Путешествия по Центральной Азии

© М. К. Басханов, О. Г. Чхетиани, составление, вступительные статьи, 2019

© О. Г. Чхетиани, фотографии, 2019

© Издательство «Нестор-История», 2019

Составители посвящают свой труд всем неутомимым и бесстрашным исследователям Центральной Азии прошлого, настоящего и будущего

Среди гор и пустынь Центральной Азии: к русскому изданию мемуаров Б. Л. Громбчевского

Настоящая книга представляет собой первое издание перевода на русский язык мемуаров выдающегося русского путешественника Бронислава Людвиговича Громбчевского (1855–1926), посвященных его путешествиям в Центральной Азии[1]. Мемуары впервые были опубликованы в Польше в 1924–1925 гг. и в силу ряда причин оставались недоступны для ознакомления в России. По прошествии почти ста лет с момента выхода в свет они предстают перед российским читателем. Предваряя настоящую публикацию, следует немного остановиться на историческом и культурном значении мемуаров Б. Л. Громбчевского, а также на их специфике как нарративного источника.

В последние годы в изучении биографии и экспедиционной деятельности Б. Л. Громбчевского была проделана значительная работа, результатом которой стал ввод в научный оборот основной части его экспедиционных материалов – экспедиционных дневников и фотоколлекций. До 2015 г. научное наследие Б. Л. Громбчевского оставалось практически неизученным, и к нему редко обращались исследователи, не говоря уже о читающей публике[2]. Следует отметить, что инициатива и приоритет в изучении этого важного научного наследия принадлежат российским исследователям. Это выглядит вполне естественным, если принять во внимание место и значение Б. Л. Громбчевского в русской истории, культуре и науке, а также тот факт, что научный архив путешественника и связанные с его жизнью и деятельностью документы хранятся преимущественно в российских собраниях.

Ввод в оборот научного наследия Б. Л. Громбчевского и изучение его биографии происходили достаточно интенсивно. В 2015 г. под эгидой Русского географического общества М. К. Басханов, А. А. Колесников и М. Ф. Матвеева подготовили и издали книгу «Дервиш Гиндукуша», в которую вошли экспедиционные дневники Б. Л. Громбчевского, относящиеся к двум его центральноазиатским экспедициям (1888 и 1889–1890)[3]. Издание сопровождается обширной вступительной статьей о жизни и деятельности Б. Л. Громбчевского, раскрывающей многие неизвестные эпизоды жизни путешественника на основе редких документов из российских архивов[4]. Вслед за этим в Польше был переиздан на польском и русском языках дневник 2-й Центральноазиатской экспедиции Б. Л. Громбчевского (1889–1890)[5], который в значительной мере опирался на тексты дневников и вступительную статью к ним, опубликованные российскими исследователями в книге «Дервиш Гиндукуша». В 2016 г. был опубликован перевод на русский язык книги воспоминаний Б. Л. Громбчевского «На службе российской»[6]. В 2017 г. М. К. Бас-ханов, А. А. Колесников, М. Ф. Матвеева опубликовали полную фотоколлекцию Б. Л. Громбчевского, составленную в период двух центральноазиатских экспедиций и ныне хранящуюся в фондах Научного архива РГО (НА РГО)[7]. Польская исследовательница А. А. Полукорд в 2017 г. в рамках магистерской работы подготовила биографический очерк Б. Л. Громбчевского, в котором раскрываются малоизвестные подробности его службы на Дальнем Востоке[8]. Наконец, в 2018 г. М. К. Басханов опубликовал новые сведения к биографии Б. Л. Громбчевского, полученные в российских и британских архивах[9]. Таков общий обзор наиболее важных научных работ, относящихся к жизни и деятельности Б. Л. Громбчевского, появившихся в России и за рубежом в период с 2013 по 2018 г.

К настоящему времени в России издана бо́льшая часть научного и литературного наследия Б. Л. Громбчевского – экспедиционные дневники, фотоколлекция и перевод на русский язык книги воспоминаний. Вне этого круга работ оставались лишь три книги Громбчевского, изданные в Польше незадолго до его смерти, – «Кашгария. Страна и люди»[10], «Через Памир и Гиндукуш к истокам Инда»[11] и «В пустынях Раскема и Тибета»[12]. Настоящая публикация, в которую вошли переводы на русский язык трех ранее неизвестных российскому читателю работ Б. Л. Громбчевского, восполняет этот пробел и в значительной степени продвигает вперед изучение научного и культурного наследия выдающегося путешественника по Центральной Азии.

Мемуары Б. Л. Громбчевского чрезвычайно живо и увлекательно написаны и с полным правом могут быть отнесены к лучшим образцам жанра литературы о путешествиях (травелога). Мемуары между тем содержат одну противоречивую особенность, своего рода интеллектуальный пазл, разгадать который довольно сложно не только неподготовленному читателю, но и специалисту-историку, обращающемуся к изучению биографии известного путешественника. Как человек безусловно талантливый, с большим даром воображения, честолюбивый и не чуждый жажды признания, Громбчевский искусно вплел в ткань своего нарратива вымышленные «узоры» – сюжеты и события, которых никогда не было в действительности. Проверка таких фактов и установление истины – поистине сложный процесс, в котором, кроме соотнесенности с другими событиями, зафиксированными в независимых источниках и документах, требуются навыки, близкие к следственной деятельности. Специфика таких спорных сюжетов заключается в том, что внешне – по обстоятельствам времени, событий, круга знакомств и пр. – они выглядят достаточно реалистичными и вполне могли иметь место. Часть сюжетов представляет собой реальный исторический факт, но снабженный вымышленными подробностями, которые опять же по недостатку надежного исторического материала очень сложно проверить.

Мы не можем сказать с уверенностью, по какой причине Громбчевский прибегал к довольно частой игре воображения, порой тонкой и виртуозной, но факт остается фактом – налицо его стремление не только «улучшить» текст, разбавив его причудливыми небылицами, но и настойчивая попытка выгодно подать себя в ситуациях спорных, маловыгодных для его имиджа как путешественника и администратора. Порой при чтении мемуаров возникает ощущение, что Громбчевский старался переписать историю своей жизни, улучшить свой образ и даже где-то реабилитировать себя. Он также пытался послать читателю сигнал о своем высоком положении в русском обществе, связях с императорской фамилией, влиятельными аристократами, выдающимися русскими политическими и военными деятелями. В мемуарах он старался вписать себя в «портретную галерею» современных ему представителей высшего света. В результате перед читателем Громбчевский предстает в общении с императором и наследником цесаревичем, великими князьями, министрами военным и иностранных дел, генерал-губернаторами, эмирами и пр. Было ли это попыткой преодоления некоего комплекса, связанного с его достаточно низким социальным происхождением, национальностью и католической верой, или стремлением придать своей личности некий исторический масштаб – остается доподлинно неизвестным.

В то же время следует иметь в виду, что описываемые в мемуарах события происходили в период, когда Громбчевский занимал весьма скромное служебное положение и имел обер-офицерский чин. Его личное влияние на русскую политику в Центральной Азии, несмотря на попытки представить все в обратном виде, оставалось весьма скромным. Проблемы же, связанные с его несанкционированным властями вторжением в сферу большой политики и международных отношений, были для России значительными и часто имели негативный эффект (занятие британцами Хунзы, памирский вопрос и пр.). В этой связи образ Громбчевского как защитника интересов России в Центральной Азии, часто используемый в современной литературе, далеко не соответствует действительности и нуждается в известной корректировке. Довольно часто в своих действиях Громбчевский исходил не из государственных интересов, а из личных соображений и побудительных мотивов.

Мемуары условно можно разделить на две части: собственно экспедиционную и биографическую. Первая, несмотря на отдельные неточности, повторы и пр., представляет собой наиболее ценный и информативный материал. Картина достоверности и историзма резко меняется в биографической части мемуаров, где просматриваются очевидные элементы саморекламы: связь с политикой и дипломатией, знакомство с представителями высшего света. Мы далеки от мысли добавить негатива к историческому портрету Громбчевского, его заслуги перед русской географической наукой очевидны, и имя его не нуждается в какой-либо защите. Наша задача – помочь читателю избежать ложных представлений и заблуждений, что вызвало необходимость, насколько это представлялось возможным, дать соответствующие комментарии по тексту книги.

Необходимо помнить, что Громбчевский писал свои мемуары в драматической обстановке. Психологически и морально надломленный, страдающий неизлечимой болезнью, потерявший в русской смуте все, что вполне заслужил за долгие годы службы в императорской России, он испытывал тяжелый внутренний кризис. На пороге жизни и смерти он обращался к лучшим эпизодам своей биографии, многим уже не только в советской России, но и в Польше малоинтересной и почти забытой. В этом почти предсмертном взгляде на прошедшую жизнь он обнаруживает многое, что хотел бы видеть иначе, в совершенно другом свете и написать об этом так, чтобы его исторический портрет и деяния вновь вызвали интерес и уважение современников и потомков. И здесь ему пришлось пожертвовать частью правды и реальности.

Заметной особенностью мемуаров Громбчевского является порой серьезное расхождение приводимого в них фактического материала – хронологии и последовательности событий, сюжетов и пр. – с тем, что содержится в его экспедиционных дневниках. Этому есть свое объяснение, и о нем мы скажем несколько ниже. При подготовке настоящего издания составители не сверяли полностью содержание мемуаров и экспедиционных дневников Б. Л. Громбчевского на предмет неточностей и разночтений, которые, безусловно, имеются. Дневники и мемуары – это совершенно разный текстологический и жанровый материал, который имеет право на самостоятельное, автором определенное, существование. Каждый из них интересен, самобытен и оригинален и по-своему дополняет друг друга.

Достаточно неясным остается вопрос о времени написания книг Громбчевского, публикуемых в настоящем издании. Представляется, что рукопись первой книги – «Кашгария. Страна и люди» – была завершена еще до начала Первой мировой войны. В предвоенный период Громбчевский проживал в Варшаве и имел намерение заняться литературной обработкой и изданием своих экспедиционных дневников, оригиналы которых он в октябре 1911 г. получил от ИРГО[13]. Эти оригинальные дневники были позже утрачены[14], предположительно в период Первой мировой войны или гражданской войны в России, и при работе над мемуарами в Польше после 1920 г. Громбчевский уже не имел возможности ими пользоваться. На то, что рукопись первой книги была написана еще в императорский период, указывает и стиль подачи материала – он самодержавен, выдержан в верноподданической тональности, т. е. в том стиле и политической традиции, которые перестали существовать в России после 1917 г. и тем более выглядели архаично и даже аполитично в условиях буржуазной Польши начала 1920-х гг.

Предположительно рукописи книг были написаны на русском языке, а затем уже переведены на польский язык и опубликованы. Как заметили переводчики, участвовавшие в переводе книг польского издания на русский язык, тексты содержат признаки того, что польский язык ко времени написания книг уже не являлся для Громбчевского родным. Построение ряда фраз и предложений указывает на то, что они переведены с русского оригинала. При польском издании рукописи Громбчевского претерпели минимальную правку, редактура текстов практически отсутствовала, о чем свидетельствуют частые повторы, неточности и пр. Также практически отсутствуют комментарии и редакторские замечания, за исключением нескольких малозначащих постраничных сносок.

Книги писались Громбчевским в достаточно непростой обстановке, на что указывает подчас «нервное», эмоциональное построение материала. Автор работал над текстом с продолжительными интервалами, порой забывая написанное. Создается ощущение, что работы во многом написаны по памяти и в условиях лимита времени. В текстах книг встречаются, к примеру, упоминания названий видов флоры и фауны, сопровождаемые припиской «латинского названия не помню», тогда как эти названия вполне можно было уточнить по справочным изданиям. При работе над двумя последними книгами – «Через Памир и Гиндукуш к истокам Инда» и «В пустынях Раскема и Тибета» – Громбчевский не имел возможности свериться с содержанием экспедиционных дневников, на что указывают частые несоответствия и искажения. Этот факт косвенно подтверждает версию, что эти книги готовились Громбчевским либо в период Первой мировой войны, либо после возвращения из России в Польшу. В любом случае окончательная доводка текстов происходила в Польше накануне публикации книг. В них, в отличие от первой книги – «Кашгария. Страна и люди», уже отражены новые реалии времени – крушение императорской России, приход к власти большевиков и специфика польско-советских отношений начала 1920-х гг.

Следует немного остановиться на том подходе, который был принят составителями этой книги при передаче исторических, географических, этнографических, восточных и военных терминов, топонимов, единиц системы мер. Для придания единообразия в тексте настоящего издания используется метрическая система мер, в то время как в текстах книг Б. Л. Громбчевского встречается как метрическая, так и старорусская системы. Китайские военные, административные и исторические термины приведены в соответствие с традицией их использования в позднем Цинском Китае, в примечаниях даны их смысловые значения, фонетическая транскрипция и написание в китайской графике. Значение используемых в текстах книг восточных терминов объясняется в постраничных сносках. В сносках также приводятся краткие сведения биографического характера о лицах, упоминаемых в тексте, а также пояснения к отдельным историческим событиям, указания на неточности и несоответствия.

Географические названия по тексту книги унифицированы в соответствии с названиями, используемыми на «Карте путешествий подполковника Громбчевского в Дарваз, на Памир, в Джиты-шаар, в Канджут, Раскем и в северо-западный Тибет в 1885, 1888, 1889 и 1890 годах», составленной и литографированной в 1895 г. при Туркестанском Военно-топографическом отделе. Для ряда наиболее значимых топонимов приводится вариант их современного использования. Для облегчения ознакомления с материалом к настоящему изданию прилагается упомянутая сводная карта района и маршрутов путешествий Б. Л. Громбчевского.

Библиографические указания, сделанные самим Б. Л. Громбчевским, большей частью неполные, иногда неточные, в тексте настоящего издания уточнены и приведены в соответствие с современными требованиями библиографических описаний. Ссылки на экспедиционные дневники Громбчевского приводятся по их печатной версии[15].

В настоящей книге используется три вида постраничных сносок: самого Б. Л. Громбчевского (в тексте настоящего издания – Прим. авт.), польской редакции издания 1958 г. (Прим. польск. ред.) и составителей (в тексте книги без дополнительных указаний).

В качестве иллюстративного ряда к настоящему изданию воспроизводятся фотографии, опубликованные в альбоме «Памир, Хунза и Кашгария в экспедиционных фотографиях генерала Б. Л. Громбчевского (1888–1890)»[16]. Последовательность иллюстраций при этом в целом соответствует той, что принята в книгах Громбчевского первого польского издания. Надписи под фотографиями соответствуют тем, что имеются под фотографиями в оригинальных экспедиционных фотоальбомах из фондов НА РГО, которые в свое время были атрибутированы самим Громбчевским и потому являются наиболее точными. Это позволило избежать ряда неточностей и искажений, которые содержатся в польском издании книг Громбчевского.

Вступительную статью О. Г. Чхетиани, известного в России путешественника по малодоступным районам Азии и инициировавшего перевод мемуаров Б. Л. Громбчевского, иллюстрируют его фотоснимки, сделанные на Памире, в Куньлуне и Северо-Западном Тибете. Фотографии сделаны в тех районах, которые описаны в мемуарах, и на маршрутах, частично совпадающих с маршрутами Громбчевского. Они позволят тем из читателей, кто не бывал в этих местах, лучше представить себе ландшафты и природно-климатическую специфику региона, сложности, с которыми были сопряжены путешествия Громбчевского в его время и которые во многом сохраняются и поныне. Эти снимки удачно дополняют фотографии самого Громбчевского, публикуемые в настоящем издании. Они наполняют мир черно-белой фотографии красками и светом фотографии цветной, визуально соединяют исторические эпохи. В результате история получает продолжение в современности, а сопоставление черно-белого и цветного кадров создает живой контраст чувств и впечатлений. Фотографии приоткрывают перед нами завораживающий мир одного из немногих заповедных уголков на нашей планете, который еще сохранил свою первозданную красоту и очарование.

Мемуары Б. Л. Громбчевского – важный источник сведений по истории географических открытий в Центральной Азии, политике императорской России на Востоке, истории стран Центральноазиатского региона. Мемуары представляют собой и замечательный образец литературного творчества Б. Л. Громбчевского. В них просматриваются не только его очевидные литературные способности, но и тонкое восприятие Востока, личное знакомство автора с природой, жизнью и бытом народов Центральной Азии. Значительно оживляет повествование использование Громбчевским местных легенд, сказаний, фольклора, а также его собственных охотничьих рассказов. В мемуарах Громбчевского содержится масса ссылок на исторические события, видных государственных, общественных и военных деятелей, что позволяет автору придать его описаниям колорит эпохи, дать картину повседневной жизни далеких восточных окраин России и ее восточных соседей. Составители будут считать свою задачу выполненной, а приложенный труд не напрасным, если настоящая книга найдет своего благодарного читателя и будет ему интересна и полезна.

М. К. Басханов

На маршрутах Б. Л. Громбчевского – более века спустя

Как и у главного героя настоящей книги, наша первая встреча с огромным краем по другую сторону горных хребтов на южных границах бывшего СССР произошла в Кашгарии. В китайской Центральной Азии мы[17] провели более 10 летних и осенних сезонов. После 2009 г. доступ во внутренние области этого региона стал крайне затруднительным, а то и невозможным, ввиду очередной волны нестабильности, охватившей Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая. В июле 1995 г. с вершины в пограничном хр. Кокшаалтау в верховьях ледника Чон-Турасу к югу от оз. Иссык-Куль в вечернем розоватом свете перед нашим взором отчетливо проявились громады пика Победы в 200 км на востоке[18] и Конгурского массива на юго-западе. Через три года мы впервые оказались в снегах и льдах Кашгарии на южных склонах Конгура. А в августе 2000 г. с вершины шеститысячника Кызыл-Сель на Кашгарском Памире нам уже открылись где-то вдали на юго-востоке плохо различимые из-за постоянной здесь, на окраине великой пустыни, лессовой дымки цепи Куньлуня, куда мы добрались впервые еще через три года.

В первых поездках мы пересекали Тянь-Шань в районе оз. Чатыр-Кель через перевал Торугарт. На седловине перевала еще оставалась каменная арка времен советско-китайской дружбы с надписью «СССР» со стороны Китая. В последующих поездках до появления регулярного авиасообщения России с Урумчи добирались из г. Ош в Ферганской долине. Здесь, как и в свое время Б. Л. Громбчевский, не раз поднимались на примечательную гору Тахт-и-Сулейман, возвышающуюся над городом, слышали примерно те же истории и поверья, которые приводятся в его мемуарах. Из Оша по старой караванной дороге через перевалы Талдык и Иркештам мы попадали в Кашгарию. В сторону Китая круглосуточно шли фуры, перегруженные металлоломом, – в среднеазиатских республиках разбирали остатки советского хозяйства. Навстречу шли грузовики с китайскими товарами. Как оказалось, по ту сторону границы еще немало местных жителей понимали кириллицу. В киргизской юрте на берегу Гез-дарьи нам показывали бережно хранимую книгу советского времени с фотографиями про процветающую Киргизию.

На наших глазах начиналось уничтожение старых самобытных кварталов Каш-гара и преобразование центральной части города в духе глобализации по-китайски. В те годы это в меньшей степени коснулось Хотана и Керии, расположенных на юге. Теперь жизнь, быт и устройство этих городов сильно отличаются от той картины, которая предстает на страницах воспоминаний Громбчевского. Уже давно нет здесь описываемых ниже маньчжурских чиновников и солдат. Китайское государство сейчас хорошо организовано, стало больше порядка. Пустыню пересекают прекрасные дороги, электричество протянуто в самые отдаленные горные селения. Под Турфаном раскинулись ветропарки с установленными на них ветряными электростанциями, изготовленными в Китае. Все города севера Кашгарии связаны железной дорогой с центральными и восточными районами страны. В то же время сохранились колорит и своеобразие центральноазиатского уклада жизни: базарные дни в крупных селениях, повозки, связки живых кур и горы мясных туш, уличные ювелиры и кузнецы, национальная музыка, ночная жизнь в месяц Рамадан, горные жители в бараньих папахах, обмен голубями… На галечных россыпях Юрункаша по-прежнему бродят искатели нефрита, у Керии-дарьи мальчишки-продавцы размахивают связками свежей рыбы, а в летние ночи в торговых кварталах можно увидеть людей, спящих на земле прямо у обочины дороги. Стоит заметить, что, как и в давние времена, нам приходилось иной раз сталкиваться с недоверчивостью и подозрительностью местных властей, вплоть до нелепых обвинений в незаконной съемке местности и сборе образцов почвы.

Основное население Кашгарии – уйгуры, китайцы-ханьцы и дунгане. Казахи Синьцзяна проживают вдоль предгорной полосы Восточного Тянь-Шаня и в китайском Алтае на границе с Монголией. Синьцзянские киргизы и таджики-сарыкольцы живут лишь на крайнем западе района – в Сарыколе и на китайском Памире, начиная с верховий р. Каракаш, берущей начало в горном узле Карангутаг. В стороне от дорог их уклад жизни крайне мало изменился. Обитатели горных долин и предгорий западного и северного склонов Куньлуня, которых относят к уйгурам, в работах русских путешественников упоминались как мачинцы (мальчинцы[19]) и таглыки. В их облике и сейчас видно смешение разных древних народов – индоевропейцев, тибетцев, тюрков. Обычаи мачинцев подробно описаны в отчете 4-й Центральноазиатской экспедиции Н. М. Пржевальского. В топонимике района остались следы древнетюркского и древнеиранских языков. К примеру, реки имеют в своем названии, как правило, сложносоставном, корневые основы иранского или тюркского происхождения. К первой группе относятся гидронимы с корневой основой «дарья» (река) – Хотан-дарья, Керия-дарья, Ния-дарья и др., ко второй – с основой на «су» (вода, река) – Аксу, Маркансу и др. Широкое использование иранских и тюркских основ в топонимике района – названиях местностей, гор, перевалов, селений и пр. – представляет собой одну из интересных особенностей, связанную с географическим распределением тюркского и ираноязычного населения в пределах Западной Кашгарии.

Первые маршруты наших путешествий пролегли по высокогорью китайского Памира в районе ледовых гигантов Музтаг-Ата и Конгур. Сегодня близ них проходит стратегическое Каракорумское шоссе, связывающее Китай с Пакистаном. Несмотря на частые оползни и паводки, оно постоянно поддерживается в рабочем состоянии. С дороги нередко видны стоящие поодаль юрты кочевых киргизов. Здесь мы пересеклись с маршрутом возвращения Б. Л. Громбчевского из экспедиции в Канджут. Во второй раз мы оказались на другом отрезке того же маршрута уже в 2005 г. по возвращении из Северо-Западного Тибета, куда вышли с Керии-дарьи через теснины, пустыни и ледники Куньлуня. Обратный наш путь проходил мимо поворота на перевал Русский по долине р. Каракаш через Шахидуллу-ходжу в долину р. Раскем-дарьи и далее через многочисленные отроги и перевалы Куньлуня на равнины Кашгарии. Удалось побывать нам и на Тянь-Шане, в киргизско-китайском порубежье, также посещенном Громбчевским.

Далеко не сразу мы решились подступиться к горной стране, вздымающейся на юге Синьцзяна, – системе хребтов Куньлуня, переходящей в Тибет. Именно здесь проходило не слишком удачное завершение маршрута 2-й Центральноазиатской экспедиции Громбчевского. До этого нами уже был накоплен немалый опыт активной автономной жизни в условиях высокогорий, преодоления встречающихся здесь разнообразных препятствий: скальных ступеней и обрывов, крутых снежно-ледовых склонов, разорванных ледников, бродов через горные реки. То, что было написано в старых отчетах русских и иностранных путешественников, настораживало. Тут были иные, не вполне известные и привычные нам препятствия. На коротком отрезке хребты поднимались до высот в 6500 м. Самые доступные перевалы превышали высоту 5000 м. Стекающие в сторону пустыни реки пробили в лессовых толщах и скальных массивах глубокие и узкие щели-каньоны, доступные для прохождения лишь весной и осенью. Пробившись сквозь передовые теснины, а надо сказать, что приходилось идти местами по пояс в воде или карабкаться высоко над бурлящим потоком по скалам, мы оказывались на огромных – шириной в десятки километров – безжизненных равнинах с отдельно стоящими вулканическими конусами[20], окаймленных цепями высоких хребтов. Найти путь наверх с предгорий нам помогали проводники таглыки, до сих пор пользующиеся весьма простыми картосхемами. Видно, что они не раз бывали на плато, знают источники, места с фуражом для лошадей и ослов.