса поклонилась.

— И тебе, дитя, здоровья! Куда идёшь спозаранку? — бабка Агафья приостановилась.

— К Анисье поспешаю, бабушка. Хвороба её одолела.

— Хорошее дело, — бабка Агафья погладила Василису по плечу и добавила: — А нездоровится тебе, дитятко.

Василиса слабо улыбнулась — что тут ответишь. Агафья пристально вскинула взгляд, и Василису пробил озноб: так взгляд пробрался к ней глубоко в душу и дотронулся до чегото чёрного, которое начало злобно колыхаться. Миг — и всё прошло.

— Ну, поди, поди, дитятко, небось, Анисья заждалась. А после зайди, дитятко, до меня, — издали услышала Василиса.

Бледность её только усилилась. Она снова поклонилась и засеменила за поворот.

Анисья лежала на печи вся в жару. Бред то подбирался, то отступал: тогда она открывала глаза, взгляд прояснялся, и она слабо улыбалась. Опосля опять начиналось забытьё. Она говорила непонятные фразы, билась и кричала.

Василиса пришла именно в такой момент. Домочадцы сидели тихие, разговаривали полушёпотом — как при умирающем человеке. Василиса разделась, поклонилась и сразу же нахмурилась. Глаза потемнели, упёршись в главу дома.

— Ты что же, Аким, делаешь? — голос Василисы чуть сдерживал гнев, рвущийся изнутри.

— А чего это я делаю? — чуть присевшим голосом отозвался Аким. Мужичок был трижды взрослее Василисы, а оробел перед её грозным взглядом.

— А того ж, — грозно продолжила Василиса. — Анисья ещё жива, да и будет жива. А вы все ведёте себя, как будто её уж нет. Негоже это, Аким.

— А кто её знает… Поди, она отходит. Ты слышала, чего кричалато она? Мы и не поняли. Всё мудрёно, — пробормотал Аким.

Глаза Василисы ещё более потемнели.

— Прочь! — её голос оглушил всех. И стар, и мал бросились из избы. Горница опустела за считанные минуты.

Напряжение спало, ноги подкосились, и Василиса тяжело оперлась на косяк двери. Холодный пот струйками потёк со лба. Она платком утёрлась и подошла к печи.

— Ничего, ничего, Анисья. Выберемся, — девушка встала на лавку перед печью, выпрямилась, как струна, вытянула руки: одну остановила перед головой, другую — над животом. Вздохнула и готова была начать, как женщина неожиданно вскочила, схватив её за руку. Повернулась и посмотрела прямо в глаза.

Из глаз Анисьи вытекал яркий тягучий свет. Голос был не её, а какойто глубокий, баритонный:

— Грядут события, которые изменят жизнь. Единицами они будут поняты и осмыслены. Остальные примут мир, который построят им те, которые будут осмыслены. Не пропусти мгновения переворота.

Свет ушёл из глаз Анисьи, руки рухнули к телу, и молодая женщина ушла в глубокое забытьё. Василиса замерла: слова впились в неё, просочились в самую душу и проросли в ней.

Мгновение спустя, придя в себя, Василиса восстановила позу и начала нашептывать оговорку.

Через три четверти часа в дверь тихо постучали. Василиса слабым голосом откликнулась. В горницу вошёл Аким и, словно гость, стал возле порога.

— Не серчай, Василисушка, с кем не бывает. Мы люди тёмные, многого не знаем, — он стоял и прятал глаза.

Василиса слабо махнула рукой — она уже сидела за столом. Аким подошёл и сел напротив.

— Аким, сколько тебе лет? Ты старше меня раза в три. А иногда ведёшь себя как дитё малолетнее. Ведь не все такие тёмные у нас в деревне. И детей учим, и взрослых. Сходи к Волхву. Нельзя же так, — Василиса совсем обессилела. Аким со стыда чуть под землю не провалился: права была Василиса, не желал он просто учиться.

На печи послышалось слабое шевеление. Аким подскочил. Анисья была очень слаба, но пришла в себя. Аккуратно сев и укутавшись в платок, она с помощью Акима сползла вниз. Подойдя к столу, где сидела Василиса, рухнула мешком к ногам молодой девушки.

— Благодарствую, Василисушка! Не оставила моих детей сиротами. Проси, что захочешь, — всё отдадим, — прошептала Анисья. Аким поддерживал жену под локоть.

Василиса окинула их долгим взглядом, подумала и ответила:

— Ничего мне от вас не надобно. Одного прошу: ходите к Волхву, пройдите обучение сами и дети ваши. Приобщите ваших знакомых и друзей. Привычный уклад жизни скоро меняться будет — будьте готовы.

В глазах хозяев она увидела изумление.