- -
- 100%
- +
Глава 1. Чужое платье
Пробуждение началось с холода. Он просачивался не снаружи, а будто бы рождался где-то внутри костей, мерзкой ледяной крошкой царапая позвоночник.
Елена Викторовна поморщилась, не разлепляя глаз. В висках стучал тяжелый, глухой молот, отдаваясь тошнотой где-то в горле. Первая мысль была привычной и злой: «Никогда больше. Никакой текилы с отделом логистики. И плевать, что закрыли квартал».
Она попыталась перевернуться на другой бок, ожидая почувствовать мягкость своего ортопедического матраса и прохладу шелковой наволочки, но вместо этого плечо врезалось в твердый, неровный камень. Боль, острая и реальная, заставила её резко выдохнуть.
Это было не похмелье. Похмелье, даже самое зверское, после корпоратива в честь слияния компаний, не сопровождается ощущением, что тебя пропустили через мясорубку, а потом выкинули на бетонный пол в неотапливаемом складе.
Елена замерла, прислушиваясь.
Пахло не дорогим кондиционером её спальни и не перегаром вчерашнего веселья. Пахло сыростью, застоявшейся водой, воском и какой-то сладковатой дрянью, напоминающей ладан, но с тошнотворным металлическим привкусом. Так пахнет в старых церквях, где слишком давно не проветривали. Или в морге, который пытались замаскировать под церковь.
Она с трудом разлепила веки. Ресницы казались слипшимися, словно их смазали чем-то густым. Мир перед глазами плыл, двоился, собирался в пятна.
Она лежала на полу. Каменные плиты, истертые временем, холодили кожу сквозь тонкую ткань. Вокруг, вычерчивая сложный узор, горели свечи. Сотни свечей. Их пламя вытягивалось вверх неестественно ровными струнами, не давая тепла, только дрожащий, болезненный свет.
— Получилось... — выдохнул кто-то над головой. Голос был старческий, дребезжащий, пропитанный тем самым фанатичным восторгом, от которого у Елены всегда сводило скулы. Так обычно говорили менеджеры по продажам, впаривая заведомо убыточный проект. — О, Великая Матерь, получилось!
Зрение наконец сфокусировалось.
Она находилась в каком-то подвале. Или крипте. Своды терялись в темноте, выхватываемые лишь пятнами света. А прямо перед ней стояла делегация ряженых.
Человек пять, не меньше. Все в балахонах, расшитых золотом так густо, что ткань казалась тяжелой, как ковер. В центре возвышался старик. Высокая митра на голове, посох в руке, красная мантия, ниспадающая складками. Вылитый Папа Римский, только из бюджетной постановки провинциального театра.
«Корпоратив зашел слишком далеко? — мелькнула раздраженная мысль. — Кто-то из инвесторов решил устроить квест? За мои же деньги?»
Старик в красном шагнул к ней. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, светилось елейной улыбкой. Он раскинул руки, словно собирался обнять её, грязную и лежащую на полу.
— Возрадуемся же! — провозгласил он, и эхо подхватило его голос, разнося по каменному мешку. — Святая прибыла к нам в час великой нужды! Приветствую тебя, Дитя Света, сосуд благодати...
Елена попыталась приподняться. Руки дрожали, отказываясь держать вес тела. Слабость была чудовищной, словно из неё выкачали не только силы, но и пару литров крови. Она оперлась локтем о камень, чувствуя, как кружится голова, и хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, выдавила:
— Вы кто такие, блять?
Эффект был мгновенным. Словно кто-то выключил звук.
«Папа Римский» застыл с поднятыми руками. Его благостная улыбка сползла, обнажив растерянность и какой-то мелкий, животный испуг. Стоящие за его спиной фигуры в капюшонах шарахнулись назад, как от прокаженной.
— Что?.. — просипел старик, моргая. — Что ты сказала, дитя?
Елена наконец села. Каждое движение давалось с боем. Грудную клетку сдавило, воздуха не хватало. Она чувствовала себя так, будто пробежала марафон без подготовки, хотя всего лишь поднялась.
— Я сказала, — она набрала в легкие побольше спертого воздуха, — что здесь происходит? Где я? И если это розыгрыш, то вы, господа, уже уволены. Без выходного пособия.
Старик побледнел. Он опустил руки, перехватил посох поудобнее, словно тот был дубиной, и обернулся к своим спутникам.
— Проверьте печать! — визгливо крикнул он, тыча в Елену узловатым пальцем. — Живо! Что-то не так! Свет не мог прислать... такое!
Двое из свиты, молодые мужчины с лицами, лишенными всякого интеллекта, но полными служебного рвения, бросились к ней.
Елена дернулась, пытаясь встать, но ноги запутались в длинном подоле. Она не успела.
Грубые руки схватили её за плечи, рывком развернули.
— Не дергайся, — прошипел один из них ей в ухо.
— Убрал лапы! — рявкнула Елена.
Она попыталась вырваться. Привычка сработала быстрее, чем осознание ситуации: центр тяжести вниз, резкий рывок локтем...
Ничего не вышло.
Её тело не слушалось. Оно было ватным, мягким, бесполезным. Рывок получился жалким, похожим на трепыхание пойманной рыбы. Мышцы, которые она годами тренировала в зале, исчезли. Вместо силы была пустота.
Один из жрецов бесцеремонно схватил её за запястье, задирая рукав тонкого платья. Второй уже тянул руки к вороту, намереваясь распахнуть его, чтобы осмотреть ключицы.
Это было унизительно. Это было мерзко. Как осмотр товара на таможне. Как ветеринарный контроль перед закупкой скота.
Внутри Елены, под слоем шока и физической немощи, вскипела холодная ярость. Та самая, которая заставляла замолкать совет директоров. Если тело подвело, оставался голос.
Она перестала трепыхаться. Вместо этого она подняла голову и посмотрела прямо в глаза тому, кто держал её за ворот. Тяжелым, немигающим взглядом.
— Если ты сейчас же не уберешь руки, — произнесла она тихо, с той ледяной интонацией, от которой у её подчиненных обычно потели ладони, — я тебе их оторву.
Жрец замер. В его глазах мелькнуло сомнение. Он явно не ожидал от "сосуда благодати" тона рассерженной фурии.
— Господин Верховный Жрец... — неуверенно пробормотал он, ослабляя хватку. — Печати на запястьях есть. Они... они светятся. Но она...
— Она одержима? — с ужасом предположил старик, не решаясь подойти ближе. Они забегали вокруг нее, как тараканы, которым внезапно включили свет на кухне. Суета, паника, полное отсутствие протокола действий в нештатной ситуации.
Елена воспользовалась заминкой, чтобы выдернуть руку. Она отползла назад, к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле — тонкое, птичье сердце, готовое разорваться от страха.
И тут она увидела свои руки.
Елена замерла. Весь мир сузился до двух бледных ладоней.
Это были не её руки.
Её руки были руками тридцатитрехлетней женщины: ухоженные, но крепкие, с короткими ногтями, привыкшими к клавиатуре. Руки, на которые она смотрела сейчас, были чужими. Тонкие, почти прозрачные, с голубоватой сеткой вен. Пальцы — длинные, хрупкие, совершенно бесполезные. Запястья такие узкие, что их можно переломить двумя пальцами.
— Какого черта... — прошептала она.
Она коснулась волос. Вместо привычного каре до плеч пальцы запутались в густой, тяжелой волне, спускающейся ниже лопаток. Она провела ладонью по груди — высокой, упругой, но тоже какой-то... не своей. Слишком легкой.
Тело. Ей выдали другое тело.
Это не было похоже на глюк. Это ощущалось как катастрофа. Будто её, взрослую женщину, запихнули в костюм ростовой куклы, который к тому же был на два размера меньше.
Тело было юным. Лет пятнадцать, может, чуть больше. И катастрофически слабым. Не изнеженным спа-салонами, а именно слабым от природы, не знавшим нагрузок тяжелее вышивальной иглы.
Верховный Жрец, кажется, справился с первым испугом и решил вернуть контроль над ситуацией.
— Нет никакой ошибки! — заявил он, хотя голос его все еще подрагивал. — Ритуал проведен верно! Звезды сошлись! Ты — Элеонора ван дер Хейден, избранная Светом! И ты пойдешь с нами.
— Я никуда не пойду, пока мне не объяснят... — начала было Елена, пытаясь встать, опираясь о стену.
Ноги подкосились. Колени были как желе.
— Взять её! — скомандовал старик, теряя терпение. — Она бредит. Переход был слишком тяжелым. Разум помутился. Запереть её в Башне Покоя до выяснения обстоятельств. И позовите лекарей!
— Я тебе дам лекарей, старый маразматик! — прорычала Елена, когда её снова схватили под руки.
На этот раз их было четверо. Они подняли её легко, как тряпичную куклу. Сопротивляться в этом теле было все равно что пытаться остановить бульдозер детской лопаткой.
Её поволокли прочь из круга свечей.
— Руки! — рявкнула она, болтая ногами в воздухе. Злость была единственным, что не давало ей скатиться в истерику. — Убрали от меня свои лапы! Я не мешок с картошкой, я сама могу идти!
Жрецы молчали, сопя от усердия. Они тащили её в темноту, туда, где угадывался проем винтовой лестницы.
Ступени были крутыми и высокими. Елену практически несли. Холод отступал, сменяясь затхлостью замкнутого пространства. Они поднимались долго. Пять минут, десять? У Елены, даже несмотря на то, что она почти не шла сама, началась одышка. Легкие горели огнем.
«Дистрофик, — зло подумала она. — Просто ходячее недоразумение. Как в этом теле вообще можно жить?»
Наконец, лестница закончилась. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и процессия вывалилась в коридор.
Елена зажмурилась. После полумрака подвала свет показался ослепительным.
Они оказались в широкой галерее. Высокие окна, цветные витражи, отбрасывающие пестрые пятна на пол. Стены, увешанные гобеленами. Все это выглядело дорого, помпезно и совершенно нефункционально.
Но главное было за окном.
Елена, извернувшись в хватке своих конвоиров, успела бросить взгляд на улицу.
Там не было ни парковки, ни серых московских многоэтажек, ни слякоти декабря. Там, под неестественно голубым небом, раскинулся город. Белые шпили, черепичные крыши, утопающие в зелени сады. Все это выглядело слишком ярко, слишком контрастно. Как в дешевой фэнтези-игре с выкрученными настройками насыщенности.
— Где мы? — выдохнула она, прекращая вырываться. Сил больше не было.
Один из жрецов, молодой парень с прыщавым лицом, который держал её левую руку, посмотрел на неё с жалостью пополам с брезгливостью.
— Вы в столице, святая, — буркнул он. — В Сольтерре.
Елена закрыла глаза. Сольтерра. Звучит как название дешевого курорта.
«Ладно, — подумала она, чувствуя, как сознание начинает плыть от переутомления. — Ладно. Сначала выжить. Потом разобраться с идиотами. А потом найти того, кто за это отвечает, и уволить к чертовой матери».
Глава 2. Предательство
Дверь захлопнулась с тяжелым, влажным звуком, будто крышка гроба. Следом скрежетнул замок — грубо, безапелляционно, отрезая путь назад.
Елена осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Грудную клетку сдавливало, словно невидимый корсет затянули до хруста ребер. Ярость, что гнала её по лестнице, никуда не делась, но теперь, в замкнутом пространстве, ей некуда было выплеснуться. Она чувствовала себя зверем, которого загнали в ловушку, и от этого чувства хотелось выть.
— Эй! — крикнула она, бросаясь к двери. — А ну открыли! Вы не имеете права! Я требую адвоката! Я требую звонок!
Она ударила кулаком по темному, мореному дереву. И тут же зашипела, прижимая ушибленную руку к груди.
Костяшки пальцев вспыхнули острой, злой болью. Это были не её руки. Её прежние кулаки, закаленные занятиями кикбоксингом — подарком самой себе на тридцатилетие, чтобы сбрасывать стресс после совещаний, — выдержали бы удар о дубовую доску. Эти же — хрупкие, с тонкой, почти пергаментной кожей — казались сделанными из дешевого фарфора.
— Черт... — выдохнула она, сползая спиной по шершавой поверхности двери вниз. — Черт, черт, черт.
Она сидела на холодном каменном полу, чувствуя, как этот камень жадно вытягивает остатки тепла из её нового, чужого тела. Холод здесь был хозяином. Он не просто присутствовал, он жил в этих стенах веками, пропитывал воздух, забирался под тонкую ткань дурацкого платья, кусал за лодыжки. Это был не тот бодрящий морозец, что встречал её по утрам на пробежке в парке. Это был могильный, сырой холод склепа, где солнце — редкий и нежеланный гость.
Елена заставила себя сделать глубокий вдох. Потом еще один. Паника подкатывала к горлу липким комом, но она сглотнула её. Истерика сейчас не поможет. Истерика — удел тех, у кого есть плечо, в которое можно поплакать, или хотя бы телефон, чтобы вызвать такси. У неё не было ничего.
Она поднялась, опираясь о дверную ручку — массивное, кованое кольцо, обжигающее ладонь ледяным металлом. Нужно осмотреться. Нужно понять, куда именно её зашвырнули, как мешок с просроченной крупой.
Комната была просторной, но давящей. Если это и была «золотая клетка» для той самой Святой, о которой бормотал старик, то золото давно потускнело и покрылось патиной времени.
Стены были затянуты тканевыми обоями — когда-то, наверное, бордовыми, богатыми, но теперь выцветшими до цвета свернувшейся крови. Гобелены, висевшие в простенках, изображали сцены, от которых по спине бежали мурашки: девы с воздетыми к небу руками, вокруг которых сияли нимбы, а у ног корчились какие-то твари. Лица дев были скорбными и пустыми, лица тварей — пугающе детальными, будто художник рисовал их с натуры.
В центре комнаты стояла кровать. Огромная, под тяжелым бархатным балдахином. Ткань выглядела пыльной, плотной, способной задушить, если рухнет вниз. Балдахин здесь был не для красоты — он явно защищал спящего от сквозняков, насекомых, а может, и от взглядов тех, кто мог войти без стука.
Камин — черная, закопченная пасть в стене — был пуст. Ни уголька, ни полена, ни намека на тепло. Оттуда тянуло сквозняком, пахнущим сажей и дождем.
Елена прошла вглубь комнаты, шатаясь от слабости. Тело было не просто чужим, оно было неудобным. Центр тяжести смещен, ноги слишком длинные и слабые, руки болтаются, как плети. Она чувствовала себя пилотом скоростной машины, которого пересадили на детский трехколесный велосипед с погнутым рулем. Каждый шаг давался с усилием, будто воздух здесь был плотнее.
В углу, на резном столике, стоял фаянсовый таз и кувшин с отбитым носиком. Елена подошла, надеясь умыться, смыть с себя этот липкий страх и наваждение. Вода в кувшине оказалась ледяной, застоявшейся. Она плеснула её в лицо, и кожа отозвалась покалыванием, но ясности это не прибавило.
Рядом с тазом стояли свечи. Толстые, витые, желтоватого воска. Они горели ровным, немигающим пламенем, но воска не убавлялось, и наплывов не было. Магия. Елена протянула руку, осторожно поднесла палец к огоньку. Тепло было настоящим. Хоть что-то в этом бреду было настоящим.
Она обернулась к кровати и только сейчас заметила то, что лежало поверх покрывала.
Одежда.
Это было не просто платье. Это был наряд для куклы. Белоснежное, с какими-то сложными вышивками серебром, с высоким воротом, который, казалось, призван был скрыть каждый сантиметр кожи, задушить любую попытку вдохнуть полной грудью. Рядом лежали плотные чулки, тонкая сорочка и... Елена брезгливо подцепила пальцем странную конструкцию из китового уса и ткани. Корсет.
— Вы издеваетесь, — прошептала она в тишину комнаты. — Вы серьезно думаете, что я это надену?
Вещи выглядели так, словно их приготовили для покойницы. Или для жертвы. От них исходил едва уловимый запах лаванды и нафталина — запах старых сундуков и забытых жизней. Это были вещи Той, Кто Должна Была Быть Здесь. Настоящей Святой.
Елена отдернула руку, словно ткань обожгла её. Ей стало мерзко. Будто её пытаются засунуть в чужую кожу, в чужую судьбу, как в тесный футляр.
Ей нужно было увидеть улицу. Убедиться, что там, за стеклом, все еще существует нормальный мир. Может, там ездят машины? Может, там вывеска Пятерочки мигает неоном? Может, это все — просто очень дорогие декорации в каком-нибудь заброшенном замке в Праге, куда её привезли ради дурацкой шутки?
Она бросилась к окну. Оно было высоким, узким, с частым переплетом свинцовых рам. Стекло было толстым, мутноватым, с пузырьками воздуха внутри, искажающим перспективу, но сквозь него все же можно было разглядеть двор.
Надежда умерла мгновенно, с тихим всхлипом.
Внизу, в прямоугольнике двора, вымощенном неровным булыжником, кипела жизнь. Чужая, непонятная, дикая жизнь.
Какие-то люди в грубых, серых и коричневых балахонах тащили плетеные корзины. Кто-то рубил дрова — звук топора долетал с опозданием, глухим «тук-тук». Проехала телега, запряженная не лошадью, а каким-то мохнатым зверем, похожим на быка, но с неестественно длинной шеей. Женщина в чепце выплеснула помои прямо на камни, и стайка кур — или что-то очень на них похожее, но с радужными перьями — с кудахтаньем бросилась клевать грязь.
Грязь, суета, сизый дым из труб. Никаких проводов. Никакого асфальта. Никакого пластика.
Это было настоящее, кондовое, вонючее Средневековье. С примесью магии, которая не делала его чище, только страшнее.
Елена прижалась лбом к холодному стеклу. От него несло зимой.
— Я попала, — сказала она своему мутному отражению в темном стекле. — Я конкретно, капитально попала.
Она отвернулась от окна и начала мерить шагами комнату. Туда-сюда. Пять шагов от окна до кровати. Четыре от кровати до комода. В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара. Она пыталась зацепиться хоть за что-то.
Ее взгляд упал на комод. Там, в овальной раме на подставке, стояло зеркало. Поверхность его была идеально гладкой, серебристой, намного чище, чем оконное стекло. Дорогое зеркало.
Елена замерла. Она избегала этого момента. Она чувствовала чужое тело, видела свои руки, но лицо... Лицо — это личность. Пока она не видела лица, она могла притворяться, что это просто дурной сон.
Она подошла к зеркалу медленно, как подходят к краю обрыва.
Вдох. Выдох. Взгляд.
Из зазеркалья на неё смотрела незнакомка.
Елена Викторовна привыкла видеть в зеркале уверенную женщину с жесткой складкой между бровей, с умными карими глазами, вокруг которых залегли тени от недосыпа и бесконечной работы за монитором. Женщину, которая знала себе цену.
Здесь же была кукла.
Золотистые волосы, густые, волнистые, рассыпались по плечам, как золотой водопад. Кожа — фарфорово-бледная, без единого изъяна, без пор, словно нарисованная. Глаза...
Елена схватилась за край комода, чтобы не упасть.
Глаза были огромными, ярко-голубыми, с пушистыми ресницами. Губы — пухлые, розовые, чуть приоткрытые в немом изумлении.
Это было лицо ангела. Лицо ребенка, которого хочется защитить. Лицо существа, которое создано, чтобы стоять в нише храма и благословлять прихожан, а не решать проблемы логистики.
Но самое страшное было не в этом.
Самое страшное было в том, что это лицо было ей знакомо. До боли, до рези в глазах знакомо.
Она знала этот разрез глаз. Она знала этот изгиб бровей. Она знала эту ямочку на подбородке, которая появлялась, когда девушка улыбалась.
— Марина... — выдохнула Елена, и имя, произнесенное чужим, мелодичным голосом, обожгло горло кислотой.
Марина. Её лучшая подруга. Единственная подруга, если быть честной. Та, с которой они прошли огонь, воду и медные трубы становления бизнеса. Марина, которая всегда была «творческой натурой», которая верила в гороскопы, таскала Елену к гадалкам и вечно влипала в странные истории.
Девушка в зеркале была её копией. Только юной, лет шестнадцати-восемнадцати. Той Марины, какой она могла бы быть, если бы не любила шумные вечеринки, фастфуд и бессонные ночи над отчетами.
В голове, словно вспышка молнии, взорвалось воспоминание. Яркое, болезненное, перекрывающее реальность этой убогой комнаты.
...Музыка долбит по ушам так, что вибрирует пол. Неоновые огни клуба, где они праздновали закрытие сделки. Марина тянет её за руку, смеется, что-то кричит, но слов не слышно из-за басов. Она пьяна не от алкоголя, а от какого-то дикого, отчаянного возбуждения.
— Пойдем! Я хочу тебе кое-что показать! Это сюрприз!
Они выходят через служебный вход. Холодный воздух московской ночи бьет в лицо. Но Марина ведет её не к такси. Она ведет её в какие-то гаражи, в промзону за клубом.
— Марин, ты сдурела? — смеется Елена, спотыкаясь на каблуках. — Нас тут прирежут.
— Не бойся! — Марина оборачивается. Её глаза лихорадочно блестят. — Это место... оно особенное. Сегодня звезды сошлись. Сегодня открывается проход.
Елена тогда подумала, что подруга перебрала. Или опять начиталась своих эзотерических пабликов. Но Марина не шутила.
Они зашли в какой-то ангар. Там было темно, пахло мазутом и... тем самым запахом. Воском, озоном и чем-то сладковато-приторным.
Посреди ангара светился круг. Не нарисованный мелом, а настоящий, висящий в воздухе овал мерцающего, молочно-белого света. Он гудел, как высоковольтная линия.
— Что это? — Елена остановилась, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Страх был животным, иррациональным.
Марина стояла у края круга. Она смотрела на это сияние не с любопытством, а с узнаванием. И с ненавистью.
— Это за мной, Лен, — сказала она тихо, но в тишине ангара каждое слово падало, как камень. — Время вышло. Меня зовут домой.
— Домой? Ты о чем? Твой дом на Кутузовском!
Марина обернулась. В свете портала её лицо казалось жесткой маской. В нем не было ни капли той мягкости, которую Елена привыкла видеть.
— Нет, Лен. Мой дом там, — она кивнула на светящийся овал. — Там, где я родилась. Где меня растили как племенную кобылу. Где мне нельзя было громко смеяться, нельзя было носить удобную одежду, нельзя было выбирать. Я — Святая, Лен. Сосуд для силы. Меня отправили сюда, чтобы я набралась энергии, подросла, увидела мир... А теперь они хотят меня обратно. Чтобы я снова села в клетку и служила символом.
Елена смотрела на подругу и не верила. Это звучало как бред сумасшедшего. Но светящийся круг был реальным.
— Марин, пошли отсюда, — Елена шагнула к ней, протягивая руку. — Мы разберемся. Тебе не надо никуда идти.
— Правильно, — улыбнулась Марина. Улыбка вышла страшной, кривой. — Мне не надо. Я не хочу. Я не вернусь в этот ад. Мне нравится здесь, Лен. Мне нравится моя работа. Мне нравится моя квартира. Мне нравится, что я могу послать кого угодно к черту и мне за это ничего не будет. Я хочу жить, понимаешь? Жить, а не быть иконой.
— Ну так и не ходи! — крикнула Елена.
— Нельзя не ходить, — покачала головой Марина. — Портал не закроется, пока не получит Святую. Или... того, кто займет её место. Того, в ком есть искра.
Елена замерла. Холод прошел по спине.
— Ты о чем?
Марина подошла ближе. В её глазах не было вины. В них была стальная решимость человека, который спасает свою шкуру любой ценой.
— Прости, — сказала Марина.
Но в этом «прости» не было раскаяния. Так говорят, когда увольняют сотрудника ради оптимизации бюджета. Так говорят, когда закрывают дверь перед носом. Это было не извинение. Это было прощание.
— Что?..
Марина толкнула её.
Сильно. Двумя руками, в грудь. Вложив в этот толчок всю свою силу, всё своё желание остаться в мире текилы, карьеры и свободы. Всю свою ненависть к тому миру, который ждал её по ту сторону.
Елена не удержала равновесия. Шпильки скользнули по бетону. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, за подругу, за реальность...
И полетела спиной вперед в гудящее, белое ничто.
Последнее, что она видела — лицо Марины. Спокойное. Уверенное. Лицо победительницы, которая только что выгодно обменяла свою свободу на чужую жизнь.
...Воспоминание погасло, оставив после себя тошноту и дрожь в коленях.
Елена стояла перед средневековым зеркалом, вцепившись пальцами в край комода так, что побелели костяшки. Она смотрела на свое отражение — на юную версию той, кто её предал.