Матушка Гусыня. В прозе

Никому из нас — будь то ребёнок или взрослый — не нужно представлять Матушку Гусыню. То, что запечатлевается в нашем сознании раньше всего, держится в нём крепче всего. Строчки, напетые в детской, никогда не забываются, и их никогда не вспоминаешь без того, чтобы они не привели за собой тысячу дремлющих чувств и полузабытых образов.

Мы слышим нежный, тихий голос матери, поющей мягкую колыбельную своему сокровищу, и видим доброе, морщинистое лицо бабушки, когда она напевает старые песенки, чтобы утихомирить наши беспокойные души. Одно поколение связывается с другим живым духом песни; незатейливые баллады из детской сопровождают нас от детства до старости, и в любой момент их легко извлечь из тайников памяти, чтобы позабавить наших детей или внуков.

Собрание прибауток, которое мы знаем и любим как «Мелодии Матушки Гусыни», очевидно, заимствовано из разных источников. Хотя в целом они представляют собой счастливое единство ритма, остроумия, грусти, сатиры и чувства, искать автора каждого отдельного стишка — дело безнадёжное. Было бы глупо предполагать, что все они сочинены необразованными старыми няньками, — многие из них содержат в себе немало размышлений, остроумия и мелодичности. Говорят, что Шелли написал «Кис-кис, мяу», а Дин Свифт — «Маленькую Бо-пип»; утверждения эти так же трудно опровергнуть, как и доказать. Несомненно, некоторые из более древних стишков — ответвления от старинных народных песен и дошли до нас через много веков.

Связь Матушки Гусыни с рифмами, носящими её имя, установить трудно. По сути, три страны предъявляют на неё свои права: Франция, Англия и Америка.

Около 1650 года в Лондоне появилась небольшая книжка под названием «Рифмы детской; или Колыбельные для детей», в которой содержалось много тех самых стишков, что дошли до нас; но имени Матушки Гусыни тогда, судя по всему, ещё не знали. В этом издании были «Маленький Джек Хорнер», «Старый Король Коул», «Мисс Мэри», «Спой песенку про шесть пенсов» и «Мальчик-с-пальчик».

В 1697 году Шарль Перро опубликовал во Франции книгу детских сказок под названием «Contes de ma Mère l’Oye» («Сказки моей матушки Гусыни»). И это, по сути, первый раз, когда мы находим достоверное свидетельство использования имени Матушки Гусыни, хотя сказки Перро значительно отличаются от тех, что мы теперь знаем под этим названием. В них входили: «Спящая красавица», «Рике с хохолком», «Красная Шапочка», «Синяя Борода», «Кот в сапогах», «Золушка» и «Мальчик-с-пальчик» — всего восемь историй. На обложке книги была изображена старая дама, держащая в руке прялку и окружённая детьми, которые слушали её с нетерпением.

Америка основывает свои притязания на Матушку Гусыню на следующей истории, которую рассказал покойный Джон Флит Элиот, потомок типографа Томаса Флита:

В начале восемнадцатого века в Бостоне жила дама по имени Элиза Гус (писалась также Вергус и Вертигус), принадлежавшая к богатой семье. Её старшая дочь, Элизабет Гус (или Вертигус), была обвенчана преподобным Коттоном Мэзером в 1715 году с предприимчивым и трудолюбивым печатником по имени Томас Флит и в положенное время родила сына. Как и большинству тёщ в наши дни, важность миссис Гус возросла с появлением внука, и бедный мистер Флит, полусумасшедший от её бесконечных детских песенок и видя, что все другие средства не помогают, попытался воздействовать насмешкой и действительно напечатал книгу под названием «Песни детской; или Мелодии Матушки Гусыни для детей». На титульном листе была картинка: гусь с очень длинной шеей и широко открытым ртом, а под ней: «Напечатано Т. Флитом в его Типографии на Пудинг-Лейн, 1719. Цена — два пенса».

Однако, как ни странно, права Англии на эту почтенную старую даму относятся примерно к тому же времени, что и права Бостона. В одном городке в Суссексе около 1704 года жила старая женщина по имени Марта Гуч. Она была превосходной нянькой, и на неё был большой спрос. Поэтому после долгих лет службы её стали называть Матушка Гуч. У этой доброй женщины была одна особенность: она имела обыкновение напевать странные стишки и прибаутки над колыбельками своих подопечных. И эти стишки казались окружающим «такими бессмысленными и глупыми», что они начали насмешливо называть её «Матушка Гусыня» — производя это имя от Королевы Гусиная Пята (Queen Goosefoot), матери Карла Великого. Старая нянька не обращала внимания на критиков и продолжала петь свои стишки, потому что, как бы взрослые ни смеялись, детям они очень нравились, и не было ни одного слишком капризного ребёнка, которого её напевы не могли бы успокоить.

Но самые ранние английские сборники «Мелодий Матушки Гусыни», подлинность которых не вызывает сомнений, были выпущены Джоном Ньюбери из Лондона около 1760 года. А первое достоверное американское издание было перепечаткой ньюбериевского, сделанной Исайей Томасом из Вустера, штат Массачусетс, в 1785 году.

Однако ни одно из ранних изданий не содержало всех тех стишков, которые так хорошо известны сегодня, поскольку каждое десятилетие добавляло свою долю к массе прибауток, приписываемых Матушке Гусыне. Некоторые из ранних стихов полностью устарели, и хорошо, что это так, ибо многие были грубыми, глупыми или непристойными. Просто результат современной цивилизации, что они были преданы забвению, в то время как настоящие жемчужины, несомненно, будут жить и пользоваться всё большей популярностью.

Хотя я потрудился записать различные утверждения о происхождении Матушки Гусыни, это не имеет ни малейшего значения — была ли она на самом деле мифом, живой Элизой Гус, Мартой Гуч или «Матерью Гусыней» Перро. Песни, собравшиеся вокруг её имени, — вот что мы любим, и каждый отдельный стишок обращается к детскому уму больше, чем сама Матушка Гусыня.

Многие из этих детских стишков являются законченными историями сами по себе, рассказывающими свою историю сжато, но полно; есть и другие, которые представляют собой лишь голые намёки, предоставляя воображению достраивать детали. Возможно, в этом и заключается часть их очарования, но как бы то ни было, я подумал, что детям, возможно, понравится, если истории будут рассказаны более подробно, чтобы они могли подольше побыть со своими любимыми героями и героинями.

Именно поэтому я и написал эту книгу.

При сочинении историй я в основном следовал подсказкам самих стишков, и моя надежда в том, что малышам они понравятся и они не найдут, что эти рассказы мешают причудливым творениям их собственного воображения.

Л. Фрэнк Баум

Чикаго, Иллинойс, июль 1899 года.

Спой песенку про шесть пенсов

Спой песенку про шесть пенсов,

Горсть ржи да в придачу,

Двадцать четыре чёрных дрозда,

Запечённых в удачу.

Как открыли пирог, дрозды запели хором.

Разве это не изысканное блюдо для короля?

Если вы никогда не слышали легенду о Гиллигрене и королевском пироге, вам вряд ли понять приведённый выше стишок. Поэтому я расскажу вам всю историю, и тогда вы сможете лучше оценить эти строчки.

Гиллигрен был сиротой и жил с дядей и тётей, которые были к нему очень жестоки. Они поколачивали его и бранили по малейшему поводу и делали его жизнь поистине невыносимой. Гиллигрен никогда не бунтовал против такого обращения, но молча и терпеливо сносил их жестокость, хотя часто ему очень хотелось оставить их и найти приют среди более добрых людей.

Так случилось, что, когда Гиллигрену исполнилось двенадцать лет, старый король умер, и его сына должны были провозгласить королём на его месте, а затем короновать с великой торжественностью. Со всей страны люди стекались в Лондон, чтобы увидеть празднества. Мальчику тоже очень хотелось пойти с ними.

Однажды вечером он сказал дяде:

— Если бы у меня было шесть пенсов, я мог бы составить своё счастье.

— Пустяки! Чепуха! — воскликнул дядя. — Шесть пенсов — это мелочь. Как же ты сможешь на них составить счастье?

— Этого я вам сказать не могу, — ответил Гиллигрен, — но если вы дадите мне шесть пенсов, я пойду в Лондон и не вернусь, пока не стану богатым человеком.

— Мальчик глуп! — сердито сказал дядя. Но тётя быстро вмешалась:

— Дай ему деньги и отпусти, — сказала она. — Тогда мы от него хорошо избавимся и больше не будем обязаны кормить и одевать его за свой счёт.

— Ну что ж, — сказал её муж, немного подумав. — Вот деньги. Но помни: это всё, что я тебе когда-либо дам, и когда они кончатся, не смей приходить ко мне за добавкой.

— Не бойтесь, — радостно ответил Гиллигрен, засовывая шесть пенсов в карман. — Я вас больше не побеспокою.

На следующее утро он срезал короткую палку, чтобы помогать себе на ходу, и, распрощавшись с дядей и тётей, отправился в путь — в Лондон.

— Денег ему хватит не больше чем на два дня, — сказал дядя, глядя, как Гиллигрен удаляется по большой дороге. — А когда они кончатся, он умрёт с голоду.

— Или он встретит людей, которые будут обращаться с ним хуже, чем мы, — отвечала жена. — И тогда он пожалеет, что вообще нас покинул.

Но Гиллигрен, ничуть не встревоженный мыслями о будущем, храбро плёлся по лондонской дороге. Мир лежал перед ним, яркое солнце золотило пыльную дорогу и освещало концы тёмно-зелёных изгородей, обрамлявших его путь. В конце его паломничества был великий город, и он ни мгновения не сомневался, что найдёт там подходящую работу, подходящую плату и обращение куда лучшее, чем то, к которому привык.

Итак, он шёл дальше, весело насвистывая, чтобы скоротать время, смотрел, как воробьи парят над полями, и наслаждался необычными видами, попадавшимися ему на глаза. В полдень он нагнал тележника, который поделился с мальчиком своим обедом из хлеба с сыром, а на ужин жена фермера дала ему миску молока. Когда стемнело, он забрался под изгородь и крепко проспал до рассвета.

На следующий день он неуклонно продолжал свой путь, а к вечеру встретил фермера с повозкой, гружённой мешками зерна.

— Куда путь держишь, паренёк? — спросил его тот.

— В Лондон, — ответил Гиллигрен. — Посмотреть на коронацию короля.

— Есть ли у тебя деньги? — спросил фермер.

— О да, — ответил Гиллигрен. — У меня есть шесть пенсов.

— Если ты отдашь мне шесть пенсов, — сказал человек, — я дам тебе за них мешок ржи.

— Что мне делать с мешком ржи? — удивлённо спросил Гиллигрен.

— Отнеси на мельницу и перемели в муку. Из муки можно испечь хлеб, а хлеб продать.

— Это хорошая мысль, — ответил Гиллигрен. — Вот мои шесть пенсов, а теперь давай мне мешок ржи.

Фермер бережно положил монетку в свой карман, затем залез под сиденье повозки и вытащил мешок, который бросил на землю у ног мальчика.

— Вот твой мешок ржи, — сказал он со смехом.

— Но мешок пуст! — запротестовал Гиллигрен.

— О нет, в нём есть немного ржи.

— Но всего лишь горсть! — сказал Гиллигрен, открыв мешок и заглянув внутрь.

— Тем не менее это мешок ржи, — отвечал плутоватый фермер. — А я не говорил, сколько ржи будет в том мешке, который я тебе дам. Пусть это будет тебе уроком — никогда больше не покупай зерно, не заглянув в мешок! — С этими словами он хлестнул лошадей и уехал, оставив Гиллигрена стоять посреди дороги с мешком у ног, чуть не плача от своей потери.

— Мои шесть пенсов пропали, — сказал он себе. — А взамен я получил только горсть ржи! Как же я составлю из неё своё счастье?

Однако он не отчаялся, а поднял мешок и продолжил путь по пыльной дороге. Вскоре стемнело настолько, что идти дальше стало невозможно. Гиллигрен свернул в луг и, улегшись на мягкую траву, свернул мешок в подушку для головы и приготовился спать.

Но рожь, бывшая внутри мешка, мешала его голове, и он сел и открыл мешок.

— Зачем мне держать эту горсть ржи? — подумал он. — Она не будет иметь для меня никакой цены.

Он высыпал рожь на землю, снова свернул мешок в подушку и вскоре крепко заснул.

Когда он проснулся, над головой ярко сияло солнце, а на уши падали щебет и чириканье множества птиц. Гиллигрен открыл глаза и увидел большую стаю чёрных дроздов, которые кормились рассыпанной им рожью. Они были так увлечены своим пиршеством, что вовсе не замечали Гиллигрена.

Он осторожно развернул мешок, широко открыл его и быстро набросил на стаю дроздов. Некоторые вырвались и улетели, но очень многие попались. Гиллигрен заглянул в мешок и насчитал двадцать четыре пойманных птицы. Он завязал горловину бечёвкой, которая была у него в кармане, затем взвалил мешок на плечо и снова двинулся в путь к Лондону.

«В конце концов, я совершил хороший обмен, — подумал он. — Ибо, несомненно, двадцать четыре чёрных дрозда стоят больше, чем горсть ржи, а возможно, даже больше, чем шесть пенсов, если я найду кого-нибудь, кто захочет их купить».

Теперь он зашагал быстро и около полудня вошёл в великий город Лондон.

Гиллигрен бродил по улицам, пока не добрался до королевского дворца. Там была огромная толпа народа и много стражи, которая не пускала посторонних к воротам.

Увидев, что с главного входа ему не пройти, мальчик обошёл вокруг дворца и очутился возле королевской кухни, где повара и прочие слуги бегали взад-вперёд, торопясь приготовить королевский обед.

Гиллигрен сел на камень, откуда мог за ними наблюдать, положил мешок у ног и вскоре с большим интересом уставился на странное зрелище.

Внезапно к нему подошёл слуга в королевской ливрее.

— Что ты здесь делаешь? — грубо спросил он.

— Жду, когда увижу короля, — ответил Гиллигрен.

— Короля! Король никогда сюда не приходит, — сказал слуга. — И мы тоже не позволяем бездельникам околачиваться возле королевской кухни. Так что убирайся немедленно, иначе я вынужден буду позвать стражу, чтобы тебя арестовать.

Гиллигрен послушно встал и закинул мешок на плечо. Когда он это сделал, птицы внутри забились.

— Что у тебя в мешке? — спросил слуга.

— Чёрные дрозды, — ответил Гиллигрен.

— Чёрные дрозды! — изумлённо повторил слуга. — Ну, это действительно очень удачно. Немедленно иди за мной! — Он схватил мальчика за руку и потащил его в большую дворцовую кухню.

— Эй, господин пекарь! — взволнованно закричал слуга. — Я нашёл ваших чёрных дроздов!

Толстый большой человек, который стоял посреди кухни, сложив руки на груди и с выражением отчаяния на своём круглом, сальном лице, немедленно подошёл к ним и с жадным любопытством спросил:

— Чёрные дрозды? Вы уверены, что сможете их достать?

— Они уже здесь. У мальчика полный мешок.

— Дайте их мне, — сказал повар, на голове которого был квадратный колпак, имевший форму коробки.

— Зачем они вам? — спросил Гиллигрен.

— Они мне нужны для пирога к королевскому обеду, — ответил господин Пекарь. — Его величество заказал это блюдо. Я обыскал весь Лондон в поисках чёрных дроздов, но не мог их найти. А теперь, когда вы их принесли, вы спасли мне моё место повара, а возможно, и мою голову заодно.

— Но было бы жестоко запекать таких красивых птиц в пирог, — запротестовал Гиллигрен. — И я не отдам их вам для такой цели.

— Чепуха! — ответил повар. — Король так приказал. Он очень любит это блюдо.

— И всё же вы их не получите, — твёрдо заявил мальчик. — Птицы мои, и я не позволю их убивать.

— Но что же мне делать? — в недоумении спросил повар. — Король заказал пирог с дроздами, а ваши птицы — единственные чёрные дрозды в Лондоне.

Гиллигрен глубоко задумался и изобрёл то, что ему показалось очень хорошей идеей. Если шесть пенсов должны были составить его счастье, то вот он — его великий шанс.

— Вы можете получить дроздов на двух условиях, — сказал он.

— Каких? — спросил повар.

— Первое: вы не будете убивать птиц. Второе: вы устроите меня на должность в королевском дворе.

— Как же я могу положить живых птиц в пирог? — спросил повар.

— Очень легко, если сделать пирог достаточно большим, чтобы они в нём поместились. Вы подадите пирог уже после того, как король утолит свой голод другими блюдами. И компанию позабавит, если они обнаружат в пироге живых дроздов, когда ожидали зажаренных.

— Это рискованный эксперимент, — воскликнул повар. — Я не знаю нрава нового короля. Но идея может понравиться его величеству, а раз вы не позволяете убить птиц, это лучшее, что я могу сделать. Что касается второго условия… Вы кажетесь очень смышлёным мальчиком, так что я попрошу дворецкого взять вас в пажи. Вы будете стоять за королевским креслом и отгонять мух, пока он ест.

Позвали дворецкого, заручились его согласием, и повар принялся за изготовление корок для своего необычного пирога. А Гиллигрена отвели в зал для прислуги и одели в великолепный костюм королевской ливреи.

Когда обед подали, король всё искал взглядом пирог с дроздами, но ничего не говорил. Наконец пирог поставили перед ним — корки выглядели румяными, и в четыре угла были воткнуты веточки мирта, чтобы придать блюду более аппетитный вид.

Хотя король уже плотно поел, он причмокнул, увидев это заманчивое блюдо, взял разделочную вилку и быстро воткнул её в пирог.

В тот же миг корка провалилась, и все двадцать четыре чёрных дрозда высунули головы и начали оглядываться по сторонам. А выйдя из темноты пирога в ярко освещённую комнату, они решили, что попали на солнышко, и весело запели. А самые смелые выпрыгнули на стол или начали летать по комнате.

Сначала добрый король очень удивился. Но вскоре, оценив шутку, он откинулся на спинку стула и долго и весело смеялся. А его придворные и присутствовавшие там знатные дамы от души присоединились к смеху — они тоже были очень позабавлены.

Затем король позвал повара, и, когда господин Пекарь, не знавший, какой приём его ожидает и полный дурных предчувствий, предстал перед ним, его величество воскликнул:

— Эй, любезный! Как это тебе пришло в голову положить живых птиц в пирог?

Повар, боясь, что король сердится, ответил:

— Да будет угодно вашему величеству, это была не моя выдумка, а мысль того юноши, который стоит за вашим стулом.

Король повернул голову и, увидев Гиллигрена — тот в своей новой ливрее выглядел очень хорошо, — сказал:

— Ты умный юноша и заслуживаешь лучшей должности, чем парень при дворецком. Отныне ты будешь одним из моих собственных пажей, и если будешь служить мне верно, я буду повышать тебя по заслугам.

И Гиллигрен действительно служил королю верно, а когда вырос, снискал себе великую честь и огромное богатство.

— В конце концов, — говаривал он, — эти шесть пенсов составили моё счастье. И всё это произошло благодаря такой малости, как горсть ржи!

Мальчик-с-пальчик

Мальчик-с-пальчик, труби в рожок,

Овцы — в лугах, а скот — в кукурузу уволок.

Где же пастух, что за стадом глядит?

Под стогом сена крепко он спит!

Жила-была бедная вдова, которая кормила себя и своего единственного сына, подбирая в полях колосья, пропущенные жнецами. Её маленькая хижина стояла у подножия прекрасной долины, на берегу реки, что вилась среди зелёных холмов. И хотя она была бедна, она довольствовалась своей участью, ибо её дом был приятен, а её прекрасный мальчик постоянно радовал её.

У него были большие синие глаза и светлые золотистые кудри; он очень любил свою добрую мать и был счастлив больше всего тогда, когда она позволяла ему помогать ей в работе.

Так годы проходили счастливо, пока мальчику не исполнилось восемь лет. Но тут вдова заболела, и их маленькие сбережения постепенно растаяли.

— Не знаю, на что мы купим хлеб, — сказала она, целуя сына со слезами на глазах. — Я ещё недостаточно окрепла, чтобы работать, а денег у нас больше нет.

— Но я могу работать, — ответил мальчик. — И я уверен, что если я пойду к сквайру в усадьбу, он даст мне какое-нибудь занятие.

Поначалу вдова не хотела соглашаться — ей нравилось, чтобы ребёнок всегда был рядом, — но наконец, поскольку ничего другого не оставалось, она решила отпустить его к сквайру.

Будучи слишком гордой, чтобы позволить сыну идти в большой дом в его оборванной одежде, она сшила ему новый костюм из красивого синего платья, которое сама носила в более счастливые времена. И когда он был готов и мальчик оделся в него, он стал таким же красивым, как принц из волшебной сказки. Яркая голубая курточка оттеняла его кудри, а цвет точно совпадал с синевой его глаз. Штаны у него были тоже синие. Вдова сняла со своих собственных башмаков серебряные пряжки и пришила их ему — чтобы он казался ещё наряднее. Затем она расчесала его кудри, надела на них большую соломенную шляпу, поцеловала и отправила к сквайру.

Случилось так, что в то утро сквайр прогуливался по своему саду с дочерью Мэдж и был в особенно хорошем расположении духа. Поэтому, когда он внезапно поднял глаза и увидел перед собой маленького мальчика, он сказал ласково:

— Ну, дитя моё, чем я могу тебе помочь?

— Если вам будет угодно, сэр, — сказал мальчик смело, хотя и испугался, встретившись лицом к лицу со сквайром, — я хочу, чтобы вы дали мне какую-нибудь работу, чтобы я мог заработать денег.