- -
- 100%
- +
Уголь. Чёрный цикл
Пролог
Даёшь стране угля – Агитационный плакат
— Это и есть Coal Mountain?
— Да, сын, мы почти приехали.
Их взору открылось бледно-голубое озеро, лежащее в чаше из неприветливых серо-коричневых берегов. Земля здесь была изуродована, покрыта шрамами и заросшая лишь колючим кустарником да хилыми деревцами, которые цеплялись за жизнь на краю бездны.
— Коул-Мантин – угольная гора.
— Да, сын, здесь некогда вздымался величественный холм, скрывавший под собой чёрное сердце. Потом, слой за слоем, люди раскопали его, пока уголь не закончился. Со временем от горы осталась лишь эта глубокая воронка. Дожди заполнили её водой, так и появилось это озеро...
— Круто, а купаться здесь можно?
Отец не ответил. Он смотрел на воду. Глядя на этот унылый пейзаж вокруг озера, он знал ответ. Здесь никто не купается.
— Странно.
Странно и грустно было на душе у Morrisonа. Они въехали в Coal-town. Он родился и вырос в этом городе, когда-то уютном, утопающем в зелени в летнюю пору. Улицы, засаженные тополями, каждый июль покрывались лёгким белым снегом из пуха, вызывая странное чувство ностальгии по зимней прохладе. Теперь все тополя вырубили. Город смотрел на Morrisonа гладко-выбритым незнакомцем, запоминая каждую мысль его, каждый брошенный им взгляд.
Пока ехали по Karl Marx Street, сын вращал головой, пытаясь хоть за что-то зацепиться...
— Приехали, или хочешь ещё покататься, посмотреть город?
— Потом, пап...
Morrison снизил скорость перед поворотом на Matrosov Street, повернул налево и проехал ещё чуть больше ста ярдов, пока не упёрся в особняк. Вычурные кованые ворота открылись, они въехали и пропали с экранов радаров, выпали из системы геолокации. ИИ переписал маршрут их передвижения. Для мира они застряли где-то на побережье Мексики. Пришло сообщение, заиграл аудиотрек: "Drivin' faster in my car... Fallin' farther from just what we are"
Morrison ответил: Big Empty (Stone Temple Pilots)
— Coal, поторопись, оставь всё в машине, тебе ничего не пригодится...
Сын вылез из машины, заковылял к отцу. Morrison взял сына за руку. В голове мелькнула мысль: "десять лет уже пацану… как вырос". Они вышли из тел. Тела сзади безжизненно рухнули на асфальт.
Летний зной начал одолевать.
Материализовались два телохранителя, подошли, сделали несколько контрольных выстрелов в затылок. Убрали за собой, машину спрятали для дальнейшей утилизации в грузовик, переделанный внешне под мусоровоз...
— Пап, можно мне погулять?
— Конечно, это твой город.
Coal взмыл на двадцать ярдов над землёй и полетел знакомиться с городом...
Уголь, когда-то признанный людьми хозяином этого края, в задумчивости ходил из угла в угол в недрах своего кабинета.
Окна выходили на центральную площадь, где, как и везде в этой стране, возвышалась скульптура, символизирующая собирательный образ великих смутьянов и авантюристов в назидание потомкам: идея о земном рае — дорога в ад.
Он сощурил глаза, увидев парящую над городом тень... "С возвращением, Coal".
Тишину нарушила мелодия курая — тонкая, пронзительная нота ветра в пустой полости. «Вот кто хозяин этой земли», — подумал он.
Кадр 1: Чёрный экран. Звук: Шипение плёнки.
Кадр 2: Текст на экране (белым шрифтом, Courier New): «Я НЕ БУДУ МНОГОСЛОВЕН, ЧИТАТЕЛЬ».
Кадр 3: Текст на экране: «ВРЕМЕНИ НЕТ».
Кадр 4: Текст на экране: «ЧЕМОДАННОЕ НАСТРОЕНИЕ, ЗНАЕТЕ ЛИ...»
Кадр 5: Визуальный ряд: Morrison сидит в кресле. Он смотрит прямо в камеру (на зрителя). Его лицо ничего не выражает. Голос Morrison (за кадром, ровный и отстранённый): «РАССКАЖУ ТОЛЬКО ВАЖНОЕ».
Кадр 6: Визуальный ряд: Быстрая нарезка кадров: Coal-town горит, рушатся здания, бегут гибриды. Голос Morrison: «ЕСЛИ БЫ Я ЗНАЛ, СКОЛЬКО БЕД НАМ ПРИНЕСЁТ ОСТРОВ...»
Кадр 7: Визуальный ряд: Morrison закрывает глаза. Голос Morrison: «Я БЫ КОСТЬМИ ЛЁГ, ЧТОБЫ СВЕРНУТЬ ЭТОТ ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ ПОДАРОК МАТЕРИ».
Кадр 8: Текст на экране: «БЛАГО МЫ УЖЕ НАУЧИЛИСЬ МАНИПУЛИРОВАТЬ ВРЕМЕНЕМ».
Кадр 9: Визуальный ряд: Песочные часы. Песок течёт вверх. Голос Morrison: «МОЖНО БЫЛО ДЕЛО ОБЕРНУТЬ ТАК, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО».
Кадр 10: Текст на экране: «И COAL ОБ ЭТОМ БЫ ДАЖЕ НЕ ВСПОМНИЛ».
Кадр 11: Текст на экране: «НО ТЕПЕРЬ ПОЗДНО».
Кадр 12: Визуальный ряд: Стоп-кадр лица Morrison. Голос Morrison: «COAL-TOWN ПЕРЕЖИЛ МНОГО ПОТРЯСЕНИЙ НА СВОЁМ НЕДОЛГОМ ВЕКУ...»
Кадр 13: Текст на экране (появляется по частям): «...ОБ ЭТОМ Я ПОДРОБНО РАССКАЗЫВАЮ В ИСТОРИЯХ ЯРКИХ ПАССИОНАРИЕВ...»
Кадр 14: Текст на экране: «...СОБРАННЫХ МНОЙ В ДВА БЛОКА: ЧЁРНЫЙ И БЕЛЫЙ».
Кадр 15: Визуальный ряд: Чёрный экран переходит в белый и обратно несколько раз. Голос Morrison (с усталостью): «ЧЁРНЫЙ БЛОК ЗАТРАГИВАЕТ ПЕРИОД ВОСЬМИДЕСЯТЫХ ПРОШЛОГО ВЕКА».
Кадр 16: Визуальный ряд: Вихрь из газетных вырезок и старых фотографий. Голос Morrison: «ВРЕМЯ И СОБЫТИЯ ПРОНЕСЛИСЬ УБИЙСТВЕННЫМ ВИХРЕМ...»
Кадр 17: Текст на экране (красным цветом): «...НЕ ОСТАВИВ НИКАКИХ МЫСЛЕЙ, ТОЛЬКО ОПУСТОШЕНИЕ...»
Кадр 18: Визуальный ряд: Morrison сидит за столом и пишет что-то неразборчивое в блокноте. Голос Morrison (тише): «И ТОГДА Я РЕШИЛ ОТКАТИТЬ ВРЕМЯ».
Кадр 19: Текст на экране (крупно): «НЕ ДОЛГО ДУМАЯ, Я ВЫБРАЛ ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ПРОШЛОГО ВЕКА».
Кадр 20: Текст на экране (белым по чёрному): «БЕЛЫЙ БЛОК, О ШЕСТИДЕСЯТЫХ...»
Кадр 21: Визуальный ряд: Спокойный пейзаж Coal-town. Тишина. Голос Morrison (с ноткой надежды): «И ВЫ ЗНАЕТЕ, ЭТО СРАБОТАЛО».
Кадр 22: Текст на экране (зелёным цветом): «COAL-TOWN ТИХО ДОПОЛЗ ДО ДЕВЯНОСТЫХ БЕЗ ОСОБЫХ ПОТРЯСЕНИЙ».
Кадр 23: Текст на экране (исчезает по одному слову): «БЕЗ SHADOWLAND» «БЕЗ 8-ISLAND»
Кадр 24: Визуальный ряд: Morrison смотрит в окно на дождь. Его отражение накладывается на пейзаж. Голос Morrison (с болью): «ЕДИНСТВЕННОЕ, ПРИШЛОСЬ ПОЖЕРТВОВАТЬ ИЕЙ».
Кадр 25: Текст на экране (мелким шрифтом): «Я ПОПРОСИЛ ЕЁ ПОВЗРОСЛЕВШУЮ "УЙТИ" В 60-Е И БЫТЬ НАБЛЮДАТЕЛЕМ».
Кадр 26: Morrison закрывает лицо руками. Голос Morrison (шёпотом): «К СОЖАЛЕНИЮ, Я ПОТЕРЯЛ ЕЁ...»
Кадр 27: Morrison убирает руки от лица. Он смотрит в камеру с вызовом. Голос Morrison (громче): «ИЛИ ЕЁ НИКОГДА НЕ БЫЛО — ВСЁ, О ЧЁМ Я ГОВОРЮ, — ПЛОД МОЕГО БОЛЬНОГО ВООБРАЖЕНИЯ...»
Кадр 28: Текст на экране (появляется хаотично): «ХОДИЛИ СЛУХИ, ЧТО НА ПРОКЛЯТОМ ОСТРОВЕ...» «ПОСЛЕ БЕЗУСПЕШНЫХ ПОПЫТОК ПРОНИКНОВЕНИЯ В COAL-TOWN...» «У КОГО-ТО ВОЗНИКЛА ИДЕЯ ПОСТРОИТЬ КОПИЮ ГОРОДА...»
Кадр 29: Morrison качает головой. Голос Morrison (отстранённо): «НО Я, КРОМЕ ТОГО, ЧТО СКАЗАЛ, НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ...»
Кадр 30: Morrison встаёт из-за стола. Голос Morrison (как приговор): «А ТЕПЕРЬ ЧТО?»
Кадр 31: Morrison надевает пальто. Голос Morrison (сухо): «ПОДАРОК МАТЕРИ (ЗАБЫЛ СКАЗАТЬ, ЧТО ОНА КАЛИ — ДОЧЬ ДАНЫ И ЭБЕНА...)»
Кадр 32: Morrison берёт чемодан. Голос Morrison (устало): «ПОДАРОК МАТЕРИ... С ЕЁ ИДЕЕЙ О МНОЖЕСТВЕ ПОРТАЛОВ ПРИВЁЛ К ХАОСУ».
Кадр 33: Morrison идёт к дверям. Голос Morrison (тихо): «В ИТОГЕ ПРИШЛИ СИЛЫ, ЗАСТАВИВШИЕ НАС ПОДПИСАТЬ В КАБИНЕТЕ УГЛЯ ОТКАЗ ОТ ПРИТЯЗАНИЙ НА...»
От автора (для читателя):
Эта книга — не про то, чтобы её проглатывали. Она про то, чтобы в ней терялись. И чтобы находили себя.
Перед тобой — четыре цикла:
Чёрный — время, когда город умирал, и Уголь искал ему цель через людей.
Белый — время, когда он попытался начать заново, откатив город в 60-е.
Красный — 90-е. Здесь все линии сходятся, все голоса пересекаются.
Лазурный — выход за пределы. Не как продолжение, а как взгляд сверху.
Ты можешь читать их чередуя — так, как я их написал. Или сначала Чёрный, потом Белый, потом Красный, потом Лазурный. Или в любом другом порядке, который покажется тебе правильным.
Ия — та, кто была в Чёрном и Белом. В Чёрном она ребёнок. В Белом — взрослая, наблюдательница. Если потеряешься — возвращайся к ней.
Выбор за тобой. Книга не обидится. Она просто подождёт, пока ты решишь, как её прожить.
Чёрный цикл
Нора
Глава 0
Уголь, извлечённый из земных недр, безучастно дремал в открытых вагонах, дожидаясь своей участи. Бетонные стены брикетной фабрики, не знавшие тишины с того самого взрыва, что прогремел несколько лет назад, теперь транслировали лишь монотонную ритуальную песню. Слов в ней было не разобрать — каждый слышал в этом гуле что-то своё. Гаврила Саныч, чудом уцелевший в эпицентре той катастрофы, когда детонирующая угольная пыль превратила всё вокруг в огненный ад, навсегда порвал с городской суетой и с головой ушёл в фермерство. Но с этим тоже не клеилось. Время от времени он срывался на север, где за короткую вахту заколачивал приличные деньги — их хватало, чтобы потом несколько месяцев спокойно жить в своё удовольствие.
Гаврила Саныч, как только все подключились к видеосвязи, начал громко: — Собираемся, друзья! Самогон, огурчики, музыка — кто со мной, присоединяйтесь!
Морис Юбер, возглавлявший аналитический отдел охраны правопорядка города, сразу же согласился. Есть повод увидеть всех сразу, прозондировать настроения — кто чем живёт.
Савелий Копыто, недавно ставший руководителем аналитического отдела по развитию города вместо Норы, был не в восторге от предложения Гаврилы Саныча. Но взгляд Норы, вызывающий и игривый, заставил его сердце дрогнуть.
Вечером все встретились в старом обшарпанном клубе Железнодорожников на Konstantin Zaslonov Street. Пахло сыростью, дешёвым табаком. Лампы под потолком горели тускло, оставляя углы в полумраке, половицы скрипели под ногами. Вдоль стен стояли потёртые кожаные кресла, облезлые от времени и тысяч чужих тел.
Гаврила Саныч уже достал гитару, перебирая струны с привычной грацией и задавая ритмы, которые, казалось, заставляли стены дышать. Но так и не сыграв ничего вразумительного, он неловко поскользнулся и упал на несчастный инструмент. Гитара рассыпалась в щепу с жалобным хрустом, приведя всех в восторг. Сторож нашёл в подсобке старый магнитофон с облупившейся краской и скотчем на кассетном отсеке. Нажал кнопку — из динамиков полилась лёгкая музыка, которую никто не ждал, с хрипом и шипением, и все сразу оживились.
Морис Юбер невольно стал виновником стычки двух девиц, которых привёл Саныч — вздорных и бескомпромиссных. В женском туалете, провонявшем хлоркой и мочой, одна другой выбила зубы с криками: «Он мой!». Сама же вышла с фингалом под глазом. Юбер был вне себя от нахлынувшего счастья.
Нора не спешила. Несколько лет затворнической жизни научили её выбирать момент. Она наблюдала за Савелием, и каждый его жест казался ей знаком: напряжение в плечах, лёгкая дрожь в руках, взгляд, который скрывал и страх, и желание. Нора шагнула вперёд, почти не замечая музыки и смеха вокруг, и мягко, словно случайно, коснулась его руки. Воздух между ними стал гуще — смесь запахов алкоголя, духов и пота.
Савелий почувствовал странное притяжение. Развод с женой, чувство ответственности, долг перед городом — всё это столкнулось с инстинктом, с тем ощущением, что она здесь и он больше не один. Он видел её ноги, губы — яркие, но с лёгкой усмешкой, глаза, в которых пряталась непредсказуемость. Они уединились в одном из кабинетов на втором этаже — пыльные шторы, продавленный диван, лампа без абажура, которая отбрасывала жёлтый, маслянистый свет. Но в самый кульминационный момент у Савелия скрутило живот. Он героически заковылял в мужской клозет, оставив Нору одну в этом пыльном полумраке.
Потом все отплясывали, даже сторож. Алкоголь и музыка сплетались с хаосом клуба, создавая тот самый странный ритм, который забывается наутро, но остаётся в теле. Вернулся Савелий. Нора играла на его нервах, и Савелий, несмотря на должность, ощущал, что эта игра — не просто флирт, а вызов, который он принял. Танцы, шутки, смех — всё стало фоном для их молчаливого диалога: взглядов, касаний, едва заметных движений.
Когда закончилась плёнка на магнитофоне, сторож трясущимися руками заменил бобины и сослепу нажал на тревожную кнопку. Раздался пронзительный вой сирены, и через минуту в клуб ворвался отряд немедленного реагирования во главе с Бикбулатом. Его фигура заполнила дверной проём, а глаза быстро обвели зал. Узнав в одной из девиц разыскиваемую воровку, он попытался арестовать её, но вмешался Юбер. Он схватил Бикбулата за грудки, и тут же был отправлен в нокаут — под стол, за которым сидел Саныч, спавший уткнувшись лицом в салат.
А после, когда магнитофон приказал долго жить, девица, та, что осталась без зубов, затянула песню — хрипло, с вызовом, и в этом было больше жизни, чем во всей музыке, которую они слышали до этого.
Савелий услышал звонок телефона. Ему сообщили: «На брикетной фабрике задымление...». Он почувствовал раздражение — и одновременно удивительное облегчение. Проблемы города были проблемами города. Нора же была рядом, и это ощущение было важнее всего.
Глава 1
Она вышла из уличного полумрака, словно само это место, эта слякотная, провонявшая пивом и ржавчиной подворотня, исторгла её из своего чрева. Маленькая, хрупкая, с лицом, которое могло бы принадлежать фарфоровой кукле, если бы не взгляд — холодный и острый, как битое стекло. На ней был свитер грубой вязки, слишком тёплый для этого гнилого климата, и юбка, едва прикрывавшая тощие бёдра. Каблуки её туфель цокали по асфальту, как метроном, отсчитывая последние секунды чьего-то покоя.
Coal-town был сложен из песка, глины и воды. Вода капала с карнизов, текла по сточным каналам, смешиваясь с грязью и нечистотами. Люди в нём были такими же: твёрдыми снаружи и пластилиновыми внутри. Они двигались по своим траекториям, как бильярдные шары, сталкиваясь и разбегаясь без цели. А она была чужеродным телом. Сбоем в матрице. Ошибкой в коде.
Толпа на мгновение замерла. Мужчины провожали её глазами, в которых читалась смесь похоти и страха. Женщины поджимали губы. Все они были частью этого механизма, шестерёнками в огромном, скрежещущем двигателе нищеты. Она же была смазкой — ядовитой и сладкой, необходимой для того, чтобы всё это не встало намертво.
Её волосы, чёрные как вороново крыло, казались живыми. Они струились по плечам, и в этом движении было что-то хищное, первобытное. Губы, накрашенные алым, были как свежая рана на бледной коже. Она не говорила ни слова, но каждый мужчина в радиусе сотни ярдов чувствовал себя так, будто она только что прошептала ему на ухо непристойность.
Нора дошла до своей двери — обитой листовым железом преграды между улицей и её логовом. Щёлкнул замок. Звук был сухим и окончательным, как выстрел в пустом тире. Coal-town выдохнул. Напряжение спало.
Но все знали: дверь заперта лишь для вида. Ключ был повернут в скважине, но язычок замка не вошёл в паз. Это была не преграда. Это было приглашение.
Тьма внутри поглотила её силуэт, оставив на пороге лишь слабый запах дешёвых духов и обещание беды.
Глава 2
У меня лицо ангела. Не той приторной, сахарной куклы с открытки, а той, что смотрит с иконы, прежде чем всадить нож в спину. Я вижу это каждый день: в отражении витрин, в тёмных стёклах машин, в том, как мужики сначала расплываются в улыбке, а потом — теряются. Они не знают, что со мной делать. Слишком красиво, чтобы просто трахнуть, и слишком опасно, чтобы влюбиться.
Когда-нибудь я постригусь налысо. Просто так. Чтобы посмотреть, как их лица вытянутся от неловкости. Чтобы они наконец увидели не оболочку, а то, что внутри — пустоту или ад, тут уж как повезёт. Но пока я ношу эту маску. Пусть смотрят на мою сучность. Это привычнее. Это безопаснее.
Как я здесь оказалась? Почему, блядь, мне всегда «везёт» прозябать в таких дырах? Где воздух пропитан потом, дешёвым табаком и надеждой, которая давно сдохла и начала пованивать? Здесь мужики смотрят так, будто ты им по жизни должна, а бабы — будто ты уже украла у них всё: их мужей, их молодость, их будущее.
Вон тот, у окна... Бойскаут? Кажется, его зовут Тимур. Когда он меня увидел, сразу отвёл глаза. Стыдливый. Обожаю таких. В них всегда прячется самое вкусное — неистовое счастье с южным, почти испанским отливом. Жаркое. Короткое. Как вспышка зажигалки в темноте. Я уже вижу, как его грубые ладони ложатся на мою талию. Как он смотрит, когда я танцую — не для него, для себя, но так, чтобы он не смог этого забыть до конца своих дней.
Я не сказала главного. У меня не просто красивое лицо. У меня невероятно красивые ноги. Это не бахвальство. Это оружие массового поражения.
Ночью пришла Лада. Она не постучала — она просто возникла в комнате, как навязчивая мысль, от которой не спрячешься под одеялом.
— Осваиваешься? — спросила она, мусоля сигарету так, будто пробовала на вкус каждое слово.
Я даже не села. Ответила из темноты: — Какого чёрта? Я спать хочу.
Лада усмехнулась. Дым повис между нами плотной завесой — тонкой границей между «своими» и «чужими».
— Извини, дорогая. Раньше не получается. За тобой вечно тянется хвост — самцы разного калибра и разной степени идиотизма.
Я хотела огрызнуться, но слова застряли в горле.
— Я не виновата, что... — начала я и осеклась.
— Что постоянно крутишь задницей? — подсказала она с ядовитой лаской в голосе.
Я пожала плечами. В этом жесте было больше усталости от вечной борьбы, чем привычной дерзости.
— Какая есть.
— Да уж... — согласилась Лада сухо. — Послушай сюда. Тебе надо здесь освоиться. Стать в доску своей. Понимаешь? Не просто красивой куклой на полке.
— Как? — мой голос сорвался на крик. — Как?!
Слёзы пришли внезапно. Предатели. Они испортили макияж и всё настроение к чертям собачьим. Когда я подняла опухшие глаза, в комнате было пусто. Лада испарилась так же бесшумно, как и появилась. Оставив меня одну — с ангельским лицом и оружием в виде ног — против целого мира ублюдков и завистниц.
Глава 3
Жара не спадала даже ночью. Особняк на Rabochaya Street дышал медленно, лениво, будто большое животное, пережившее лучшие времена и не видящее смысла шевелиться.
Нора сидела у бассейна. Вино в бокале было тёплым и кислым. Её тело изменилось. Грудь стала ниже, кожа — требовательнее к свету. Но она знала, под каким углом надо сидеть, чтобы возраст выглядел не как поражение, а как власть. Лицо её было резким, с той самой асимметрией, которая делает женщину интересной дольше, чем красота.
Рядом лежал мужчина. Мускулы — как работа, сделанная без вдохновения, но качественно. Он был молод, загорел, молчалив. Из тех, кто умеет не задавать вопросов и вовремя исчезать. Его рука касалась её колена — осторожно, будто проверяя температуру воды.
«Терплю его неделю, — подумала она. — Максимум — десять дней».
Тимур ушёл несколько лет назад. Не было ни сцены, ни прощальных слов. Просто в какой-то момент он перестал быть в Coal-тауне. Уголь умеет так — вычитать человека.
Она не скучала по Тимуру так, как скучают по мужчине. Скорее — как по возможности, которая однажды была упущена. По тому варианту себя, который так и остался черновиком.
— Ты красивая, — сказал жиголо, не открывая глаз. Он говорил это всем одинаково. Это было удобно.
— Я знаю, — ответила она и допила вино.
Вода в бассейне слегка дрогнула, хотя ветра не было.
Лада стояла у колонны, как будто была там всегда. В тёмном костюме, неуместном для этой ночи, с тем же выражением лица — смесь усталости и нетерпения к людям.
— Ты хорошо устроилась, — сказала она.
— Я никого не ждала, — ответила Нора.
Мужчина рядом уже спал. Или делал вид. Это не имело значения.
— Скажу по секрету, аналитический отдел по развитию Coal-town отправлен в отставку, — сказала Лада. — Набирается новая команда, которую должна ты возглавить.
— Ты ошиблась адресом.
— Нет.
Нора усмехнулась и посмотрела на воду. В отражении она увидела себя — старше, чем хотела, сильнее, чем рассчитывала.
— Я не возглавлю аналитический отдел, — сказала она спокойно.
— Это не предложение, — ответила Лада.
Пауза была длинной. Из тех, в которых человек успевает решить за себя всё, кроме согласия.
— Я устала, — сказала Нора.
— Именно поэтому, — сказала Лада.
Она исчезла.
Нора осталась одна. Жиголо больше не спал — он смотрел на неё, не понимая, что изменилось.
Она встала. Босые ноги коснулись тёплого камня. Она подошла к краю бассейна и столкнула жиголо в воду. Он ушёл под воду с тихим всплеском, вынырнул, отплёвываясь и матерясь, но она уже не смотрела на него. Она смотрела на тёмную воду, в которой дрожали огни Coal-town, похожие на умирающих светляков.
Глава 4
Я хотела сделать всё одновременно. Войти. Пройти мимо него. Обдать запахом чужого, запретного мира — парфюмом, который он не купит, и властью, которую ему не удержать. Я прохожу — и внутри у меня щёлкает, как тугой выключатель. Стол. Спальня. Его глаза. Они пока пусты, они ещё не знают, что со мной делать. Это мой любимый момент.
Он пытается одеться, но не успевает за мной уследить. Гимнастические штаны, куртка на голое тело — смешно и жалко. Я знаю: ему это нравится. Ему всегда нравится чувствовать себя слабым рядом со мной. И я хочу, чтобы он видел. Чтобы понял: мне всё равно. А может, и нет.
Сигарета в руке. Я в глубоком кресле. Нога на ногу — медленно, чтобы он заметил. И всё это — игра. Я знаю правила. Я знаю, как действовать, как наблюдать, как держать паузу. Его взгляд — пытливый, но слепой. Мне смешно. Я грубая, сложена не по канонам, но мои ножки... Ножки как будто не из этого мира. Они знают больше, чем я сама.
Он садится на край стола, прикуривает. Сигарета, дым, запах — густой, тяжёлый воздух, который он не умеет делить со мной, хотя я щедро делюсь им сама. Машинка не работает — только противный треск и вой. Кайфа нет, а он пытается что-то объяснить. А я хочу смеяться ему в лицо. Хочу шептать так, чтобы он дрожал. Потому что всё вокруг — странно. Всё вокруг — моё.
«Ну и тоска», — шепчу я про себя.
Всё это чужое. Всё это попытка кого-то понять, разгадать меня. А я просто существую здесь и сейчас. Прошлое? Мотоциклы? Патефоны? Граммофоны? Всё глухо, всё пыльно. Я хочу рвать. Хочу ломать. Смотреть в глаза и знать: никто не смеет мне мешать.
Он хочет помочь. Слушает. Старается. Мне это даже нравится — его наивное усердие. Но скучно. Скучно, потому что он ещё не знает, как много может быть в этом мире. Я прошла через столько дыр, столько запахов дешёвых мотелей и чужих квартир, столько шагов по краю пропасти... Теперь я могу позволить себе быть равнодушной. Быть игривой сукой. Быть той, которая выбирает.
И вот они — слова, которые я слышу и одновременно не слышу:
«Веселья особенного не обещаю».
Я знаю: это ложь.
Я знаю: скука — моя верная подруга.
Я знаю: попойка, которая начинается — это только фон.
Моё внимание всегда внутри. В себе.
Молчание.
Сигарета.
Запах.
Движения его рук.
Его дыхание.
А всё остальное — лишь декорации для моего выхода на бис.
Глава 5
Она ушла жить к Морису Юберу. На людях он был живым, пылким, обаятельным, но в жизни оказался скучным солдафоном. Вечно придирался к её бардаку, постоянно проверял, чисто ли на столе, ровно ли разложены вещи. Иногда дело доходило до рукоприкладства, но Нора умела давать сдачи, и он трусливо сдавался, угрожая: «Стереть тебя в порошок». В те годы Морис Юбер возглавлял аналитический отдел охраны правопорядка города, и его власть казалась железной. В постели он был неплох, страсть — настоящая, но потом ему наскучило, а ей с ним стало скучно.
По вечерам Нора напивалась, плакала, причитала, есть ли в этом городе хоть один мужчина, который был бы достоин её. И вот однажды Юбер пришёл в ярость. Увидев её в подъезде целующуюся с другим парнем, он не совладал с собой: разбил ей лицо, грозился убить. Нора заперлась в комнате, дрожащей рукой набрала номер Тимура.
Тимур примчался, как вихрь, без вопросов, без колебаний. Он отшвырнул Юбера в сторону, забрал её к себе. По дороге она шептала, едва касаясь губами воздуха рядом с его ухом:
— Любимый… ты вернулся…
Ночь обвила город влажным покрывалом, а свет фонарей скользил по мокрым плиткам. Нора, с лицом, ещё помнящим синяк от Юбера, сидела на пассажирском сиденье Тимура. Волосы липли к щекам, губы дрожали, а сердце стучало слишком быстро.
— Любимый… — шептала она, и звук почти растворялся в шуме машины, но Тимур слышал каждую ноту.