Тринадцатый

1. ТРИНАДЦАТЫЙ

Снег под ногами Тайвера не пушистый, а слежавшийся в твердый, ломкий наст. Он завороженно наблюдает, как подошва ботинка легко проламывает его. Как под давлением собственного веса что-то под ногой ломается. Даже через толстую подошву и слои обогрева старого скафандра, тот сдается с легким хрустом. Совсем как пустая картонная коробка: сначала упругое сопротивление, потом короткий, резкий провал.

Звука нет. Внутри шлема только ровный гул вентиляторов, шипение подачи воздуха и шелест синтетической ткани о его шею при каждом шаге. Но его мозг, запертый в этой тишине уже пятнадцать месяцев, отчаялся и начал додумывать мир за него. Он видит тонкую, стеклянную корку и сам себе дорисовывает звук. Короткий, сухой, как сломанная спичка.

Хруст.

Тайвер никогда в жизни не слышал, как на самом деле хрустит снег. На орбитальной станции «ТИХАЯ», где он родился, снега никогда не было. Не могло быть. Но в старых книгах земных авторов, частенько писали: Снег хрустит под ногами. И теперь, глядя на белый ломкий наст, он заставляет себя слышать этот самый хруст. Нарочно. Назло тишине.

Левой. Вдох. Тихий шелест комбинезона, удар в подошву.

Воображаемый хруст.

Правой. Провал. Гудение системы, удар. Выдох.

Снова хруст.

Это его ритм. Его единственный способ заставить планету хоть как-то звучать. Пусть даже этот звук живет только у него в голове. Он смотрит вниз: ботинок уходит в белую кашу по щиколотку. Выдыхает. Пар мгновенно затягивает стекло старого шлема матовой пеленой.

– Да чтоб тебя, – шепчет он, и голос в замкнутом пространстве шлема звучит, как в консервной банке.

Система обогрева визора, с задержкой, но автоматически включается. Тонкий слой инея исчезает, открывая Тайверу мир.

Красный карлик вот уже миллиарды лет висит в небе этой пустынной планеты, словно зрачок древнего умирающего бога: выцветший, сонный, но все еще злобный. Его свет давно не греет. Лишь пачкает горизонт темным медом. Это не свет, а насмешка. Он не освещает, а обнажает.

Планета официально безымянна. Всего лишь строка в бывшем когда-то республиканском реестре: 2275-QX132. Она могла бы быть красивой, если бы не была такой равнодушной. Одинокой. Станция связи «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК» – так ее называют в новом «Департаменте Безопасности и Управления Галактическими Полетами Корпорации Деметра», пришедшем на смену устаревшему «Управлению Республиканского Консульства Колониальных Поселений» – вмерзла в ледяное плато, будто ее когда‑то скинули на поверхность с такой силой, что металл сросся с камнем, и теперь станция стоит, не двигаясь, как шрам, который уже не отличить от кожи.

Тай поднимает голову. Снежная пустыня уходит во все стороны, насколько хватает взгляда, до самого горизонта, где небо встречается с землей в размытой серой полосе. Он знает, что где-то там, за две тысячи километров к экватору, снег сменяется камнем и песком, но отсюда этого не увидеть. Отсюда кажется, что весь мир, это спрессованный холод и тишина.

Брошенный на трехкилометровую высоту скалистого полюса, на краю километрового уступа, маяк вглядывается в мертвое море, которое давно испарилось, унеся с собой воспоминания о жизни. Море высохло за миллионы лет до того, как нога первого человека коснулась поверхности этой маленькой планеты.

Тайвер идет дальше. Левой. Правой. Без особой цели. Он просто поймал ритм. Снег в голове продолжает хрустеть. Левой. Правой. Ритм спасает от дум. Ритм – это пульс, вырванный наружу, напоминание: он не пустой.

Тайвер ступает осторожно, будто по лезвию. Смотрит на горы слева. Они близко и кажется, рукой подать. Но он знает: до них минимум час ходьбы, а у него только пятнадцать минут в одну сторону. Правило, которое он сам себе установил в первый же день: никогда не отходить дальше, чем на пятнадцать минут. На случай, если станция позовет.

– Но ведь станция не позовет, – шепчет он. – Ебучий компьютер все сделает сам.

Но ты же должен быть здесь. На всякий случай…

Этот голос внутри не чужой. Свой. Или не совсем свой? Иногда кажется, что кто-то другой сидит в затылке и комментирует каждое движение. Тайвер привык. За пятнадцать месяцев одиночества привыкаешь к чему угодно. Но…

– Заткнись, – говорит он вслух. – Сам знаю.

Он перечитывал от скуки раз двадцать отчеты предыдущих смотрителей. За триста лет работы маяка внештатная ситуация случилась ровно один раз. Консульский корабль запросил коррекцию курса. Компьютер справился за три секунды. С тех пор, полная тишина, если не считать терабайты данных, текущих от одного конца галактики в другой. Вероятность того, что его присутствие здесь действительно нужно, стремится к нулю.

– Тогда зачем я тут? – спрашивает он у пустоты.

Ветер не отвечает. Просто бьет в грудь, проверяя старый, но надежный скафандр на прочность. Матово-черный, с оранжевыми вставками на рукавах, он как водолазный костюм из мультфильмов. Шлем несоразмерно большой, с кучей проводов снаружи, на затылке, но обзор широкий, и это Тайверу нравится. Сквозь золотистое напыление защитного стекла небо кажется еще более красивым.

Ритм и красота. Вот все, что у него осталось.

Станция позади. Короткий взгляд через плечо, чтобы убедиться, что она еще там. Антенна торчит, словно вырванный зуб в десне мира. Все правильно. Все по протоколу. Все по уставу.

И все же что-то не так. Что-то… гудит. Тихий, низкочастотный гул где-то за костями черепа. Не в ушах, а в самой голове.

Ветер, кажется, тоже понимает. Он здесь не просто дует. Он разговаривает. Это не просто слова, нет. Он щекочет стыки скафандра, будто проверяет: Ты еще человек? Или уже тень? Тайвер?..

Но есть еще одна причина не уходить далеко. Четырнадцатый.

Тайвер снова смотрит на горизонт, туда, где где-то за миллионы километров пустоты, на другой планете, сидит такой же смотритель. Они познакомились четыре месяца назад. Четырнадцатый дежурит всего шесть месяцев, ему досталась планета с атмосферой, почти пригодной для дыхания, но тоже устал от одиночества. По вечерам они болтают по внутреннему каналу о погоде, о еде, о том, как достала тишина. Друг без имени, собеседник с другого конца снежной вселенной. Тот, кто шепотом шутит в интеркоме, чтобы не разбудить безмолвие. И сам же смеется над своими шутками.

– Интересно, как там Двенадцатый? – спрашивает Тай вслух.

Мертв, наверное.

–Антенна сдохла, – отвечает он сам себе. Делает шаг. Потом еще. – И теперь он болтается в пустоте вокруг газового гиганта. Бедняга.

Горы на горизонте дразнят, как обещание, которое никогда не собирались исполнять. Они с Четырнадцатым уже решили, что Двенадцатый потерян. Его антенна мертва. А вместе с ней потерян и сигнал до ближайшей штаб квартиры корпорации. Тайвер думает о родном доме, как о станции-призраке, дрейфующей в нескольких световых годах отсюда. Без связи. Без звука. Как предупреждение.

– Так, не каркай.

А что, я не прав?

Тайвер не отвечает. Просто идет дальше, слушая хруст. Настоящий или воображаемый, уже не различить. Его должны были забрать два месяца назад. Обещали смену, прощение, расплату. Возвращение. Дом. Мать. Он надеется, что она еще ждет его. Смотрит в небо. Слушает старый приемник. Ждет его имя среди прибывших на родную станцию. Да, Тайвер знает, что никто больше не ждет. Уже. Кроме нее. И, может, Четырнадцатого.

– Она ждет, – говорит он. – Должна ждать.

Кого? Ты там никому не нужен. И даже она…

– Заткнись, сука…

Ты позволил себе забыться.

Голос внутри. Его собственный? Или голос Четырнадцатого, засевший в памяти, эхо старого разговора. Или может Двенадцатый, чей маяк молчит уже насколько солов.

Тайвер ускоряет шаг. Левой. Правой. Слишком быстро. Он сбивается с ритма и вдруг понимает:

Пятнадцать минут. Только пятнадцать. Ты же сам это придумал.

Он идет. Горы впереди такие близкие. Осталось немного пройди, чтобы… Что? И вдруг замирает. Снег под ногами не тот. Сначала холод под ложечкой, потом дрожь в пальцах. Он разворачивается. Станция, еще пару минут маячащая за его спиной, пропала из вида.

– Твою мать, – шепчет он.

Он всматривается в серое пространство. И находит точку. Маленькую точку на горизонте. Слишком маленькую, но свою. Значит, не заблудился. Просто забылся. Ушел дальше, чем позволял себе когда-либо. Сука. Он улыбается. Не от радости. Скорее, в знак признания. Да, ты меня поймала, ебучая планета. Но не сегодня.

– Пятнадцать минут, – говорит он вслух и визор снова запотевает. Пора бы уже починить систему вентиляции этого скафандра. – Ты вышел за пятнадцать минут.

Ну и что? Накажешь себя?

– Я должен срочно вернуться.

А то что? Вдруг Четырнадцатый позовет, пока тебя нет?..

– Не позовет. Мы всегда общаемся в одно время.

А если сегодня, он решит связаться пораньше, а тебя нет? И он… замолчит.

– Когда-нибудь и ты замолчишь, – шепчет Тайвер.

Или ты.

Тайвер сглатывает. Во рту сухо, язык прилипает к небу. Он делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Он хочет назад. К антенне. К Четырнадцатому. К голосу, который хотя бы не врет, что все хорошо.

Скафандр скрипит на сгибах, словно старый водолазный костюм. Шлем-аквариум: круглый, неудобный, но с широким обзором, который он любит. Сквозь позолоту защитного забрала он видит небо. Оно все еще там. Безмолвное. Чужое.

Паника? Нет. Пока нет.

А может… он просто боится признать, что его уже давно никто не ждет.

Он думает о матери. О ее голосе на старых записях. О ее глазах. Она последняя, кто смотрел на него не через стекло, кто говорил с ним, касаясь плеча.

Он вспоминает. Ее голос. Не как слова, а как ощущение в груди. Как запах обжаренного кориандра, когда возвращаешься домой из школы. Он не слушал ее записи давно. Боится. Боится, что услышит его.

Он ускоряет шаг. Глядит под ноги. Идет по своим же следам, будто по нити, ведущей из лабиринта.

Он не заблудился. Нет. Просто слишком долго был один. А одиночество – это не пустота. Это зеркало, которое не меняет отражение.

Он уверен только в одном – сам он себя точно не ждет.

Шлем давит на плечи. Тайвер смотрит на станцию, которая медленно приближается, и вспоминает, что в ангаре пылится вездеход. Ни разу не использованный. И спасательная шаттл-капсула, способная долететь до ближайшего форпоста Республики. Он мог бы сесть и убраться отсюда хоть сейчас. Сначала на орбиту, а после и вовсе исчезнуть в бескрайнем космосе. Никто не остановит. Но он не сделает этого. Потому что должен. Потому что ждет. Потому что боится, что больше ничего нет.

– Я никуда не улечу, – успокаивает он себя. – Потому что должен служить. И ждать.

Чего ждать?

– Смены. Маму. Четырнадцатого…

Идиот. Смены не будет. Ты сам это знаешь.

– Заткнись.

Станция впереди. Он видит ее. Не как здание, а как точку сборки себя. Место, где еще можно быть человеком. Где еще можно верить, что он не забытый людьми глюк системы. Антенна торчит из снега, как зуб снежного великана. Тайвер останавливается в двадцати метрах от шлюза, смотрит на нее и вдруг понимает, что хочет только одного. Услышать голос. Не важно чей. Матери. Четырнадцатого. Свой собственный, лишь бы не этот внутренний, который никогда не замолкает.

Он смотрит на горизонт. Солнце – этот немощный шар в небе, уже низко. Или всегда было низко. Время здесь не течет, а капает. Мелкими, вязкими каплями. Час за часом. Сол за солом. Месяц за месяцем. И вот уже пятнадцать.

Ритм возвращается. Левой. Правой. Хруст. Слишком быстрый. Слишком острый. Пальцы дрожат, хоть и в перчатке. Он устал. Он напуган. Или… взволнован?

Он трогает перчаткой забрало шлема, там, где за слоем пластика отражается его лицо. Проводит пальцем по стеклу, оставляя полосу на тонкой пленке инея. Ветер бьет в спину, подталкивая к шлюзу.

– Я еще жив. Пока жив.

Шепчет он. Или думает. Или надеется. Нет-нет! Все верно. Тайвер жив.

Я хочу жить.

И этого достаточно, чтобы идти.

– Скоро поговорим, Четырнадцатый. Я вернулся.

И шагает в шлюз.

***

Тайвер сидит в кресле оператора. Холодный синий свет от панели приборов падает на его руки, оставляя лицо в тени. Язык прилипает к небу. Он щелкает переключателем.

– Бля… Сколько уже прошло? Неделя?

В динамике шипение.

– Четырнадцатый, ты на связи?

«Я здесь, дружище».

– Скажи-ка, не странно ли? Ну, что он до сих пор не починил антенну? Ремонт… Разве не для этого нас сюда посылают? – Тайвер давит указательным пальцем о край консоли, пока тот не начинает ныть от боли. В мозгу что-то свербит. Как будто где-то глубоко в корпусе станции скребут ногтем по металлу. Он не может замолчать. Думает, лучше говорить, чем слушать этот тихий скрежет в собственной голове.

Вялый голос Четырнадцатого выныривает из помех.

«Ага. В том числе и для этого».

Пауза. Только фоновое гудение системы вентилирования.

«Хотя, у нас-то разве был выбор?» – добавляет Четырнадцатый после короткого смешка.

Тайвер сжимает челюсти. Он слышит эту знакомую усталость в голосе Четырнадцатого. Этот тон. Надлом. Тот самый, из-за которого все, во что он пытается верить, может мгновенно развалиться в пыль.

– Сука! Ведь в инструкции черным по белому написано… – он говорит, отчетливо выговаривая каждое слово, – ебучий «Двенадцатый Маяк» – не просто ретранслятор. Это резервная сервисная станция. В случае аварии на периферийных постах вроде наших, он приходит на помощь. Он, сука, должен нас ремонтировать… А он бля, сам сломался… Если все пойдет к черту… он должен…

Тайвер, конечно, говорит это не потому, что верит в чертовы инструкции. Он отчаянно хочет, чтобы хоть что-то здесь работало, как надо. Хоть один блядский алгоритм.

«Ты чего, переживаешь», – голос Четырнадцатого звучит теперь тише, приглушеннее. – «Все из-за задержки смены, да? Ну признай. Это нормально».

Кажется, Тайвер слишком сильно открылся этому человеку. Он ненавидит, когда кто-то лезет под кожу. Даже этот знакомый голос в динамиках. Даже после четырех месяцев общения.

Он задерживает дыхание. Где-то глубоко в груди что-то дергается, как пес на цепи.

– Да пошел ты, – выдыхает наконец он. Голос предательски срывается. – Я же сто раз говорил… Мне некуда возвращаться. Твою ж мать, ты это знаешь.

Он берет в руки планшет. Холодный корпус обжигает ладони. На экране он видит старое фото. Мать. И они двое. Близнецы. Синие шорты, одинаковые футболки. Лето. Их тогда постоянно путали. Их всегда путали.

Сейчас это выглядит как дешевая постановка. Что-то из другой жизни, к которой нет возврата. На фото мальчишки улыбаются. У одного улыбка искренняя, почти кричащая: Я СУКА СЧАСТЛИВ! У другого – напряженная, будто ему больно смотреть на солнце. Но кто из них – кто?

«А как же твой дом? "ТИХАЯ", так ведь называется твоя родная станция?» – не унимается Четырнадцатый. – «Твоя мечта? Ты же рассказывал, что после смены вернешься к матери. Заберешь ее на собственную звезду… или планету… Ты же не соврал, что у вашей семьи есть своя собственная звезда с тремя планетами? Звучит, кстати, не очень правдоподобно… так, будто… будто не на "ТИХОЙ" должны жить владельцы целой звездной системы…»

Тайвер отводит взгляд от экрана планшета. В горле собирается ком. Чувство вины – тупая, ноющая тяжесть в желудке. Черт, зачем он вообще что-то рассказывал этому малознакомому человеку на другом конце вселенной?

– Эй, а ты чувак, кажется, утверждал, что твоя семья чуть ли не самая богатая и влиятельная во всей Федерации…

«Говорил, да…»

– Так и какая корпорация принадлежит вам? Может, скажешь, что вы входите в семерку?

«Тринадцатый, дружище, ты же знаешь, что я не могу тебе этого сказать. Таковы правила…»

– Ну же, колись. Имя твое я ведь уже знаю… Кто у нас там? «КАЛЛИС СИМБИОСИНТ», «ГАЙЯНОВА ДАЙНЭМИКС», может «КЕЙСАРРА ЦЕЛЕРИС ИНТЕРСПЕЙС»… или стой, неужто сама «ДЕМЕТРА»? Если так, почему же тогда тебя не смогли отмазать от…

«Да брось, ты же знаешь, что Федеративные судьи не подкупны…»

– К черту! – Тайвер замолкает. Затем тут же с ехидством спрашивает: – Ты все еще боишься темноты? – звучит так холодно, что он сам удивляется этому тону. Голос будто чужой. – Все еще спишь со светом, как мальчишка?

В динамиках тишина. Потом смешок и сухой, громкий звук глотка.

«Да», – отвечает Четырнадцатый. Одно слово. Как захлопнувшаяся дверь.

И потом его голос меняется. Сбивается, торопится:

«Слушай… мне тут… кажется надо идти».

Тайвер моментально вскакивает на ноги. Кровь стучит в висках.

– Стой! Ты что, обиделся? Я не хотел… Просто…

«Нет-нет. Все… нормаль…» – Голос Четырнадцатого звучит очень взволнованно. – «Мне дейст…но пора ид… тут… ...е-что… ...исходит…»

– Что происходит? – раздражается Тайвер. – Эй! Что там?

Но связь уже прервалась. Ровный гул отключенного канала. Индикатор на панели гаснет.

Тишина.

Кажется, Четырнадцатый не соврал. Там, у него, действительно что-то происходит.

Тайвер стоит посреди аппаратной, сжав кулаки. Потом силы уходят из ног. Он медленно, как под грузом, опускается на пол. Спина упирается в холодный металл трубы.

Он здесь один. Как всегда. Воздух в модуле спертый, пахнет озоном от электроники и вечной пылью, которую не берут фильтры.

В руках все еще держит планшет. Включает его снова. Листает фото.

Те же два мальчика. Подростки. Мать уже не в кадре, она фотографирует. Улыбка на его лице – все та же, год за годом. Но теперь рядом инвалидное кресло. Лицо брата – каменная маска. Смотрит куда-то в сторону, мимо объектива. Ключ к этому лицу потерян давно, еще в детстве.

Тайвер вздыхает. Проводит пальцем по экрану. Изображение сменяется следующим. Прошлое не отпускает. Оно держит его за горло.

Нужно прилечь. Выключиться.

Он поднимается, кости похрустывают. Делает шаг к выходу из аппаратной.

И в этот миг все вспыхивает.

Яркий, режущий до слез белый свет из всех плафонов разом. Тайвер зажмуривается, взвизгивает от неожиданности.

И тут же наступает абсолютная, густая тьма.

Тишина. И только нарастающий звон в ушах.

Дыхание перехватывает.

– Компьютер! Что за хуйня?.. – он кричит в темноту аппаратного модуля. Звук глохнет, не отражаясь от стен. Хрипит: – Компьютер! Анализ системы.

Тишина.

Это не просто отсутствие звука, а физическое давление на барабанные перепонки. Даже фонового гудения вентиляции нет. Все экраны темные. Тайвер сжимает челюсти. Сначала от неожиданности, потом от медленно подползающей, горячей злости.

Может, сдох генератор. Но тогда где сигнал тревоги? Где резервный модуль?

– Компьютер, мать твою, включи аварийное освещение! – выкрикивает он, даже не надеясь на реакцию машины. Его собственный голос гулко отражается от металлических труб и возвращается к нему пустым, приглушенным эхом.

Темнота не давит и не пугает, а просто переносит в другую реальность. У него завязаны глаза. Ткань влажная от слез. Чья-то рука проводит по волосам. Тайвер знает чья. Потом сжимает их до боли и тянет голову к матрасу. Затем он садится ему на грудь. Становится трудно дышать. Что-то касается его подбородка, затем губ. Что-то влажное. Теплое. Он наконец встает. Можно вдохнуть. Раздается дурацкий смешок. Он хватает его за грудки тянет за собой, не позволяя снять повязку, а потом вдруг отпускает. Тайвер слышит только собственное шарканье ботинками по полу и прерывистое дыхание. Он кричит «Хватит!», но знает, что игра только началась.

Фабиер шепчет прямо в ухо, откуда-то сбоку:

– Ты теперь видишь, тоже что и я.

Потом шаги, удаляющиеся в темноту. Ткань на глазах липнет к коже. Он тянется вслепую. Не к брату. К выходу. К двери. Но ладони нащупывают лишь воздух.

Тайвер ненавидит Фабиера за это. Но вдруг… Может, это был не брат… Может, это был он сам? Может это он пугал, он толкал, он делал вид, что играет, пихая свой член ему в рот?.. Или может он и есть Фабиер? Кто теперь разберет. Нет блядь! Если это была игра, то почему ему до сих пор страшно?

Тайвер вытягивает руки, как тогда. Делает маленькие шаги. Главное, не врезаться в панель и не разбить нос.

Шаг. Под ногой раздается хруст.

Тайвер замирает. Пальцы касаются осколков. Стекло. Планшет.

Он втягивает воздух сквозь зубы, отдергивает ногу.

– Блядский хуй, чтоб вы все сдохли, – шепчет он сквозь зубы, словно скороговорку.

Удар света. Сирена взрывает тишину, режущим воем заполняя пространство. Резко и неровно замигал аварийный красный свет. Вентиляция рывками заработала, выдавая прерывистый, хриплый поток воздуха. В динамиках раздается спокойный, слишком ровный, знакомый голос:

– ВНИМАНИЕ. ОСНОВНОЙ ГЕНЕРАТОР ПОВРЕЖДЕН.

Он помнит, как сам по прибытии на станцию выбрал этот голос. Теплый, почти материнский тон. Теперь же, он звучит как насмешка.

– ВНИМАНИЕ. ОСНОВНОЙ ГЕНЕРАТОР ПОВРЕЖДЕН, – снова говорит система.

Голос повторяет фразу с одинаковым интервалом. Раз. Два. Три. Монотонность хуже крика.

– ВНИМАНИЕ. ОСНОВНОЙ ГЕНЕРАТОР ПОВРЕЖДЕН.

– Да вовремя ты, – бурчит Тайвер, стирая кулаками слепящие пятна, оставшиеся в глазах после вспышки. – Компьютер, проведи полный анализ. Хочу все знать.

– ПРОИЗВОЖУ АНАЛИЗ ПОВРЕЖДЕНИЙ, – говорит голос и замолкает.

Тайвер смотрит вниз. На разбитый планшет. Медленно, осторожно поднимает его, стараясь не порезаться об осколки, и кладет на панель.

Холодный комок страха сжимается сильнее где-то в желудке. Инстинкт шепчет: ты здесь не один. Кто-то, или может что-то есть рядом. Он почти чувствует это своей кожей.

– АНАЛИЗ ЗАВЕРШЕН, – наконец, сообщает женский голос. Тот самый, который он когда-то находил успокаивающим, а теперь он кажется слащавым и фальшивым. – ЕСЛИ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ УСЛЫШАТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ, ПРОИЗНЕСИТЕ: ДА.

– Конечно, блядь, я желаю, – выдыхает Тайвер и ударяет кулаком по ближайшей панели терминала. – Да!

– ОСНОВНОЙ ГЕНЕРАТОР ПОВРЕЖДЕН.

Пауза.

– СИСТЕМА АВТОМАТИЧЕСКОГО СРАБАТЫВАНИЯ – НЕАКТИВНА.

Даже у этого тупого ИИ хватило ума сделать паузу, осознавая весь ужас этого сообщения.

– ПЕРЕДАЮЩАЯ АНТЕННА – НЕ ОТВЕЧАЕТ.

Каждое слово звучит как приговор, вынесенный машиной.

– Причина?

– ЗА СЕКУНДУ ДО СБОЯ ЗАФИКСИРОВАНА ЭЛЕКТРОМАГНИТНАЯ ВСПЫШКА. ХАРАКТЕР ПОВРЕЖДЕНИЙ СООТВЕТСТВУЕТ ИМПУЛЬСУ. ЭТО ЕДИНСТВЕННАЯ ВЕРОЯТНАЯ ПРИЧИНА. ЖЕЛАЕТЕ РЕКОМЕНДАЦИИ СИСТЕМЫ БЕЗОПАСНОСТИ?

Он глубоко вдыхает. Выдыхает носом. Пахнет пылью, озоном и страхом. Медленно, сквозь зубы:

– Переключись на резерв.

– СИСТЕМА АВТОМАТИЧЕСКОГО ПЕРЕКЛЮЧЕНИЯ НЕАКТИВНА. РЕЗЕРВНЫЙ ГЕНЕРАТОР ТРЕБУЕТ РУЧНОГО ЗАПУСКА.

Пауза.

– Ну, приехали, – Тайвер делает глубокий вдох. – Есть ли шанс отремонтировать передатчик?

– ДЛЯ РЕМОНТА ПОВРЕЖДЕННОГО ОБОРУДОВАНИЯ НЕОБХОДИМО СВЯЗАТЬСЯ СО СТАНЦИЕЙ ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК.

– Ты издеваешься? – в голосе Тайвера слышится лязг. – Есть ли нужные запчасти на тринадцатом?

– НЕТ! НА СТАНЦИИ «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК» НЕТ ПОЛНОГО КОМПЛЕКТА РЕМОНТНОГО ОБОРУДОВАНИЯ.

Тяжелая и неподвижная тишина повисла в воздухе после ответа компьютера. Тайвер уставился в потолок.

– Это твои мерзкие шуточки, Фаби? – говорит он вдруг, вполголоса, обращаясь уже не к системе. – Сука! Думаешь, я не справлюсь? Думаешь сдамся?