- -
- 100%
- +
Он уже у шкафа. Дергает замок. Сумка с инструментами неподъемно тяжелая. Он с силой отрывает ее от пола, перекидывает ремень через плечо и выходит в коридор.
– В ЦЕНТРАЛЬНОМ КУПОЛЕ СВЕРНИТЕ НАПРАВО, В КОРИДОР «Е». ДАЛЕЕ – ЧЕРЕЗ ВОСТОЧНЫЙ КУПОЛ В КОРИДОР «Ф». ПЕРВЫЙ ПОВОРОТ НАЛЕВО. ВНИМАНИЕ: ДОСТУП В ТЕХНИЧЕСКИЙ ОТСЕК – ЧЕРЕЗ БУФЕРНЫЙ ШЛЮЗ.
– Без тебя знаю, – бурчит Тай и огибает южный купол столовой.
Мебель здесь сдвинута с мест, стул опрокинут. Тени от моргающего красного света дергаются, и ему кажется, что они живые.
– Промотай, компьютер. До шлюза. Остальное я помню.
Красный свет моргает, заставляя тени плясать судорожными скачками. Он замедляется. В груди становится тесно. Дышать тяжелее.
– Ну что, страшно? – шепчет он себе.
– Да с чего бы мне… – отвечает себе же, хрипло. – Отъебись! Мне не страшно!
Идет дальше. Тени двигаются, будто подглядывают. Некоторые из них кажутся чуть ближе, чем должны. Пульс участился, ладони липнут к ремню сумки.
– Вот хотя бы, этих теней. Ты их боишься, да? – Насмешка звучит, как защита. – Вообразил тут себе чудовищ.
– Заткнись, сука, – отрезает он сам себе, вслух. – Балабол.
Тайвер с разбега врывается в коридор «А». Его собственные шаги глухо отдаются в металлическом пространстве, сливаясь с нарастающим гулом в висках.
Он чувствует, как учащенно бьется его сердце, отмеряя секунды. Слишком мало времени.
Здесь уже нет теней. Но нет и света. Лампочка, что обычно пульсировала красным, теперь не горит. Она просто темный глазок в потолке. Темноты Тайвер никогда не боялся. Это ведь все Фабиер. Тот был младше на семь минут. Это Фаби всегда дрожал. Перед шкафом. Под простыней. За его спиной. За это Тайвер и лупил его. Чтобы отучить. Чтобы вытравить страх. Или все было наоборот? Может, это Фабиер лупил его? Мысли путаются, накладываются друг на друга.
Окна в коридоре на высоте вытянутой руки. Сквозь них просачивается слабый звездный свет. Холодный, колючий, но достаточный, чтобы видеть контур пути.
– Давай, – говорит он себе вслух, сквозь зубы. – Это же не ты всегда был трусом. Это он шепчет в тебе. Его голос. Здесь всего-то тридцать метров.
– А может, ты и есть он? – спрашивает он пустой коридор. – Кто из нас тогда безумен?
На его губах появляется гримаса, беззвучная усмешка. Зубы обнажаются. Он уже не понимает, откуда идет этот вопрос.
– Освещение в центральном куполе есть? – снова спрашивает он, и уже неясно, к кому обращен вопрос.
Тайвер спотыкается.
– Есть, должно быть, – кивает он сам себе и бросается вперед.
Добегает до двери. Рывком нажимает на панель и створки с тихим шипением расползаются. Свет заливает лицо, ослепляя. Яркий. Красный. От этого света сердце начинает колотиться еще чаще.
– Значит, это все-таки ты боишься, – говорит он язвительно, обращаясь в пустоту. – И Четырнадцатого дразнил. И брата гнобил. Кто теперь смеется?
– Он сам напросился, – сквозь зубы. – Этот ублюдок всегда нарывался. Сам лез.
– И поэтому ты его трахал?
– Я не… Сука! Ты же знаешь, что все было совсем не так. Я любил его! Всегда! Мы любили друг друга… Он просто был слабее. Он боялся это признать.
– А если не он? Может, ты и есть он? – почти шепчет он, и мысль кажется чужой, ворвавшейся извне.
Дыхание сбивается.
– Не смей! – отрезает он резко и машет головой.
Он идет вдоль стены, к восточной двери. За стеклом тот же тревожный красный свет, заливающий все пространство следующего купола. Пальцы давят на кнопки панели. Ничего не происходит.
ОШИБКА
Красными буквами выдает экран.
– Да чтоб тебя… – скрипит он и снова тычет. Пальцы срываются с панели. Панель глуха. Только надпись мигает, не реагируя на нажатия.
ОШИБКА
– ВНИМАНИЕ. ДО ОТКЛЮЧЕНИЯ СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ОСТАЛОСЬ ДВАДЦАТЬ МИНУТ. НЕОБХОДИМО ПЕРЕВЕСТИ ВСЕ СЛУЖБЫ НА ЗАПАСНОЙ ГЕНЕРАТОР ВРУЧНУЮ. ЖЕЛАЕТЕ ЗАПУСТИТЬ ОТСЧЕТ ВРЕМЕНИ? ЖЕЛАЕТЕ УСЛЫШАТЬ ИНСТРУКЦИЮ?
Голос системы раздражает. Режет слух, бесит своей безжизненностью.
– ДЛЯ ЭКОНОМИИ ЭНЕРГИИ, ВСЯ СТАНЦИЯ ПЕРЕВЕДЕНА НА РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. ПЕРЕВОД НЕВОЗМОЖЕН. СИСТЕМА ПОВРЕЖДЕНА.
– Заткнись! – взрывается он, потом стискивает губы, ловит воздух и говорит ровно, почти вежливо: – Компьютер. Восточный купол. Дверь заела. Повтори: как ее открыть?
– ДЛЯ ЭКОНОМИИ ЭНЕРГИИ, ВСЯ СТАНЦИЯ ПЕРЕВЕДЕНА НА РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. ПЕРЕВОД НЕВОЗМОЖЕН. СИСТЕМА ПОВРЕЖДЕНА. ДЛЯ ЭКОНОМИИ ЭНЕРГИИ…
Фраза зациклилась. От этого монотонного повторения начинает сводить виски.
– Чертова ты погремушка, – выдыхает он. – Ладно. Компьютер, если восточный купол не работает, как добраться до технического отсека?
– ЧЕРЕЗ АНГАР. НАПРАВЛЯЙТЕСЬ К СЕВЕРНЫМ ВОРОТАМ. ВНИМАНИЕ: КИСЛОРОДА В СКАФАНДРЕ ОСТАЛОСЬ НА СОРОК ПЯТЬ МИНУТ…
– Загрузи инструкцию на монитор шлема, – не дожидаясь конца, командует он.
– ДЛЯ ЭТОГО НЕОБХОДИМО ПОДКЛЮЧИТЬ СКАФАНДР К СИСТЕМЕ. ВНИМАНИЕ: СКАФАНДР НЕ ПОДКЛЮЧЕН. НЕОБХОДИМО ВРУЧНУЮ ПОДКЛЮЧИТЬ…
Он уже бежит. Через купол. Ноги тяжело отталкиваются от пола. В ушах только его хриплое дыхание и гул шагов. Пока станция держит воздух, он жив. Но если системы встанут…
Он пересекает центральный купол. Быстро, на пределе. Воздух здесь спертый, застоявшийся. Дышать тяжело. Тайвер несется к северным воротам, туда, где стоит его старый, ободранный скафандр. Именно его он не подключил к сети после последнего выхода. Мысль об этой оплошности вызывает тошноту, горький привкус во рту.
– Тупица, – шепчет он сам себе. – Чертов лунатик.
Рука находит валяющийся провод. Разъем внизу, чуть выше копчика скафандра. Втыкает. Щелчок.
– Компьютер, загрузи инструкцию по подключению запасного генератора на интерфейс шлема. Срочно.
– ЗАГРУЖАЮ ИНСТРУКЦИЮ, – голос системы звучит спокойно, ровно, и это спокойствие бесит его еще больше.
Нога Тайвера непроизвольно дергается. Тишина после голоса давит на него сильнее, чем любые слова.
– ИНСТРУКЦИЯ ЗАГРУЖЕНА. ЖЕЛАЕТЕ НАПОЛНИТЬ БАЛЛОНЫ КИСЛОРОДОМ? ВНИМАНИЕ! МОЩНОСТИ НАСОСА НЕДОСТАТОЧНО. ЭНЕРГИИ НЕДОСТАТОЧНО. СИСТЕМА АВТОМАТИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ПОВРЕЖДЕНА. ВНИМАНИЕ! МОЩНОСТИ НАСОСА НЕДОСТАТОЧНО. ЭНЕРГИИ НЕДОСТАТОЧНО. СИСТЕМА…
– Замолчи уже, сука! – кричит он, и его голос теряется в металлическом пространстве купола.
Он действует быстро, на автомате. Тело помнит каждое движение за пятнадцать месяцев. Вдох. Поворот. Застежка. Щелчок. Он задвигает замки, подтягивает ремни, блокирует соединения. Это не просто скафандр – это последний барьер.
Ручка шлюза тугая, поддается с усилием. Металл скрипит. Он выходит наружу. Ветер бьет в стекло шлема, снег кружится в свете фонарей, а вокруг только мертвая, беззвучная пустота.
2. ПЕРВОЕ СПАСЕНИЕ
По привычки, Тайвер поднимает взор к небу! Ночь залита звездным светом. Здесь, в разреженной атмосфере, мириады звезд не мерцают, а горят холодными, неумолимыми точками. Все это время, Тай выходил сюда, чтобы просто смотреть вверх. Сейчас он видит в них не величие, а бездушные глаза. Бесчисленные, равнодушные зрители, наблюдающие из черного амфитеатра неба. Они не греют. Они только ждут. Наблюдают. Он пропустил закат. Ежедневное зрелище, когда небо на мгновение вспыхивает багрянцем, а затем переливается всеми возможными цветами. Теперь он стоит в их синеватом, мертвом свете.
Вдох. Задержка. Выдох. Густой пар от дыхания тут же застилает стекло шлема, скрывая звезды. Система обогрева работает не в полную силу, дабы сэкономить энергию скафандра.
Он стоит на краю того, что еще вчера было тропой. Его тропой. Протоптанный за месяцы маршрут на запад, к ангару – кратчайший путь в технический отсек и дальше, к энергостанции. Его ежедневная рутинная прогулка. Только от тропы не осталось и следа. Свежий снег намело сугробами в недавнюю метель, в некоторых местах даже глубоко по колено, а то и выше. Но ему было лень чистить его. Теперь же идти будет адски тяжело.
Любоваться звездами времени нет. Он и не любуется. Делает еще один глубокий вдох и решительно шагает вперед. Правая нога проваливается в рыхлую массу по самое бедро. Холод немедленно ощущается даже через слои ткани комбинезона. Терпимо. Он замирает на секунду, затем, ухватившись рукой за колено, с хрустом и чавкающим звуком вытаскивает ногу. Уже потянул мышцу в паху.
– Ну что же, надо поспешить, – говорит он себе, натянутый голос в шлеме оглушает.
– Да, да, поспешить уже давно пора, братец, – отзывается тот же голос, только четче и язвительней, будто доносится откуда-то из-за правого плеча. – Ты же не хочешь окончательно заморозить тут наши яйца? Сделай одолжение.
Тайвер замирает. Потом беззвучно шевелит губами.
– Да заткнись ты уже. Пора прекращать эти разговоры, – бормочет он устало и переносит вес на левую ногу.
Шаг. Можно ли назвать это шагом. Еще шаг. Он вырабатывает ритм, какой-то извращенный танец на выживание: мощный толчок корпусом, рывок вперед, нога втыкается в снег, мгновение провала, борьба за равновесие, выдергивание. Снег теперь не хрустит, а наверняка хлюпает и главное сопротивляется, как густая, холодная глина. Через двадцать шагов дыхание становится хриплым, прерывистым. В шлеме пахнет собственным потом и страхом.
Сорок метров. От купола до ангара. Между опорами старых солнечных панелей, похожими на сломанные ребра гиганта.
Шлем показывает отчет времени с момента выхода:
05:09:17:056
Прошло уже пять минут с момента выхода. Он поднимает голову, с трудом фокусируясь на темном прямоугольнике ворот вдалеке. Пройдена едва ли треть. Значит, на весь путь у него всего пятнадцать, может, двадцать минут. В запасе останется полчаса. Полчаса, это уже что-то.
Он пытается ускориться, переходя на короткие, частые шажки. Бедра и икры горят огнем, будто их налили раскаленным свинцом. Каждый шаг, это теперь не просто рывок, а надрыв.
– Почему, вот скажи мне, ну почему я был таким кретином и не расчистил периметр после прошлой метели? – выдыхает он, обращаясь к пустоте, и пар снова заволакивает стекло.
– Потому что было плевать, – тут же, без задержки, парирует голос за плечом. – Скучно, братец. Однообразно. Плевать, вот и все. А теперь получай.
Тайвер не спорит. Энергии хватает только на то, чтобы тащить себя вперед, вытягивая ноги из снежной трясины. Единственная мысль, хотя бы не провалиться глубже, под самую грудь, становится навязчивой.
Кажется, прошла вечность. Вот, наконец, широкие ворота ангара. Гигантские черные створки врезаются в снежный склон, похожие на вход в склеп. Он, почти падая, добирается до контрольной панели. Экран темный, мертвый. Как и предполагалось, компьютер, экономя последние проценты энергии, и здесь перевел все на ручное управление.
– Разумная хуйня, – хрипит Тайвер, отплевывая собственный назойливый волос, пойманный наконец языком.
Он плетется вдоль стены к боковой технологической панели. Пальцы в толстенных перчатках с трудом нащупывают замок, щелкают тумблером. Из ниши он выдергивает длинную, обледеневшую рукоять механического привода. Весит она будто тонну. Закидывает ее в паз над головой, встает в устойчивую позу и начинает крутить.
Рычаг поддается со скрежетом, гулом и лязгом храпового механизма. Каждый полный оборот – это отдельное усилие всего тела. Он начинает считать, чтобы не сойти с ума. Десять. Пятнадцать. В плечах, спине и предплечьях возникает знакомое, тугое, почти болезненное напряжение. Суставы хрустят. Двадцать пять. Между створками зияет щель. Сначала в палец, потом в ладонь, наконец по пояс. Пот стекает по спине.
– Достаточно, – говорит он себе и бросает рукоять.
Он разворачивается боком, втягивает живот и протискивается в щель. Баллон жизнеобеспечения цепляется о кромку двери с визгом, заставляя его вздрогнуть.
Внутри.
Внутри ангара абсолютная темнота и тишина, настолько густые, что кажется, можно их пощупать. Даже звездного света нет. Только тусклое, зеленое свечение индикаторов скафандра. Он щелкает переключателем на шлеме. Яркий луч фонаря разбивает темноту, выхватывая из небытия пустое, громадное пространство, запыленные балки, призрачные тени от забытого оборудования.
Он почти бежит к дальней стене, к маленькой обособленной двери в бронированной стене. Шлюзовая камера. Ручка – прямой, толстый рычаг, вмурованный в металл. Он хватается за него обеими руками, упирается ногой в косяк, чтобы создать противовес, и дергает на себя изо всех сил. Раздается резкий скрип, затем глухой металлический удар. Механизм сдвинулся с мертвой точки.
Он втискивается внутрь тесной камеры, нащупывает в полной темноте внутреннюю створку и захлопывает ее за собой. Щелчок механического замка звучит в тишине оглушительно громко, как выстрел.
Теперь очередь рукояти выравнивания давления. Он находит ее, обхватывает. Вращает. Медленно, равномерно. Слышится прерывистое шипение и скрежет шестерен. Воздух заполняет крошечное помещение неохотно, с тягучим, ленивым звуком, будто станция тяжело вздыхает. Он смотрит на манометр на стене, освещенный лучом своего фонаря. Стрелка ползет мучительно медленно. Проходит две полные минуты, прежде чем индикатор на его шлеме зеленеет: давление есть.
Вторая дверь открывается легче, с негромким стоном. Проталкиваясь в следующий отсек, он отстегивает шлем и чувствует, как давление в ушах меняется.
Наконец он в техотсеке. Воздух здесь тяжелый, пахнет озоном, пылью, холодным металлом и чем-то еще, сладковатым, как старая изоляция. Где-то глубоко под решетчатым полом, в самом чреве станции, монотонно, как сердце, гудит что-то массивное. Он один, но ощущение такое, будто его рассматривают. Со всех сторон.
– Скафандр, – говорит он, и его собственный голос слегка дрожит от напряжения. – Выведи на основной дисплей схему подключения запасного генератора. Сейчас.
На внутренней стороне стекла шлема вспыхивает голограмма: сложный лабиринт цветных линий, блоков, маркировок. Все это он выучил наизусть еще год назад. Но сейчас все эти схемы кажутся чужими, запутанными, а слова, словно и не похожи на родной Синтак. Он моргает, заставляя мозг сфокусироваться.
– Угу. Ясно, – бормочет он больше для успокоения и двигается вглубь отсека. Ноги, помня маршрут лучше сознания, сами несут его мимо рядов щитков и панелей.
Всего-то и делов. Перекинуть кабель А в слот Б. Отключить основную шину. Включить резервную. Действовать строго по порядку. Все просто.
Он входит в энергоблок. Температура здесь еще ниже. Воздух обжигающе холодный. Он включает дополнительный фонарь на плече. Теперь два ярких луча мечутся по комнате, выхватывая из мрака ряды серых, покрытых инеем шкафов, толстые жгуты проводов в потрескавшейся обмотке, потертые таблички с обозначениями.
Так. Вот главный распределительный щит. Серый, массивный, похожий на надгробие. Он пальцами, одеревеневшими от холода, открывает откидную дверцу. Металл щитка настолько холодный, что боль от прикосновения проникает даже сквозь перчатку. Внутри видит массивный красный рычаг:
ОБЩЕЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ
Он заблокирован предохранительной чекой из желтого пластика.
Глубокий, дрожащий вдох, наполненный запахом страха и пыли. Пальцы находят чеку, сжимают. Он выдергивает ее одним резким движением. Пластиковая чека падает на металлический пол с тихим, но отчетливым звоном, который кажется невероятно громким в этой тишине.
– Давай же, – шепчет Тайвер. Крошечная искра надежды должна перебороть его усталость, отчаяние и злость.
Он обхватывает холодную рукоять красного рычага обеими руками, расставляет ноги пошире, вжимается плечом в шкаф для упора и дергает на себя, вкладывая в движение вес всего своего измученного тела.
Раздается громкий, решительный ЩЕЛК.
И все замирает.
Гул под полом, этот постоянный, почти незаметный фон его существования, обрывается на полуслове, будто ему перерезали горло. Панели индикаторов на стенах гаснут мгновенно, одна за другой, как закрывающиеся глаза. Свет от аварийных фонарей на потолке гаснет чуть медленнее, нехотя, мигая в последний раз: один… другой… третий…
Затем наступает полная, абсолютная, всепоглощающая темнота.
И тишина. Не та, что была снаружи. А внутренняя, статичная, мертвая. В ушах звенит от этой внезапной, оглушительной тишины, гулче любого звука.
Он остается стоять посреди помещения, не двигаясь, затаив дыхание. В груди колотится сердце.
Единственный источник света во всем мире теперь его собственный фонарь на шлеме, вырезающий из непроглядного мрака лишь маленький, дрожащий круг прямо перед ним. Все остальное – пространство, станция, мир – бесследно исчезло.
Тишина после щелчка рычага становится такой абсолютной, что в ушах звенит. И в этом звоне, в этой густой, мертвой темноте техотсека, возникает другой звук.
Ровное, спокойное, детское дыхание.
Темнота вдруг становится другой. Уже не враждебной, а теплой и сонной. В комнате пахнет пластиком, тканевой обивкой и сладким потом. Синеватый свет от огромного рекламного экрана на стене соседнего здания на станции «ТИХАЯ» пробивается в крохотное окно детской комнатки, падает полосой на пластиковый пол и на скрюченную спину мальчишки в пижаме с разноцветными пиксельными динозаврами.
Мальчишка сидит на корточках, вжавшись спиной в край нижней койки. Колени подтянуты к самому подбородку, руки обхватывают голени. Он не спит. Не шевелится. Его взгляд прикован к верхней полке, к бугорку под одеялом, откуда доносится это ровное, безмятежное дыхание.
За стеной на кухне по-прежнему тихо. Мама тоже еще не проснулась и не готовит завтрак. Где-то далеко, в недрах станции, постукивают насосы. Весь их мир, эта маленькая комнатка в гигантском городе-корабле, спит.
А он ждет.
Это самый важный момент сола. Все остальное – еда, игры, мультфильмы на том самом экране, даже мамины объятия – просто фон жизни, пауза, заполнение времени. Настоящее начинается вот с этого момента: с первого шевеления под одеялом, с первого сонного вздоха. Тогда-то новый сол и обретает смысл. Только тогда Тай перестает быть один.
Он сидит и впитывает каждый звук, каждое движение воздуха от того дыхания. Боится пошевелиться, чтобы не спугнуть. Ждет с таким напряжением, что живот сводит сладкой, щемящей судорогой. Только, кто он в этой темноте? Тот, который ждет? Или тот, который, притворяясь спящим, чувствует на себе этот голодный, преданный взгляд в спину? Мысли слишком сложные, слишком путаные. Есть только острое, всепоглощающее, болезненное чувство. Любовь? Да. Но такая, от которой некуда деться. Которая, как воздух в этой комнате. Без нее задыхаешься.
Луч фонаря на шлеме Тайвера дергается, освещает потолок. Он коротко, как от удара в солнечное сплетение, ахает и отшатывается, ударяясь спиной о холодный край распределительного щита. Боль, смешиваясь с паникой, пронзает позвоночник. Тай стоит, тяжело и шумно дыша в мертвой тишине, чувствует, как по его щекам катятся горячие, соленые струи. Не детские слезы. Слезы взрослого, запертого в той самой темной комнате.
Голос срывается с губ сам, хриплый и сломанный, обращенный не в пустоту техотсека, а в ту, другую темноту:
– И кто… – шепчет он. – Кто из нас… кого ждал?
Тепло. Вот, что он чувствует первым. Теплый, сухой воздух из вентиляции над головой обдувает его мокрый затылок, и Тайвер вздрагивает, как от прикосновения. Затем ровный и знакомый звук. Это низкий гул основного контура, который он не слышал уже почти… час. Он стоит, прислонившись к холодному корпусу распределительного щита, и чувствует, как дрожь в коленях постепенно стихает, сменяясь глубокой, ноющей усталостью во всех мышцах. Он сделал это.
– Живем, братец, – выдыхает он, и его голос в пустом энергоблоке звучит сипло, непривычно громко.
Он отталкивается от щита, подбирает с пола валяющуюся желтую чеку предохранителя, сжимает ее в кулаке почти до боли и идет назад, в техотсек. Его шаги теперь звучные, уверенные, с четким эхом, и этот простой звук отдается в его груди странной, щемящей радостью. Всего меньше часа назад тишина была его врагом. Теперь эхо стало доказательством того, что он жив, что пространство снова подчинено привычной структуре.
Белый свет ламп кажется ослепительным, почти, мать его, агрессивным. Он щурится, но не отворачивается, впивается в него взглядом, как в доказательство собственной победы. Этот свет, который он тысячу раз проклинал за безжизненную стерильность, сейчас отдает теплом, порядком и безопасностью. Он идет по коридору, и каждая знакомая трещинка на панели, каждый скрип половицы под ногой, больше не декорации его тюрьмы, а детали спасенного мира, которые он сейчас, впервые, замечает по-настоящему. Дыхание дается легче, словно сам воздух стал чище и гуще от того, что его качают работающие насосы, а не умирающие батареи.
В аппаратной все залито светом. Как раньше. Все экраны терминалов горят. Он обыденно падает в кресло оператора, и мягкое сиденье принимает его вес с привычным шелестом. Перед ним главный монитор, на нем уже мигает значок ожидания. Станция просыпается, проводит самодиагностику. Тайвер проводит ладонью по лицу, чувствует под пальцами соленую корку пота и пыли.
– Ладно, красавчик, – бормочет он, наклоняясь к экрану. Голос должен быть твердым. Командным. – Компьютер. Дай полный отчет. Что за хрень тут произошла? Произведи анализ ущерба. Давай все, что есть.
Он откидывается на спинку, закрывает глаза на секунду, слушая, как система загружает данные. В ушах до сих пор звенит от недавней тишины.
– АКТИВИРУЮ ПРОТОКОЛ АНАЛИЗА ИНЦИДЕНТА – голос системы звучит четко, без прежних заиканий. Спокойно. Слишком спокойно. Информация дублируется на терминале. – ЗАФИКСИРОВАН СВЕРХИНТЕНСИВНЫЙ ИМПУЛЬС ЭЛЕКТРОМАГНИТНОГО ИЗЛУЧЕНИЯ В ГАММА И РЕНТГЕНОВСКОМ ДИАПАЗОНАХ В 04:17:33 ПО СРЕДНЕГАЛАКТИЧЕСКОМУ ВРЕМЕНИ. ИСТОЧНИК: МАГНИТАР RX J1856.5-3754. РАССТОЯНИЕ 12.7 ПАРСЕК ОТ СИСТЕМЫ. ХАРАКТЕРИСТИКИ ИМПУЛЬСА СООТВЕТСТВУЮТ МОДЕЛИ ВТОРИЧНОГО ВЫБРОСА ВЫСОКОЭНЕРГЕТИЧЕСКИХ ЧАСТИЦ И ЭЛЕКТРОМАГНИТНОГО ВОЗМУЩЕНИЯ. МЕХАНИЗМ ПОВРЕЖДЕНИЙ: ИМПУЛЬС ВЫЗВАЛ МОЩНЫЕ НАВЕДЕННЫЕ ТОКИ В ПРОТЯЖЕННЫХ ПРОВОДНИКАХ, НАХОДЯЩИХСЯ ВНЕ ЭКРАНИРОВАННОГО КОРПУСА.
Тайвер открывает глаза, впивается взглядом в строки текста, бегущие по экрану.
ЛОКАЛЬНАЯ СЕТЬ С СОСЕДНИМИ МАЯКАМИ: ОТСУТСТВУЕТ. РЕТРАНСЛЯЦИЯ ОСУЩЕСТВЛЯЛАСЬ ЧЕРЕЗ ОРБИТАЛЬНЫЙ РЕТРАНСЛЯТОР, КОТОРЫЙ НЕ ОТВЕЧАЕТ НА ЗАПРОСЫ С 04:17:35. ВЕРОЯТНОСТЬ ЕГО ПОТЕРИ: 99.3%.
Голосовой интерфейс продолжает как ни в чем ни бывало:
– СТАТУС СТАНЦИИ «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК». ЭНЕРГОСНАБЖЕНИЕ: ПЕРЕВЕДЕНО НА РЕЗЕРВНЫЙ ГЕНЕРАТОР ТЭГ-М7. ЗАРЯД: 68%. РЕСУРС ДО ПЛАНОВОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ: ~9000 ЧАСОВ. СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: ШТАТНЫЙ РЕЖИМ. СВЯЗЬ: ОТСУТСТВУЕТ. МЕЖЗВЕЗДНАЯ АНТЕННА НЕРАБОТОСПОСОБНА. ПОВРЕЖДЕН КОММУНИКАЦИОННЫЙ МОДУЛЬ КМ-77. ДЛЯ РЕМОНТА НЕОБХОДИМА ЗАМЕНА.
– Антенна, – повторяет Тайвер вслух. Значит это не обычный сбой. Не просто временная потеря. Неработоспособна. Он сжимает подлокотники кресла, пластик поскрипывает под его пальцами. Значит, никаких больше звонков. Никаких запросов. Никакого «алло, блядь, вы меня тут забыли?!
Система продолжает, не обращая внимания на его молчание:
– АНАЛИЗ СТАТУСА СМЕЖНЫХ ОБЪЕКТОВ. ОРБИТАЛЬНАЯ ПЕРЕДАЮЩАЯ СТАНЦИЯ «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК»: ВЕРОЯТНОСТЬ СОХРАНЕНИЯ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ ВЫСОКАЯ. ЭКРАНИРОВАННЫЙ КОРПУС. НА БОРТУ ИМЕЕТСЯ СКЛАД ЗАПАСНЫХ ЧАСТЕЙ, ВКЛЮЧАЯ НЕОБХОДИМЫЙ ДЛЯ РЕМОНТА МОДУЛЬ КМ-77 «ГАРПУН».
Тайвер замирает. На экране терминала прогружаются дополнительные данные анализа:
ПЕРСПЕКТИВЫ ВОССТАНОВЛЕНИЯ СВЯЗИ «ТРИНАДЦАТОГО МАЯКА.
ЛОКАЛЬНЫЙ РЕМОНТ: НЕВОЗМОЖЕН. НЕОБХОДИМЫЙ МОДУЛЬ КМ-77 НА СТАНЦИИ ОТСУТСТВУЕТ.
БЛИЖАЙШИЙ ИЗВЕСТНЫЙ ИСТОЧНИК МОДУЛЯ КМ-77: СКЛАД ЗАПАСНЫХ ЧАСТЕЙ НА БОРТУ ОРБИТАЛЬНОЙ СТАНЦИИ «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК».
СПОСОБ ДОСТАВКИ: ИМЕЕТСЯ СПАСАТЕЛЬНЫЙ ЧЕЛНОК «СКАТ-1» В АНГАРЕ СТАНЦИИ. ТЕХНИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: НОМИНАЛЬНОЕ, ПРЕДПОЛЕТНАЯ ДИАГНОСТИКА НЕ ВЫЯВЛЯЕТ КРИТИЧЕСКИХ ОТКАЗОВ. ЗАПАС ΔV (ЗАПАСА ХАРАКТЕРИСТИЧЕСКОЙ СКОРОСТИ) ДОСТАТОЧЕН ДЛЯ ВЫХОДА НА ОРБИТУ, СБЛИЖЕНИЯ И СТЫКОВКИ С «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК».
– Это вообще реально туда добраться? – произносит он вслух.
Данные на мониторе продолжают подгружаться:
РИСКИ МИССИИ:
НЕИЗВЕСТНЫЙ СТАТУС СТАНЦИИ «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК» (ВОЗМОЖНАЯ РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ, ОТСУТСТВИЕ МОЩНОСТИ).
ОТКАЗ СИСТЕМ НАВИГАЦИИ (ОРБИТАЛЬНЫЕ МАЯКИ МОЛЧАТ).
РУКОВОДСТВО ПО СТЫКОВКЕ В РУЧНОМ РЕЖИМЕ ПРИ ОТСУТСТВИИ ТЕЛЕМЕТРИИ С ЦЕЛЕВОЙ СТАНЦИЕЙ.
КРИТИЧЕСКИЙ РИСК: ВЫХОД В КОСМИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО, НЕ ЗАЩИЩЕННОЕ МАГНИТОСФЕРОЙ ПЛАНЕТЫ, ЧЕРЕЗ 6-8 ЧАСОВ ПОСЛЕ ВЫСОКОЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО СОБЫТИЯ. УРОВЕНЬ ОСТАТОЧНОЙ РАДИАЦИИ И ПОТОКА ЗАРЯЖЕННЫХ ЧАСТИЦ МОЖЕТ БЫТЬ ПОВЫШЕННЫМ И НЕПРЕДСКАЗУЕМЫМ.
ВЫВОД И РЕКОМЕНДАЦИИ:
СТАНЦИЯ ЖИЗНЕСПОСОБНА НА РЕЗЕРВНОМ ГЕНЕРАТОРЕ.
ВОССТАНОВЛЕНИЕ СВЯЗИ ВОЗМОЖНО ТОЛЬКО ПУТЕМ ПОЛУЧЕНИЯ ЗАПЧАСТИ С «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК».