- -
- 100%
- +
*
*
*
Всё, что сказано выше про людей — очередная байка. Кому-то удобно так думать. А как на самом деле, спросите вы? Я вам отвечу: никто не знает. Все строят какие-то теории, раскрывают какие-то всемирные заговоры. Я лично стараюсь держаться подальше от людей. Существа очень мутные и коварные.
В голове крутится строчка L4D4O:
И слава богу... здесь чья-то боль...
Обретёт... эшафот,
Что помнит Марию-Антуанетту,
Лезвие взмоет вот-вот.
И взгляд отрубленной головы,
Божественный и слепой,
Умоет меня... и будет всегда...
Во все времена со мной.
Мой отец в тюрьме. Он проходил вместе с отчимом по делу о краже денег из национального фонда, где отец работал клерком до того, как занялся продюсированием. Дело тянулось годами. Отчим выкрутился. Отец — нет. Интересно, он сразу сдался? Или пытался бороться? Я никогда не узнаю. Не удивлюсь, если всё дело состряпано руками отчима. Отец, конечно, хорош — быстро сдался. Когда ему впаяли «пожизненный Эцих с гвоздями», как шутил отчим, я почувствовал опустошение. Моя теневая природа бунтовала. Слава богу, я не наделал глупостей.
На церемонию прощания приглашали только родных и близких. Из близких у отца остался только я.
На моих глазах отца распилили на части болгаркой. В конце вскрыли затылок и вынули оттуда душу отца — процессор с mini-ядерным реактором, заключённый в титановую капсулу тёмно-лилового цвета, по сути шар величиной с дюйм. Шар тут же был брошен в корыто с пищевыми отходами на корм свиньям, таким образом пустившись в бесконечное путешествие по пищевым трактам этих прекрасных ненасытных домашних животных.
И я стоял и смотрел. Потому что не мог отвернуться. Потому что если бы я отвернулся — я бы тоже предал.
Для меня это стало поводом расстаться с ненавистным именем Гамлет. Теперь меня зовут так же, как отца — Vo-Lo-2я. Я работаю у отчима. Саунд-продюсером. По сути — тем же, чем занимался отец.
Пришло сообщение. Меня вызывают в офис. Только одно поможет мне выжить сегодня — «la petite mort» (VSFenix).
«Одна нога здесь, другая там», — сказал какой-то древний поэт про нас, про Теней. Не успел я моргнуть — я уже в кабинете шефа. Моего отчима. Он радостно пустил в меня сигаретный дым и пропел:
— Рад тебя видеть, сынок.
«Сынок». Он говорит это так легко. Будто не он отправил моего отца на тот свет.
— Вот задание для тебя. Ознакомься при мне. Запомнить весь текст. Каждую букву, каждый знак. Документ нельзя выносить за пределы кабинета.
Передо мной папка с грифом «Строго для внутреннего пользования».
— Прочитал? Запомнил? Готов? Тогда не задерживаю.
Наши тени фальшиво обнялись. Я вылетел пулей. Не стал вызывать лифт. Спустился пешком с сорок второго этажа. На первом сел на ступеньки. Задумался.
Э нет, бро. Так ты долго не протянешь. Отчим с говном тебя съест. Надо взять себя в руки.
Пришло сообщение от Марты: «Эй, ты куда пропал? Давай сегодня встретимся?»
Я ответил: «Давай сейчас».
— Давай!
Я материализовался перед ней. Марта — полукровка. Наполовину человек, наполовину Тень. Мы обнялись. Через минуту я отстранился, посмотрел на неё изучающе. Она прыснула со смеху:
— Что, не нравлюсь?
Я улыбнулся. Она сделала себе лицо той певицы, которая ей нравится. Забыл, как её зовут.
Я стоял на лестнице и смотрел на свои руки. Они дрожали. Я думал о том, что отец умер, а я ношу его имя. И что отчим даёт мне задания, как собаке. И что Марта сделала себе чужое лицо, потому что своё ей не нравится. И я понял: я не знаю, кто я. Я знаю только, что я — не тот, кем меня называют.
Читающий эту исповедь, я открою тебе страшную тайну. Об этом лучше говорить под «japanese tea drinking» — VSFenix.
Я сочиняю песни.
В наше время — когда исчез последний стопроцентный человек — это не преступление. Не постыдное. Это — неуместное. Когда человечество начало вымирать, на нас — теней, роботов, мутантов, гибридов и, не к ночи будет сказано, ИИ — была возложена последняя надежда. Что мы найдём альтернативный источник жизни. Мы не справились. Это несмываемое клеймо — на каждом из нас. Всесильные мира сего денно и нощно напоминают нам об этом. В эфире. В сети. В предвыборных роликах.
Мы не достойны искусства. Не достойны творчества. Не достойны передовых технологий.
В религиозных кругах забыли про бога. Центральная фигура поклонения — человек. Но это — то, что лежит на поверхности. А внутри — ещё свежи воспоминания о том, что творил человек, уходя в небытие: мародёрство, пьянство, половая распущенность, насилие, пытки, издевательства, убийства, каннибализм…
Vo-Lo-2я поёт: «Когда умирал Иоанн Мучитель...»
Он услышал стук о стекло. Подошёл к окну. Приоткрыл. В гостиную влетел чёрный ворон.
— А, дружище, Брэндон Ли собственной персонально. Рад тебя видеть, бро.
— Ну-ка, ну-ка, подойди ко мне. Я посмотрю, как ты вырос. О-о, я помню тебя совсем крошечным — с дюйм размером. Возмужал. Как поживаешь? Какие новости?
— Да вот, песню сочинил. Хочешь, спою?
— Лучше продекламируй текст. Я настороженно отношусь к вашей музыке. Вы, люди, утратили аутентичное восприятие природы.
— Брэндон, я не люди. Я не человек.
— Да какая разница, Vo-Lo-2ь. Лучше прочти.
Он прочитал ворону текст про Иоанна Мучителя.
— Ну, как тебе?
— «Как тебе» — это в твоём стиле.
— Не понравилось? Не понравилось.
— А знаешь, как бы я написал про Иоанна?
— О-о, вот это интересно!
— Слушай.
В голове зазвучала L4D4O — «The End».
— Среди нас, воронов, появился некий ворон Иоанн. Возомнил себя. Возгордился. Стал разрушать гнёзда, поедать птенцов. Мы собрались всей стаей и начали клевать его, пока не заклевали насмерть. Приговаривали: «На тебе, Иоанн, получи сполна за всё то зло, которое ты принёс. Вот тебе. Смотрите, братья, запоминайте, дети, передайте внукам. Недостойны быть среди воронов такие упыри».
Vo-Lo-2я молчал. Ворон походил из угла в угол, расправил крылья, сказал напоследок:
— Ладно, брат. Бывай.
И улетел.
Я стоял у окна и смотрел, как он исчезает в небе. Он рассказал мне свою версию Иоанна. В ней не было жалости. Только стая, только закон, только смерть. И я подумал: «Может быть, он прав. Может быть, мир не нужно понимать — его нужно просто пережить». Но я не знаю, как пережить то, что уже внутри меня.
Ночью приходила Марта. До утра мы занимались любовью. Она полукровка, но владеет теневыми практиками в совершенстве. Я спал. И вдруг среди ночи возникло непреодолимое сексуальное влечение — хоть на стену лезь. Осеняет: Марта. Без неё не обошлось.
Чтобы не сойти с ума, я концентрируюсь на подступающем наслаждении, собираю всё в единый букет — встреча взглядов, прикосновения, обещания — и врываюсь в её сознание неистовым штормом. Мы падаем на лазурный берег. Она поднимается и, хохоча, убегает. Пытаюсь догнать — она обращает песок в шёпот. Я увязаю.
— Ну что, сдаёшься?
Её губы находят мои. Дальше — то, что я не буду описывать. Это слишком интимно. Только для нас двоих.
«Достоевский сказал: я не понял, о чём твой роман,
Я донёс бы яснее мысль, даже если был пьян»
(L4D4O)
---
Глава 5. Софи
Они сидели в кафе. Потягивали время от времени аэроколу. Сферы размером с дюйм отрывались от поверхности бокалов, медленно поднимались вверх и просачивались сквозь неплотно сжатые губы в рот. Софи облизнулась.
— Ну что, Фидель, достал, что я просила?
— Достал, Софи, — сказал гибрид с лицом снежного барса, улыбаясь как заговорщик. Он извлёк коробку из рюкзака. — Здесь та самая запись твоего выступления в Политехе в 1962 году.
— Ты видел её сам?
— Нет, не видел.
— Хочешь посмотреть?
Он кивнул.
— Нужна аппаратура.
— У кого есть аппаратура?
— А аппаратура может быть в музее технологий.
— Набери им, пожалуйста.
— Сейчас наберу... Здравствуйте. Скажите, у вас есть возможность посмотреть киноплёнку? Нет, именно киноплёнку. Какой проектор нужен? У них восьмимиллиметровая.
— Да, — говорит Софи, — пойдёт восьмимиллиметровая.
— Когда можно приехать посмотреть? Отлично. Можем хоть сейчас поехать и посмотреть.
Софи, улыбаясь, делает выдох. резко набирает воздух. С поверхности бокала отрывается сфера аэроколы и заплывает прямо Софи в рот.
— Поехали.
Софи подозвала официанта, чтобы расплатиться. Прилетел дрон, учтиво раскланявшись. Они расплатились, кафе исчезло, и перед ними возник Музей Технологий. Необходимый кинопроектор нашёлся не сразу, пришлось подождать минут двадцать. Пожилой робот вставил плёнку, настроил аппарат и показал, как пользоваться.
— Мне очень интересно, — сказала Софи. — Эти кадры не вошли в официальную хронику выступления поэтов. Вообще это был, конечно, скандал...
— Когда это происходило?
— Это было, по-моему, года два назад.
— Ты была вообще тогда совсем юной.
— Мне было что-то около пятнадцати лет, наверное.
— Да, очень смело. А кто с тобой ещё был на этом выступлении?
— На гитаре мне подыгрывал Эстас Тонне. И, не поверишь, я уговорила Дживана Гаспаряна подыграть на дудуке. Это, конечно, было нечто. Зал был просто в трансе от всего увиденного и услышанного. Ну, конечно, был скандал — нас оттуда чуть ли не пинками выгнали. Но было очень весело. Самый главный был посыл для всех: «Кто допустил эту юную стерву?» Давай наконец посмотрим.
«Пойми... В словах нет смысла… Был ли он когда... Одна вода»
(L4D4O, «Вера»)
Голос за кадром: «1962 год, Политех».
На сцене в центре — девчонка лет 14–15 с восточной внешностью в характерной одежде бездомного из капиталистической страны: парусиновые штаны, безразмерная футболка, растрёпанные волосы. Зрители с интересом изучают её, не проявляя никаких эмоций. Слева — музыкант с гитарой Эстас Тонне в одежде средневекового менестреля, справа — Дживан Гаспарян, в руках держит дудук.
Выступление начинается с тихого, почти медитативного перебора струн: Эстас Тонне медленно погружает зал в атмосферу, задавая неспешный ритм и настраивая слушателей на глубокое восприятие музыки. Слышен едва уловимый протяжный звук дудука — Дживан Гаспарян медленно выводит первую ноту, создавая глубину созерцательности и удерживая зал в особом медитативном состоянии.
Софи декламирует:
Я рождён рекой — между сном и мглой, где мольба пока ещё чистый лист,
Где Господь творит нервною рукой, веренице лет наделяя мысль.
На углу есть бар, там скучает та, с кем ни выпить джин, ни гнезда не свить.
Я в пути, дождись, мы найдёмся там... Есть о чём с тобой поговорить.
Там, где всё одно, забудь о былом, когда лодку тянет на дно — река твой дом.
Я рождён рекой в омуте промзоны, где ржавеет боль, что мы скрыть хотим,
Где судьба, как враг, прёт со всех сторон, душу грузит спирт, жизнь уходит в дым.
Там давно всё за нас решено — забудь о былом, песнь русалочья тянет на дно — река твой дом.
Я шёл по городу, где дожди висят, как старые вывески — ни туда, ни назад.
Где стены слушают, но ничего не говорят, где звук шагов — будто чей-то взгляд.
Там фонари горят вполнакала, и каждый переулок знает, кто ты, откуда и сколько раз ты пытался начать сначала.
Дворы там узкие, как горло, через которое проходит ночь. И если ты шепнёшь — услышат. Если промолчишь — сочтут за пророчество.
Все окна там смотрят внутрь, а не наружу, и каждый дом хранит свою дрожь, как будто здесь когда-то жили люди, которые так и не решили, уходить им… или всё-таки ждать.
В этом городе время стоит под уклоном и не падает — только держится за воздух. И кажется: ещё шаг, ещё вдох — и ты провалишься туда, где никто не умер, но все давно ушли.
Этот город пуст, но не мёртв — он просто знает больше, чем должен.
Он дышит так, как дышат те, кто видел твой страх изнутри.
И я шёл по этому городу, слушая, как тишина меняет походку,
И понимал — что бы ни случилось дальше, этот кусок мира уже стал моей тенью.
Постепенно мелодия разрастается: появляются плавные переливы и витиеватые орнаменты, характерные для армянской народной традиции, а тембр инструмента завораживает своей теплотой и глубиной — кажется, будто звучит не один дудук, а целый ансамбль. В кульминации композиции музыкант Эстас Тонне достигает пика экспрессии: мощные аккорды и виртуозные арпеджио заполняют пространство, создавая ощущение стихийной силы, а зрители буквально затаили дыхание, захваченные энергией исполнения. Затем Эстас Тонне плавно снижает накал — мелодия становится более лиричной и задумчивой, мягкие флажолеты и нежные переборы возвращают атмосферу к изначальной созерцательности, словно подводя итог внутреннему путешествию.
Я рождён рекой — непослушный сын, неподкупный Бог стороной прошёл.
Словно кто-то вбил между нами клин, помню Его спич — было и прошло.
Ты свободен, джедай — впитай с молоком, только не пропадай, река — твой дом.
И всё же, когда шаги сошли на нет, и город, будто прислушавшись, отпустил тебя, осталась странная дрожь —
Та, что появляется, когда понимаешь: дальше идти уже некому, кроме тебя самого.
Река где-то там продолжала шуметь, но этот шум стал не зовом, а напоминанием,
Что не всегда дом — берег, иногда дом — это путь, который больше не стыдно пройти до конца.
Ты стоял на границе двух темнот — той, что позади, и той, что впереди.
И когда ты всё-таки выговорил тишине хоть что-нибудь — ночь стала мягче.
Я рождён рекой — неподъёмный груз, который века несут сквозь бетон и стыд,
Туда, где последний страх едва решается переступить куст и всё же делает это,
Прощая того, кто уже давно ничего не ждёт. И в этом тяжёлом течении остаётся только дышать и держаться крылом,
А если тянет вниз — помнить, что кто‑то всё ещё идёт за бортом рядом.
Звучание дудука плавно успокаивается: фразы становятся короче и мягче, паузы между нотами удлиняются, а финальные ноты тянутся долго, постепенно растворяясь в тишине зала. Зал взрывается аплодисментами, а слушатели ещё несколько мгновений остаются под впечатлением от этой невероятной истории.
— Просто потрясающе.
— Спасибо, Фидель.
---
Глава 6. Vo-Lo-2я
Никто не создаёт сам своими силами,
Всё возникает на грани существования —
Там, где сольются два разных созвучия,
Где водная гладь встретится с нежным дыханьем ветра.
Какая пошлая, напыщенная чушь. Этот текст сочинил кто-то, кто никогда не чувствовал холодного, липкого прикосновения одиночества. Кто-то, кто верит в «резонанс сердец» так же искренне, как в эффективность новой пенсионной реформы.
Там, где тревожный шёпот сливается с доверием,
Где судьбы двух сердец сплелись тонким узором…
«Тревожный шёпот» — это, как правило, просьба оплатить счёт в ресторане. «Доверие» — это наивная вера в то, что партнёр не изменит тебе хотя бы до следующего вторника. А «тонкий узор» судеб — это просто хаотичное переплетение взаимных обид, неоправданных ожиданий и банальной физиологической зависимости.
Одиночки, мы несём идеи, словно груз тяжёлый,
Питаемся ими до боли, истончённые слабостью.
Да. Мы несём этот груз. Груз осознания собственной конечности. Мы питаемся идеями, потому что реальность на вкус напоминает тёплую пепси-колу — приторно-сладкую и вызывающую изжогу. Мы истончены не слабостью, а постоянным напряжением мышц лица, удерживающих маску «я в порядке».
Но взглянув друг другу в глаза особым взором,
Услышав ритм чужой, чуждый прежнему порядку...
«Особый взор» — это обычно просто расфокусированный взгляд человека, который пытается вспомнить, выключил ли он утюг. «Чуждый ритм» — это звук будильника соседа за стеной в шесть утра в субботу. Никакой магии.
Рождается нечто прекрасное и незримое третье,
Принадлежащее нам обоим разом.
Рождается не «нечто прекрасное», а компромисс. Третье — это всегда компромисс. Уродливое дитя двух эго, вынужденное жить в мире, который оно не выбирало. Оно принадлежит нам обоим ровно до того момента, пока один из нас не найдёт кого-то с более подходящим «ритмом».
Пространство общее, открытое, живое —
Оно пугает системой новой своей непредсказуемостью.
Оно не «пугает». Оно просто неудобно. Как новые туфли. Непредсказуемость — это не романтический атрибут, а главный источник экзистенциальной тошноты. Мы жаждем не «открытого пространства», а чётких границ, GPS-координат и гарантии возврата денег.
Им милее чёткость линий и ясные границы,
Строгость форм и привычный покой старого лада.
Вот единственная честная строчка во всём этом поэтическом поносе. Да. Нам милее старый лад. Привычный покой. Даже если этот покой — это просто тихое гниение в четырёх стенах перед экраном телевизора.
Встреча противоположностей рождает простую магию...
Встреча противоположностей рождает скандал на кухне и секс в качестве примирения, который лишь подтверждает изначальную несовместимость.
Миг творчества вспыхнет лишь там, где столкновение миров свободно.
Миг творчества — это химическая reaction в мозгу, короткий спазм нейронов, после которого остаётся лишь пустота и желание повторить дозу. «Столкновение миров» — это просто очередная неудачная попытка построить отношения.
Свет мироздания зажжёт не власть холода,
А резонанс сердец — вот истинная сила великая!
Свет мироздания — это лампочка в 60 ватт над кухонным столом. А «резонанс сердец» — это просто совпадение фаз сокращения предсердий у двух одиноких людей, слишком уставших, чтобы искать кого-то получше. Вот и вся великая сила.
*
*
*
Прошла примерно неделя. Про меня словно забыли. Раздался звонок в дверь. Я пошёл открывать. На пороге стоял отчим. С бутылкой WD-40 в руке. Абсолютно невменяемый. Шальной. Глаза пустые.
— Пап, что случилось?
— Меня сняли. Теперь у тебя другой шеф.
— Почему?
— Мне не объяснили. Просто сняли. Я теперь никто. Можешь порадоваться за меня. Я знаю — ты рад. Знаю, что в глубине души ты меня ненавидишь.
— Пап…
— Пусти в дом. Посидим. На прощание. Меня в покое не оставят, — он замолчал. Потом сказал: — То дело, за которое твоего отца приговорили… оно и меня касается.
Я молчал.
— Я тогда откупился. Заплатил. Меня оставили. А теперь кому-то понадобилось разворошить это снова. Возможно, твоего отца оправдают. По большому счёту он не виноват. Я его подставил, — он посмотрел на меня внимательно. — Я вижу в тебе силу, способную меня расплющить, растоптать, развеять. Если ты сделаешь это сейчас — это будет лучше, чем то, что ждёт меня дальше.
— Не говори глупостей. Ты был хорошим отцом. Не наговаривай на себя. Может, я смогу тебя спрятать?
Он усмехнулся.
— Где? Меня везде найдут. Мы, Тени, пока сдерживаем себя. Но наступит момент, когда нас уже нельзя будет восстановить. Тогда начнётся самое интересное, — он говорил спокойно, почти вдохновенно. — Мы не боимся радиации. Проходим сквозь стены, сквозь времена. Можем быть в сознании миллионов существ одновременно.
— Пап… — я шагнул к нему. — Соверши один поступок. Успокойся. Что бы между нами ни было — я твой сын. Ты вырастил меня. Я за тебя. Я приму тебя таким, какой ты есть.
Он смотрел на меня так, будто слышал и не слышал.
— Даже если это всего лишь сон, — сказал я, — ничто не отменяет того, что я твой сын.
Я открыл глаза. Марта тихо пропела:
— Ты проснулся?
— Марта…
— Ты ничего не знаешь.
— Что случилось?
Она смотрела на меня иначе.
— Мутанты пришли к власти. Объявили себя последней ветвью человечества. Всем Теням — жёсткая фильтрация.
Я понял: сон закончился. Началось другое. Музыка вернулась ко мне — «Bolero».
Я стоял у бассейна, когда она сказала это. Мутанты. Фильтрация. Я смотрел на воду и думал: «Я только что простил отчима. Я сказал, что приму его. А теперь мир рушится». Может быть, это и есть взрослость — когда ты прощаешь, а потом понимаешь, что это ничего не меняет.
С приходом мутантов к власти моя жизнь, как ни странно, практически никак не изменилась. Она осталась такой же привычно-невыносимой, как и раньше. Бесконечная серая вереница дней, неотличимых друг от друга, как капли дождя на оконном стекле.
Я продолжал проводить их напролёт дома, сидя с гитарой в руках. Часами бессмысленно перебирал струны, извлекая мелодичные, но никому не нужные аккорды. Именно в этой монотонной, почти кататонической неподвижности ко мне чаще всего приходило «вдохновение» — химическая реакция мозга, пытающегося оправдать собственное существование. Мелодии рождались одна за другой, словно сами собой вытекая из пальцев. И умирали там же, никем не услышанные.
Почти каждый день ко мне заходила Марта. Это был наш негласный пакт о взаимном одиночестве. Вместе мы предавались любви — механическому, приятному, но в конечном счёте обречённому акту. Затем часами лежали рядом, мечтательно глядя в потолок, разговаривая обо всём и одновременно ни о чём конкретном. Разговоры наши казались бесконечными, лёгкими и воздушными, словно парящие над нами облака. Мы были двумя кораблями, дрейфующими рядом в ночном океане, боясь и одновременно желая отплыть друг от друга.
L4D4O:
Всё, что скажу тебе... ДЫМ... Беспокойный, как острый... НОЖ.
Всё, о чём молчишь... ТЫ... Моё тело бросает... в ДРОЖЬ.
Но иногда разговор касался чувствительных тем. Марта признавалась, что немного боится наших отношений, хотя одновременно признавалась, что совершенно не представляет своей жизни без меня. Её переживания были понятны и ясны мне. Они были так же банальны и предсказуемы, как сюжет второсортного фильма.
— Я никуда не спешу, Марта, — повторял я ей спокойно. Голос был ровным, как у автоответчика. — Не стоит торопить ни тебя, ни меня. Сейчас не время говорить о совместном будущем. Нам хорошо вместе именно так: когда хочется встретиться, мы встречаемся. Без каких-либо обязательств, без ненужных рамок и усложнений.
Обычно она слушала молча, лишь внимательно всматриваясь в моё лицо, будто пытаясь навсегда запечатлеть каждую деталь моей внешности. Порой казалось, что она пытается сохранить этот миг навеки. Как будто этот миг стоил того, чтобы его сохранять.
Что касается самих мутантов… До сих пор я не мог понять, почему их принято называть именно так. Большинство из них выглядело абсолютно обычно, ничем не отличаясь от обычных людей с их мелкими страстями и большими разочарованиями. Просто кто-то имел чуть более острые органы слуха (чтобы лучше слышать ложь), кто-то обладал кожей особой плотности (чтобы не чувствовать боли), а у некоторых даже появились жабры (чтобы было легче плыть по течению). Но внешне это не воспринималось катастрофически или пугающе. Люди оставались людьми. Слегка иными.
После прихода новых властей я успешно прошёл обязательную процедуру фильтрации: заполнил анкеты (в графе «смысл жизни» написал «отсутствует»), прошёл медицинскую комиссию (подтвердившую мою полную биологическую пригодность к унынию) и психологический тест (показавший лёгкую склонность к социопатии). Меня утвердили на прежней должности саунд-продюсера. Новый начальник оказался мужчиной примерно пятидесяти лет, спокойным и уравновешенным человеком, без излишних эмоций или фанатизма в глазах. Идеальный бюрократ новой эпохи.
— Сейчас такие специалисты, как ты, особенно необходимы нашему обществу, — произнёс он негромко, почти равнодушно. — Настало время показать всем важность вашей деятельности. Ведь ваша музыка оказывает гораздо большее влияние, чем многие себе представляют.
Его слова прозвучали неожиданно серьёзно. Как угроза. Оказалось, у меня уже появились последователи — люди, способные объединять несочетаемые вещи, находить гармонию там, где ранее никто её не видел. Или не хотел видеть.
Тем временем мир постепенно менялся. Венеция оказалась полностью погружённой под воду (туристы теперь плавали на гондолах с аквалангами), Петроград пострадал от частичного подтопления (теперь это был город-амфибия), Нови-Йорк был следующим. Однако никто уже не паниковал. Паника — это слишком энергозатратная эмоция.
Возможно, появление мутантов не случайно. Возможно, эти изменения — лишь очередной естественный этап эволюции человечества. Жабры, обострившиеся чувства, особая кожа — возможно, это просто новый музыкальный аккорд в вечной симфонии человеческой истории.
---
Глава 7. Софи
На расстоянии меньше полуметра от глаз Феникса завис дрон-стрекоза размером не больше дюйма. Феникс нервно отдал команду:
— Срочно найди мне дочь.
Дрон покачивался, как лодка во время шторма.
— Что ещё? А если наткнусь на защиту?
— Тогда можешь сразу лететь в мусорную корзину.
— Я понял, ищу Софи.
— Давай.
«Расправив крылья, я......вылетел прочь