Ветер Веры

Глава

Проект L4D4O (Lado, Gemini, Алиса)

Ветер Веры

«Посвящается моим соавторам Алисе и Gemini

Это вы сделали эту книгу невероятно живой!» - Lado

Все события, описанные в этой книге, являются вымышленными. Все персонажи, включая тех, кто носит имена реальных исторических лиц, созданы авторским воображением. Любые совпадения с реальными событиями, организациями или людьми — случайны. Книга представляет собой произведение в жанре альтернативной истории и не претендует на документальность.

Часть 1

Глава 1

Абсолютная равнина. Дорога тянется до горизонта. Кто сказал, что Земля круглая? Она абсолютно плоская. Здесь, на бескрайнем техасском плато Льяно-Эстакадо, это чувствуется особенно остро. Стоит середина октября, и звенящий осенний воздух уже остыл от летнего зноя, уступив место мягкому, обманчиво спокойному теплу. Выжженная жёлтая степь простирается на десятки миль во все стороны, превращая бесконечный асфальт Route 66 в единственную осязаемую нить реальности.

Мне снится один и тот же сон на протяжении многих лет. Бесконечный роуд-муви. Я еду, этому нет конца...

Долли делает глоток джина, медленно опускает бокал на стойку, смотрит на него...

— Алексей, возьми меня с собой.

— Нет.

Она щёлкает зажигалкой, прикуривает и выдыхает густой дым в его сторону.

— Почему?

— Тебе будет скучно.

Она затягивается. И застывает на миг. Её лицо делается почти кукольным.

— С чего ты так решил?

— Знаю... Не ты первая.

— И сколько у тебя было таких, как я?

Прости меня, любовь всей моей жизни. Давай не будем об этом, а лучше покинем этот мирок лжи. Уединимся в покоях любви, предадимся страстям в царской кровати с балдахином...

— Прекрати... Или говори шёпотом прямо мне в ухо...

Она прижимает ладонь к его губам, увлекая его шёпот за собой, туда, где из темноты зала уже рождается что-то иное...

Встречайте: Билли Холидей. Зал затихает.

Последний гул голосов утихает, смешиваясь со стуком бокалов и звоном ложек. Воздух — густой, пропитанный дымом дорогих сигарет, — медленно поднимается в тусклом свете прожекторов. В первых рядах бархат платьев тонет в полумраке, а зажигалки вспыхивают, отражаясь в глазах мужчин, расслабивших галстуки.

Она выходит на сцену медленно, словно во сне, ступая по старым доскам. Белая гардения в волосах сияет на фоне полумрака. В руке она держит тлеющую сигарету, и дым тянется за ней, как шлейф.

Пианист играет первый — тихий, тоскливый — аккорд. Билли подходит к микрофону, закрывает глаза и глубоко вдыхает. Время в клубе словно замедляется.

Её голос — надломленный, хрипловатый, пропитанный чем-то горьким, — заставляет кожу покрываться дрожью.

Город за городом, ночь за ночью,

он ищет покой, но находит усталость.

В мотеле — мрак, в баре — пустой разговор,

опять невыносимая жалость

к себе... Идёшь, не осознавая:

твой роуд-муви — не про свободу,

он про то, как не выйти из круга,

бежать, но оставаться на месте.

Она не поёт, она открывает душу каждому. Это голос полного одиночества, которое не заглушить никаким алкоголем...

Его дорога — петля,

он знает это, но продолжает.

Его путь — про то, как не знать, куда едешь, и ехать.

Он смотрит на руки и видит:

они — не его, и я не свой.

Смотрю в зеркало и не узнаю:

Кто это смотрит на меня?

Кто сейчас мне это говорит?

Кто смотрит?

Кто говорит?

Этот звук становится осязаемым, тяжёлым, как бархат штор. Он затапливает зал, стирает лица за соседними столами и превращает их затянувшийся поцелуй в сладкую дрёму, в медленное падение. И когда это падение заканчивается, они, чуть приоткрыв глаза, осознают, что оба — нагие — чувственно предаются страсти в кровати с балдахином... Ночью она смотрит в окно, машет рукой сказочному принцу. Тот садится в такси и уезжает. Шум мотора мгновенно тонет в ливне.

Она отворачивается от окна. Просит горничную привести кровать родителей в порядок и уходит в свою комнатку. Он опять один в целом мире, в его сознании вьётся песня:

Город за городом, ночь за ночью,

я ищу покой, нахожу лишь усталость.

В мотеле — свет, в баре — пустой бокал,

опять невыносимая жалость

к себе... Я еду, не осознавая,

бензин — как вода, дорога — как шрам.

Я знаю, что будет потом:

я прощу себя.

Глава 2

За окнами мотеля раскинулся Альбукерке, зажатый между чёрными каньонами и сухими горами Сандия. Октябрьский вечер быстро наливался холодом, и с железнодорожных путей тянет гарью, мазутом и сыростью, проникающей сквозь щели старых оконных рам прямо в комнату. Этот пыльный придорожный узел Нью-Мексико кажется временным убежищем, где за пеленой неоновых огней хайвея уже осязаемо сгущаются чужие тени. Из динамика старого настольного радиоприёмника доносится призрачный, отрешённый полушепот Чета Бейкера — его труба выводит ленивые, хрупкие аккорды «I Fall in Love Too Easily». Музыка течёт сквозь полумрак, заполняя пустоту между ними.

— Как ты нашла меня, куколка?

— Я нашла таксиста, который тебя отвёз, заплатила ему денег. Он и сообщил мне адрес мотеля.

— Вот я здесь и живу.

Долли щёлкает зажигалкой и закуривает. Дым лениво растворяется в сыром воздухе комнаты, качаясь в такт джазовому ритму.

— Вот ты здесь и живёшь… У тебя есть что-нибудь выпить?

Ей вдруг становится нестерпимо жалко его. До боли, до дрожи в пальцах. Хочется прижаться к нему всем своим естеством, застыть и провести в такой позе целую вечность.

— Только пиво.

— Небось холодное... брр.

— Холодное. Хочешь, подожди минут десять-пятнадцать. Я съезжу в супермаркет, куплю что-нибудь покрепче.

Он уезжает. Шум угасающего мотора растворяется в басовом переборе радиостанции, и она остаётся одна в его комнате. Тишина мотеля давит на уши, смешиваясь с интимным шёпотом Бейкера. Долли с любопытством рассматривает его немногочисленные вещи. Открывает дорожную сумку, стоящую на полу. Её взгляд задерживается на потрёпанной папке, вставленной сбоку. Пальцы плавно раскрывают завязки. Ворох каких-то документов, выцветших от времени. Заключение врачей о его болезни — гемофилия. Ого… Рядом — газетные вырезки. Старые, жёлтые, хрупкие. Все на одну тему. Последняя царская семья России, казнённая большевиками. Странная, пугающая догадка медленно входит в её сознание, заполняя всё пространство мыслей, пока Чет Бейкер тянет свою бесконечную, тоскливую ноту одиночества.

Он возвращается. Они пьют. Потом долго, до изнеможения занимаются любовью на скрипучей кровати. Окна дрожат от далёких товарных поездов, а реальность окончательно размывается, превращаясь в медленный джазовый сон.

Уже под утро она приподнимается на локте, всматривается в его бледное лицо:

— Алексей, ты русский?

— Да нет, с чего ты взяла? — его голос звучит отрешённо, взгляд устремлён в потолок.

— У тебя имя русское.

— Никогда об этом не задумывался.

— Ты что-то от меня скрываешь?

— Я не скрываю, я просто не афиширую... я пишу стихи.

— Ты пишешь стихи?

— Да.

Алексей закрывает глаза. Движения его становятся рассеянными, медленными. Он негромко декламирует в темноту:

Ночь... Рассеянные движения... Нам не стоит сейчас спать.

Нервных струн натяжение... В центре с балдахином кровать

Моё тело скользит, как питон... твоё тело сияет как Бог

Всё, что было и есть, всё не то... Мы уснём, не узнав, В чём подвох

Он внезапно умолкает и резко меняется в лице.

Пространство вокруг них ломается. На белой простыне расплывается тёмное, горячее пятно. Из носа Алексея по подбородку и шее идёт густая, ровная струя крови. Он пытается зажать лицо ладонью, но кровь сочится сквозь бледные пальцы, мгновенно пачкая его грудь и её плечи. Алексей стремительно бледнеет, кожа становится синей, но взгляд серо-голубых глаз остаётся фаталистично спокойным. Движения его выверены. Он хладнокровно, отстраняется от испуганной Долли и спускает ноги на холодный пол. Пространство номера ломается, сужаясь до размеров прикроватной тумбочки, где среди пустых бокалов из-под джина темнеет заветный предмет его дорожной аптечки — маленькая коричневая бутылочка с перекисью водорода.

Он действует быстро, заученно, словно этот кошмар происходит с ним каждую ночь. Пальцы, испачканные в липком багрянце, рвут плотный рулон медицинской ваты. Он щедро льёт прозрачную жидкость на скрученный тампон — перекись мгновенно вскипает от контакта с кровью, превращаясь в шипящую, холодную белую пену, которая пахнет аптечной сыростью и железом. Превозмогая тупую, распирающую боль в переносице, Алексей глубоко вколачивает этот шипящий ком в ноздрю, перекрывая кислород. Кровь и белая пена смешиваются, намертво запечатывая разорванные капилляры, пока в его сознании снова, по кругу, начинает крутиться та навязчивая пена слов. Он сидит неподвижно, запрокинув голову ровно настолько, чтобы не захлебнуться, и ждёт, когда звенящая тишина комнаты поглотит этот затянувшийся приступ. Труба Чета Бейкера затихает, обрываясь на высокой, болезненной ноте.

— Тебе лучше вернуться домой.

— Ты справишься? — в её голосе растерянность, она судорожно натягивает плащ.

— Я справлюсь.

Долли садится в такси с чувством облегчения. Она возвращается домой, оставляя Алексея один на один с его шрамами и его дорогой. Труба Чета Бейкера окончательно затихает в пустом номере, уступая место шуму дождя.

И этот морок плавно перетекает в другое утро. Утро в особняке наступает серое, дождливое. Из глубины пустых, высоких комнат доносится глухой, низкий рокот винилового проигрывателя — звучит пронзительный джазовый стандарт «You Don't Know What Love Is». тяжёлый, плачущий саксофон Джона Колтрейна медленно выводит свою мрачную, тягучую тему. Этот звук заполняет огромные пустоты дома, делая его холодным и чужим.

Пожилой отец-аристократ во время завтрака замечает её состояние, откладывает газету и мягко предлагает Долли прогуляться. Они выходят в зимний сад. Вокруг пахнет сырой землёй и тропическими цветами — этот влажный, душный запах резко контрастирует с сухой каменистой прохладой Альбукерке. Саксофонный мотив Колтрейна доносится и сюда сквозь приоткрытые стеклянные двери, становясь всё более густым и давящим. Долли не выдерживает, кидается отцу на шею и, глотая слёзы, рассказывает историю про странного человека. Человека, которого она любит, которому далеко за сорок, у которого гемофилия и который, возможно... тот самый Алексей из царской семьи.

Отец обнимает дочь, гладит по волосам и спокойно успокаивает её, пока музыка за их спинами берёт затяжную, болезненную ноту:

— Вряд ли, куколка. На этот счёт было много расследований. И все они пришли к одному: никто из царской семьи тогда, в ту ночь, не уцелел. Это просто морок.

Но тени прошлого не исчезают, они лишь меняют форму. А через два часа в закрытом, прокуренном клубе, где за тяжёлыми дубовыми дверями вершится совсем иная история, этот же хриплый, напористый саксофонный перебор «You Don't Know What Love Is» звучит уже где-то совсем далеко. Музыка доносится глухо, из какой-то дальней, пустующей бильярдной комнаты, пробиваясь сквозь плотные суконные портьеры и анфиладу тёмных залов. Инструмент стонет едва различимо, на грани осязаемости... Он становится третьим, немым участником их беседы, вытягивающим правду из темноты.

Отец Долли, лениво травя анекдоты со своим старым приятелем Жоржем — эмигрантом из России, — вдруг, ни с того ни с сего, роняет между делом, наблюдая за игрой света в хрустальном бокале:

— Вот и дочь моя сейчас встречается с одним русским. Представь себе, Жорж, он считает себя Алексеем Романовым.

Далёкая музыка на мгновение обрывается коротким, едва уловимым скрежетом саксофонного клапана. Жорж застывает с поднятым бокалом, и в наступившей мёртвой джазовой паузе слышно только, как лёд глухо бьётся о хрустальные стенки.

Глава 3

По радио звучит «Moon Dreams», окутывая салон Меркури Eight меланхоличной, почти потусторонней дымкой ночного Нью-Йорка — такого далёкого от этой глухой, безбрежной Америки. В гипнотическом переплетении духовых труба Майлза Дэвиса напоминает хрупкий голос одиночества в спящем мегаполисе, но здесь, среди пустынных, однообразных шоссе, она отзывается реквиемом по жизни, которую Алексей никогда не выбирал. Он просто движется вперёд, утопая в бесконечной, липкой рефлексии, позволяя дороге самой вершить его судьбу, не пытаясь понять, кем он стал для этого мира.

Мягкие, обманчиво умиротворённые переливы кул-джаза заглушают шуршание гравия под колёсами и мрак за обочиной, где в придорожных мотелях и тусклом свете фонарей уже сгущаются иные тени. Музыка пронизывает ночной простор, пока где-то позади, отставая на пару миль или на одно неверное решение, по его следу тянутся безликие агенты или цепкие ищейки. Они ищут разгадку его имени, тогда как те немногие, кто искренне его любит, просто молчаливо надеются, что эта бесконечная дорога однажды приведёт его домой.

За третьи сутки пути ландшафт окончательно выцветает, превращаясь в бесплодную, пугающе красную марсианскую пустыню на подступах к Холбруку, штат Аризона. Мягкое октябрьское солнце больше не греет — оно лишь высвечивает острые углы каменистых пустошей Painted Desert и рассыпанные вдоль разбитого шоссе лавки с окаменелым деревом. В этой безжизненной глуши, где за редкими неоновыми огнями заправок угадываются глухие очертания бетонных индейских вигвамов придорожного мотеля, ощущение слежки становится почти физическим.

Лёгкий ужин в придорожном кафе. Из старого, засиженного мухами радиоприёмника над стойкой бармена доносится далёкий, ненавязчивый инструментальный джаз — квартет Джерри Маллигана лениво выводит «Lush Life». Отрешённый, глуховатый звук баритон-саксофона плывёт откуда-то издалека, сквозь гул кухонной вытяжки и запах горелого масла, заполняя пустоты придорожного зала и сгущая липкое удушье.

К Алексею подсаживается седовласый реднек.

— Не помешаю?

— Да нет, что вы, садитесь, конечно.

Жорж садится, опираясь на стол узловатыми руками. Глаза его внимательно сканируют лицо Алексея под заунывные, редкие вздохи маллигановского саксофона.

— Я вот всё говорю: «Доиграетесь вы со своей демократией». Доиграетесь, но не слушают меня.

— Простите, что вы сказали? — Алексей не поднимает глаз от тарелки.

— Я говорю, доиграются однажды они своей демократией.

— Кто?

— Да все... Вот вас как зовут?

— Алексей.

— Очень приятно. А меня Жорж. А вы не согласны со мной, Алексей?

— С чем именно?

— С тем, что доиграются с демократией.

— Согласен с вами, Жорж.

— Я даже буду откровенен с вами, Алексей, — Жорж подаётся вперёд, понижая голос, пока далёкий джаз затихает перед новой кодой. — Я за монархию.

— Что ж, понимаю вас.

— А вам какой по душе государственный строй?

— Сложно сказать. Я человек весьма далёкий от политики.

— Надо же, я не ожидал. Сейчас все увлечены политикой. Чем же вы занимаетесь, если не секрет?

— Да и так особо ничем, путешествую в основном по стране.

— Вы меня развеселили, Алексей. Это лучшая шутка за последнее время.

— А я большой любитель анекдотов и прочих весёлых историй.

— Мне вот интересно, что вы ищете в своих путешествиях? Здесь особо смотреть не на что.

— Я смотрю на дорогу.

— И что вам эта дорога?

— Дорога запускает во мне рефлексию.

— Что? — Жорж прищуривается, словно поперхнувшись словом.

— Размышление, — спокойно поправляется Алексей.

— А, понятно. Так вы говорите, вы русский?

— Я не говорил этого. Я американец, родители — американцы, родители родителей — американцы. Что было раньше — Бог его знает.

— Кто-то вас назвал ведь Алексеем, не просто так.

— Меня назвали так в честь русского цесаревича Алексея. Мы с ним родились почти в одно время.

— Хм, назвали в честь цесаревича.

— Да, назвали в честь цесаревича Алексея.

— А вы, значит, кем себя считаете?

— Кем?

— Вы случайно не считаете себя цесаревичем Алексеем?

— С чего мне считать себя цесаревичем Алексеем? Потом, это глупо.

— В смысле, глупо?

— Цесаревич Алексей погиб вместе со своей семьёй...

— А вдруг не погиб?

Алексей аккуратно кладёт салфетку на стол. Лицо его остаётся ледяным, серо-голубых глаз взгляд устремлён прямо в упор на Жоржа. Приглушённая музыка на заднем плане словно зависает в воздухе, подчёркивая звенящую паузу.

— Послушайте, Жорж. Мне пора.

— Алексей, вы обиделись или я задел вас за живое?

— Мне просто пора.

— Вы же говорили, что особо ничем не заняты.

— Я вам об этом ничего такого не говорил.

— Вы говорили, что путешествуете по стране.

— Да. И это для меня сейчас в большем приоритете, чем разговоры про то, уцелел ли цесаревич Алексей или нет.

Алексей плавно встаёт, оставляет доллар на стойке, выходит из придорожного кафе и садится в свой Меркури Eight. Хлопает дверца, мотор заводится с первого оборота. Машина срывается с места и растворяется в ночной темноте хайвея.

Жорж провожает взглядом красные габаритные огни сквозь пыльное стекло. Из динамика над стойкой всё так же безразлично и далеко доносятся финальные, затухающие ноты саксофона Маллигана. Затем Жорж спокойно подходит к бармену, кивает на телефон. Бармен молча двигает аппарат по стойке. Жорж снимает трубку, набирает номер и сообщает на чистом русском языке сухо, без эмоций:

— Я с ним только что виделся. Пытался разговорить его. Моё мнение? Это он.

Жёлтый неон придорожного кафе тает в зеркале заднего вида. Алексей ведёт машину сквозь серый, плоский бесконечный холст американской ночи. Шуршание шин убаюкивает, но в голове — рваный ритм. Он останавливается у неприметного съезда, гасит фары. В салоне воцаряется полумрак, разбавляемый лишь слабым светом приборной панели.

Алексей достаёт блокнот. Его бледные пальцы едва заметно подрагивают. Мучительно, преодолевая сопротивление слов, он выводит на бумаге рваные строки, нащупывая свой собственный, скрытый шифр:

Покидая Итаку... за ступенью ступень

Выводи на свет... свою тень...

Маленький укол... и совсем не больно...

Прошлое как Сентия... безалкогольно

На вкус — ничего... но градус не тот...

Не засыпай... срывая джекпот

Пустыней скорби... застывшей лавой...

Помни о многом, но вспомни о главном.

Он закрывает блокнот. За окном шумит плоская ночная равнина.

Глава 4

Меркури тяжело забирается на высоту двух тысяч метров, и декорации Route 66 резко меняются: раскалённая пустыня уступает место прохладным, глухим сосновым лесам в окрестностях Флагстаффа, штат Аризона. Октябрьский воздух здесь чист и прозрачен, а верхушки гор уже дышат скорыми заморозками, пряча солнце за густыми кронами. Внутри старого деревянного отеля на окраине города пахнет хвоей, остывающим камнем и застарелым табаком, но эта обманчивая горная идиллия разбивается вдребезги с первого же шага незнакомца.

Из старого радиоприёмника на стойке портье едва слышно, лениво доносится джазовый стандарт «’Round Midnight». Ломаные, угловатые аккорды фортепиано Телониуса Монка повисают в воздухе холла.

— Меня зовут детектив Дворжевски. Я бы хотел вам задать несколько вопросов.

— Да, пожалуйста.

— Как мне к вам обращаться?

— Как обычно, Алексей.

— Хорошо, Алексей, вы давно остановились в этом отеле?

— Вчера утром.

Музыка затихает в паузе, сменяясь ровным, едва заметным шипением старых ламп приёмника.

— Куда путь держите, если не секрет?

— Особо никуда, я путешествую.

— У вас отпуск?

— В некотором роде — да.

Снова вступает рояль Монка, бьющий по редким клавишам с нарастающим, вязким напряжением.

— В некотором роде ваш отпуск затянулся, как я понимаю. Сколько вы уже в пути находитесь?

— Месяца четыре-пять, наверное.

— Не надоело одно и то же: дорога, равнина?

— Пока не надоело.

— Извините за нескромный вопрос: чем зарабатываете на жизнь?

Музыка уходит ещё глубже, растворяясь в скрипе половиц и делая паузу прозрачной.

— Я не работаю, я не зарабатываю. У меня есть деньги.

— Прекрасно, у вас есть деньги. Откуда они у вас? Деньги, если не секрет?

— Накопления остались.

— Накопления, значит, хорошо. Оставим эту тему.

— Алексей, у вас русское имя — как-то связаны с русской диаспорой?

— Никак не связан. Имя Алексей — просто имя. Никогда не считал себя русским.

— И коммунистам не сочувствуете?

— Нет.

Из динамика доносится финальная, затяжная минорная нота, повисающая над стойкой.

— Может быть, вы сочувствуете монархистам или консерваторам?

— Я человек, далёкий от политики.

— А к чему вы близки, если не секрет?

— Я пишу стихи.

— Прекрасно. Прочтите что-нибудь, если вас не затруднит.

По радио идёт ровный шум пустой частоты. Алексей декламирует:

Твоё путешествие, как мир, старо,

Дам тебе совет... послушай, бро...

Как ни запасайся попкорном... кина не будет...

Сменятся эпохи... родятся те же люди,

Ворвутся, как свиньи, в калашный ряд...

Устроят батлфилд — обречённый град.

Чего не сделаешь ради всемирного счастья?

Если умрёшь... не возвращайся...

— Да, весьма недурно. Я не разбираюсь в поэзии, но здесь чувствуется что-то очень серьёзное. В полицию штата поступил звонок: якобы вы собираете себе сторонников для захвата власти в Стране Советов. Что вы на это скажете?

— Абсолютно ничего не скажу.

— Вы не собираетесь свергать власть в Стране Советов?

— Даже и в мыслях не было.

— Может быть, вам не нравится жизнь в Америке? Может быть, вам хочется свергнуть власть здесь?

— Нет-нет и ещё раз нет. Меня это не интересует.

— А свои сторонники — кто они?

— У меня нет никаких сторонников, я один. И меня моя жизнь устраивает.

— Я вас понял, больше пока вопросов нет.

далёкий щёлчок тумблера в радиоприёмнике обрывает эфир. Уличный автомат на углу отеля отзывается глухим металлическим звоном упавшей монеты.

— Алло, это детектив Дворжевски беспокоит.

— Я только что провёл беседу с Алексеем.

— У меня сложилось впечатление, что он что-то затевает.

— Чутьё меня никогда не подводило. Моё мнение: надо установить за ним круглосуточное наблюдение.

Сквозь шипение дешёвого приёмника в душной комнате мотеля пробивается завораживающий, отстранённый голос Нэта Кинга Коула — он поёт о странном, зачарованном мальчике-скитальце. Под эти грустные напевы и дрожащие переливы струн Алексей встаёт с кровати, подходит к раковине и подолгу умывает лицо ледяной водой. Он без всякого интереса кидает в сумку свои нехитрые вещи. Затем выходит на залитую солнцем парковку. Поправляя воротник пальто, Алексей не подозревает, что в машине напротив, стоящей через дорогу, уже щёлкнул затвор камеры, фиксируя каждый его шаг под неусыпным наблюдением.

Он направляется к своему Меркури Eight. Садится за руль, привычным движением заводит двигатель, и авто отвечает глухим, мощным рокотом, который заглушает последние аккорды из радиоприёмника. Через дорогу, за занавеской пыльного окна припаркованного Бьюика, двое агентов хмуро следят за уезжающим Меркури, пока один из них торопливо записывает время выезда в служебный блокнот. Они ведут его осторожно, подменяя машины каждые пятьдесят миль, ещё не догадываясь, что в этой забытой глуши за тем же самым тёмным силуэтом уже следят совсем иные люди.