- -
- 100%
- +
АВТОНОМНАЯ ВЫЖИВАТЕЛЬНАЯ МИССИЯ К «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК» НА СПАСАТЕЛЬНОМ ЧЕЛНОКЕ ТЕХНИЧЕСКИ ВОЗМОЖНА, НО СОПРЯЖЕНА С ВЫСОКИМИ И НЕ ПОДДАЮЩИМИСЯ ТОЧНОЙ ОЦЕНКЕ РИСКАМИ.
ОЖИДАНИЕ ВНЕШНЕЙ ПОМОЩИ В УСЛОВИЯХ ПОТЕРИ СВЯЗИ И ВОЗМОЖНОГО МАСШТАБНОГО КАТАКЛИЗМА В СЕКТОРЕ МАЛОВЕРОЯТНО В ОБОЗРИМОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ.
Мысль ударяет, как током. Двенадцатый может быть цел. И там есть нужная деталь. Он машинально прикидывает в уме: шаттл в ангаре, предстартовую проверку можно запустить… Но тут же, будто тень, подползает другая мысль. Он смотрит на экран, ждет. Ждет самого важного.
– НАЗЕМНАЯ СТАНЦИЯ «ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ МАЯК»: ВЕРОЯТНОСТЬ ИДЕНТИЧНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ АНТЕННОГО КОМПЛЕКСА И ЭНЕРГОСЕТИ: 94.7%.
– Девяносто четыре процента. Сука! Девяносто четыре процента, – повторяет он шепотом.
Снова залипает на монитор, успевая прочесть только:
ВЫВОД:
СТАНЦИЯ ПЕРЕЖИЛА СОБЫТИЕ. ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ БАЗОВЫХ СИСТЕМ СОХРАНЕНА. ОДНАКО, В РЕЗУЛЬТАТЕ ИНЦИДЕНТА СТАНЦИЯ «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК» ПОЛНОСТЬЮ ЛИШЕНА ВОЗМОЖНОСТИ ВНЕШНЕЙ СВЯЗИ И ПОЛУЧЕНИЯ ДАННЫХ ИЗВНЕ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ДОЖДАТЬСЯ ПРИБЫТИЯ РЕМОНТНОГО КОРАБЛЯ ИЗ СЕКТОРА АЛЬФА-ЦЕНТАВРА ПО РАСПИСАНИЮ (ОСТАВШЕЕСЯ ВРЕМЯ: ~45~69~115~169~247 СОЛОВ). ВВИДУ МАСШТАБА ВОЗМОЖНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ В СЕКТОРЕ, ВЕРОЯТНОСТЬ СВОЕВРЕМЕННОГО ПРИБЫТИЯ КОРАБЛЯ ПЕРЕСЧИТЫВАЕТСЯ… ВЕРОЯТНОСТЬ: 3.1%.
АНАЛИЗ ЗАВЕРШЕН.
Да, это не просто «проблемы со связью». Три процента. У Четырнадцатого тоже нет шансов. Нет резервного генератора, который надо было вручную подключать? Неправильно рассчитал нагрузку? Просто испугался в темноте?
Он там один, как и я. И его антенна тоже сгорела. И его свет тоже погас. А резерв… а если у него не сработал резерв?
– Черт, – Тайвер резко встает, кресло откатывается назад и ударяется о стену. Он начинает мерить шагами маленькую аппаратную. Три шага туда, три обратно.
Четырнадцатый. Голос в темноте. Смешок.
Ты все еще боишься темноты?
Тот разговор. Был последним разговором.
– Сука, сука, сука! Ну почему сразу «не работоспособна»? – обращается он к экрану, к безликой машине. – Компьютер! Может, там тоже починить можно? Прошить, перепаять что-то? Есть же схемы!
– МОДУЛЬ КМ-77 СОДЕРЖИТ МИКРОСХЕМЫ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННОЙ АРХИТЕКТУРЫ. РЕМОНТ В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ НЕВОЗМОЖЕН. ТРЕБУЕТСЯ ПОЛНАЯ ЗАМЕНА.
– Понятно, – скрипит он. Значит, только Двенадцатый. Космическая прогулка вслепую. Ручная стыковка. Радиация.
Он останавливается у панорамного окна, упирается лбом в прохладное, почти ледяное стекло. Снаружи все та же мертвая, звездная ночь. Те самые «равнодушные зрители». Антенна станции, огромная, ажурная конструкция, должна быть видна слева, освещенная прожекторами. Сейчас там лишь черный силуэт на фоне чуть менее черного неба. Мертвый комок металла.
Вот оно. Весь его мир теперь упирается в это. Он может сидеть здесь, в тепле, с светом и воздухом. И ждать. Ждать, пока кто-то, может быть, через месяцы, а может быть, никогда, не соизволит проверить молчащий маяк на краю никому не нужной системы. Или…
Или ты можешь полететь. Украсть деталь у мертвой – или не очень – станции. Починить свою. И прокричать в эфир все, что думаешь о их «гарантированной смене», «прощении» и «возвращении домой». Узнать, наконец, почему они забыли. Почему она молчит.
Он смотрит на свое отражение в стекле. Бледное, изможденное лицо в ореоле тусклого света аппаратной. Глаза смотрят на него с немым вопросом.
– Решение за тобой, братец, – раздается тихий, знакомый голос прямо у него за спиной, будто кто-то стоит, прижавшись к его плечу и смотря вместе с ним в темноту. – Можешь, конечно, сидеть и гнить тут, как ебучее растение. Или… лети и узнай правду. Она ведь тебе нужна, правда-же? Почему твой друг не отвечает? Почему они не прилетели?
Тайвер не оборачивается. Он знает, что там никого нет. Просто сжимает кулаки так, что нестриженные ногти впиваются в ладони, и смотрит на мертвую антенну. Боль в мышцах, холод стекла на лбу, металлический привкус страха и решимости во рту. Все это смешивается в один тягучий, неопровержимый факт.
Восстановление связи теперь не просто протокол. Это личное дело. Последний крик в пустоту. И билет на этот крик лежит в сорока минутах полета по радиоактивному аду, до станции, которая все же может оказаться такой же мертвой, как и его антенна.
Он отходит от окна, и его отражение в стекле растворяется, заменяясь бездной космоса. В аппаратной горит свет, гудит оборудование, но ощущение безысходности не ушло. Оно лишь сменило форму. Из темной, тихой ловушки без воздуха оно превратилось в яркую, просторную клетку с одной-единственной, сумасшедшей дверью, ведущей в еще больший ужас.
– Компьютер, – говорит он без колебаний. – Подготовь к предстартовой диагностике челнок «СКАТ-1». Полный цикл. И загрузи все, что есть по ручным процедурам стыковки с «ДВЕНАДЦАТЫМ МАЯКОМ» в условиях отсутствия телеметрии.
Здесь, в воздухе ангара, прямо у челнока, стоит промозглая, металлическая стужа. Тайвер вдыхает, и воздух пахнет старым машинным маслом и пылью, которую не выветрить никогда. Он сжимает ручку портативного терминала так сильно, что кажется экран трещит под пальцами в перчатке. На небольшом экране выводятся данные о предстартовой диагностике.
93%
Цифры светятся зеленым светом, но для него Тайвера они багровые. Семь процентов. Он поднимает взгляд на «СКАТ-1». Челнок не похож на космический корабль. Скорее на старый, забытый снаряд, вбитый в стартовую клеть. Аппарат вовсе не новый. Хоть и шрамы на корпусе от микрометеоритов кажутся в свете прожекторов совсем свежими царапинами.
Тайвер не может устоять на месте, его ботинки глухо стучат по перфорированному полу. Он кладет ладонь на обшивку. Крепчайший металлопластик высасывает тепло из руки мгновенно, холод просачивается сквозь ткань перчатки и жжет кожу. Здесь, под этой черной, облупившейся краской, спит инжектор СС-двигателя Келлера. Тайвер даже знает принцип работы: создание локального поля-разрыва, «проваливание» в подпространство. Теория, когда-то изученная в школьных учебниках. На деле же, это чудовищная нагрузка на конструкцию. На корабль, который не видел доков уже лет десять.
– Ну что, малыш, –эхо заглатывает его голос. – Держишься?
Он словно ждет ответа. Не от челнока, конечно. От того, другого. Но в ангаре само собой тихо. Только гул где-то далеко, от систем станции.
– Боишься? – сейчас это звучит совсем без насмешки. Голос спокойный. Деловитый. – Семь процентов, знаете ли. Это почти одна десятая. В рулетку с такими шансами играют и… проигрывают…
– Ты знаешь, я не играю в рулетку, – отвечает Тайвер самому себе, отрывая руку от корпуса. Он смотрит на экран ручного терминала, пролистывает данные.
ЦЕЛОСТНОСТЬ ТОПЛИВНЫХ МАГИСТРАЛЕЙ: 88%
КАЛИБРОВКА НАВИГАЦИОННЫХ ГИРОСКОПОВ: ТРЕБУЕТСЯ
СИСТЕМА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ КРИООБОРУДОВАНИЯ: ДАВЛЕНИЕ ГЕЛЯ В МОДУЛЕ НЕСТАБИЛЬНО
– Все играют, братец. Ты поставил на то, что мать ждет тебя. Ха-х. Проиграл. Поставил на то, что корпорация тебя заберет. Снова проиграл. Теперь ставка выше. Весь остаток твоей жалкой жизни – на одну карту. Это по твоей части, мудила. Разве, не азарт.
– Заткнись уже, умник, – отвечает он сам себе. – Это не азарт. Это необходимость.
Он подходит к открытому сервисному люку у днища. Внутри – паутина проводов, трубки, датчики. Он включает фонарь на шлеме, луч выхватывает из темноты маркировку на клапане:
ГЕЛЬ-7. ОСТОРОЖНО ТОКСИЧНО. ДАВЛЕНИЕ 15 АТМ
На клапане – манометр. Стрелка дрожит между 14 и 16.
– Во-о-о-т, видишь? – шепчет голос, теперь прямо у его уха, будто кто-то наклонился вместе с ним к люку. – Дрожит. Система не держит. Засорился фильтр, может, клапан подклинивает. Тридцать шесть часов эта дрожь будет рядом с твоей сонной артерией. Представь: ты спишь, а где-то тут… тикает… и давление медленно-медленно ползет вверх. Шестнадцать. Семнадцать. Пятнадцать, если повезет, а если нет… Потом хлопок. Тихий такой. И гель, вместо того чтобы сохранить твое тельце, раздавит тебя изнутри, как перезрелый фрукт.
Тайвер резко выпрямляется, ударяясь затылком о край люка. Боль пронзает череп острой, яркой вспышкой. Он моргает, прогоняя слезы от боли.
– Компьютер! – его голос срывается на крик. – Повторная диагностика магистрали подачи геля криомодуля «СКАТ-1». Сейчас же!
От системы приходит почти мгновенный ответ:
– ДИАГНОСТИКА ПОДТВЕРЖДАЕТ ПРЕДЫДУЩИЕ ДАННЫЕ. ДАВЛЕНИЕ В СИСТЕМЕ: 14.8-16.1 АТМОСФЕР. ПОКАЗАТЕЛИ В ПРЕДЕЛАХ ЭКСПЛУАТАЦИОННОГО ДИАПАЗОНА. РИСК: ПРИЕМЛЕМЫЙ
– «Приемлемый», – повторяет Тайвер и беззвучно смеется. Звук похож на лай. Он снова смотрит на челнок. Теперь он видит не корабль, а набор цифр, каждая из которых – процент его смерти. Семь, сука, процентов на возможный отказ криомодуля. Еще сколько-то на разрыв магистрали в прыжке. На сбой навигации. На встречу с обломком в точке выхода у него, у «ДВЕНАДЦАТОГО МАЯКА».
Руки начинают дрожать уже не от холода. Он сжимает их в кулаки, чувствуя, как мышцы предплечий напрягаются до судороги. Он не может остановиться. Не может. Потому что обратно – только теплая, светлая, тихая клетка на двести сорок семь солов. И три процента надежды.
Он делает последнее, что может сделать. Не анализ. Не проверку. Действие. Он хватает ближайший ящик с инструментами, с грохотом ставит его под люк, выдергивает из него ключ-шестигранник и лезет внутрь. Теснота обнимает его, давит со всех сторон. Пахнет озоном и страхом – его собственным. Он нащупывает клапан магистрали, тот самый, с дрожащей стрелкой. Его пальцы в толстых перчатках неуклюжи. Он цепляется ключом, начинает медленно, по миллиметру, проворачивать стравливающий винт.
– Стоп. Что ты делаешь? – звучит удивленно, почти обиженно. – Это же нарушение протокола. Болван, ты выпустишь все давление.
– Я его выравниваю, сука, – тут же шипит Тайвер сквозь зубы. По его вискам стекает пот. – Своими руками. Потом затяну. Будет ровно пятнадцать. Без дрожи.
– И кто тебе сказал, что твои кривые руки лучше откалиброваны, чем датчики системы? – голос становится холодным. – Ты все испортишь. Убьешь себя на месте.
Винт поддается с противным скрипом. Раздается резкое, короткое шипение. Струйка белого, холодного пара вырывается из клапана и бьет ему в забрало. На миг все застилает пелена. Он не останавливается. Чувствует, как через ключ передается вибрация – давление падает. Он смотрит на манометр краем глаза. Стрелка дергается, ползет вниз. 15.5… 15.2… 15.0.
– Вот. Видишь? – он выдыхает. – Теперь ровно.
Он затягивает винт обратно. Шипение прекращается. Он лежит в тесноте сервисного отсека, прижатый холодными трубами, и просто дышит. Руки трясутся теперь не от страха, а от адреналина и усталости. Он только что физически вмешался в систему, от которой будет зависеть его жизнь. Он либо починил ее, либо предрешил свою смерть.
Тайвер выползает из люка, пачкает комбинезон о масляный пол. Садится, прислонившись к стойке шасси. Смотрит на «СКАТ-1». Теперь это не просто набор рисков. Это его корабль. Его сделка с судьбой. Он починил его своими руками. Теперь они связаны.
Парень поднимает терминал. Нажимает кнопку. Голос системы в его наушниках звучит беспристрастно:
– ПРЕДСТАРТОВАЯ ДИАГНОСТИКА «СКАТ-1» ЗАВЕРШЕНА. СТАТУС: НОМИНАЛЬНЫЙ. СИСТЕМЫ ГОТОВЫ К ЗАПРАВКЕ И ПОСАДКЕ ЭКИПАЖА.
На экране ручного терминала загорается надпись:
ЖЕЛАЕТЕ ЗАПУСТИТЬ ПРОЦЕДУРУ ЗАПРАВКИ?
Тайвер смотрит на запрос. Мигающий курсор. Точка невозврата.
Он медленно, будто сустав за суставом, разгибает палец. Подносит к экрану.
И, нажимая на панель, говорит вслух, себе, кораблю, пустому ангару:
– Запускай.
Это не приказ. Это клятва. Или приговор. Сейчас он уже не отличит.
3. ПОБЕГ
Мягкий резиновый пол под коленкой Тайвера холодный и шершавый, как наждачная бумага. Он чувствует, будто песчинки искусственного покрытия и пыль просачиваются через тонкую ткань его синих штанов, впиваются в кожу. Воздух здесь пропах потом, жареным маслом из ларька с сосисками и сладким, тошнотворным ароматом попкорна. Этот липкий и густой запах обволакивает его. Он сидит, прижавшись спиной к ребристой стене арочного прохода, ведущего к общественным туалетам. Отсюда видно все.
Видно его.
Фабиер стоит в центре игрового зала, залитого разноцветными вспышками неоновых трубок и гудящими экранами старых аркадных автоматов. Его черные волосы, такие же, как у Тайвера, блестят под стробоскопическими вспышками. Он что-то кричит, смеется, и этот смех, такой чистый и звонкий, разрезает нутро Тайвера на куски. Фабиер бросает пластиковый мяч в кольцо, промахивается, и какая-то девочка в розовом комбинезоне толкает его в плечо, тоже смеясь. Тот толкает ее в ответ, и они оба покатываются со смеху. Еще трое мальчишек кричат, бегают, их лица искажены гримасами восторга. Это, нахрен, словно кадр из чужого мира.
Фаби даже не смотрит сюда. Не ищет брата.
Тайвер прижимается к стене сильнее. Ударяется лопатками о пластиковый угол. Он должен быть здесь, с ним. С ним, сука. Фабиер должен быть с ним. Они дома оставили две одинаковые тарелки с недоеденными макаронами, сказали матери, что идут в свою комнату, а сами – тихонько, на цыпочках – ускользнули в торговый центр. Они должны были прийти сюда вместе. Но Фабиер увидел их, этих… друзей из школы. И побежал к ним. Без оглядки.
Теперь Тайвер здесь, спрятан в тени, а Фабиер там, в свете. Между ними целых пятнадцать метров мягкого, грязного пола или вселенная.
В груди у Тайвера что-то сжимается, теплый и тяжелый ком, который мешает дышать. Он не знает, как это называется. Его руки сами сжимаются в кулаки. Грязные, погрызенные ногти впиваются в ладони. Почему ему так весело без меня? Разве так должно быть? Эта мысль, как ощущение ледяного ветра внутри головы. Ему должно быть хорошо только со мной. Только со мной мы одно целое.
– Эй, Тай! Что ты тут делаешь, прячешься как шпион?
Знакомый голос вырывает его из пелены. Он вздрагивает и резко поворачивает голову. Это толстяк Леон, сын инженера с жилого сектора F. У него круглое лицо, усыпанное веснушками, и светлые волосы, торчащие ежиком. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, держит в руке стакан с шипящей газировкой. С любопытством смотрит на Тайвера своими глупыми глазенками.
Тайвер не спешит отвечать. Он только смотрит на Леона, а потом быстро, украдкой, бросает взгляд туда, на Фаби. Не увидел ли тот его? Но Фабиер даже не обернулся. Сейчас он залезает на пластиковую горку.
– Чего молчишь? – Леон делает шаг ближе. Запах сладкого сиропа от его напитка смешивается с общим смрадом зала. – Играть с нами не хочешь? Смотри, твой братан уже с нами. А ты тут один сидишь. Странный ты какой-то.
Странный. Слово застревает в голове, тяжелое и липкое, как жвачка под партой.
– Отвали! Я не странный, – срывается с губ Тайвера чужим голосом.
– А по-моему, странный, – Леон пожимает плечами, делает глоток через трубочку. Сироп капает ему на футболку. – Все играют, а ты тут прячешься. Ты что ли, боишься? Или ты просто дурачок?
Это – «Дурачок», словно красная кнопка. Оно прожигает тот теплый ком в груди, превращая его во что-то острое и яростное. Все внутри Тайвера вдруг замирает, а потом срывается с места. Он не думает. Его тело думает за него.
Он вскакивает с пола. Коленка отрывается от шершавого пола с тихим звуком отлипающей кожи. Его рука, та самая, что только что впивалась ногтями в ладонь, теперь летит вперед. Кулак встречается с Леоновой газировкой. Стакан выскальзывает, падает, ярко зеленая жидкость разливается по полу широкой лужей. Леон ахает, отшатывается.
– Эй! Ты охрене…
Тайвер не дает ему договорить. Он бросается на толстяка всем телом. Они падают вместе, Тайвер сверху. Спина Леона с глухим звуком ударяется о пол. Воздух вырывается из его легких со свистом. Тайвер чувствует под коленями мягкое, податливое тело. Чужое. Мерзкое. Не такое, как у Фаби. Это кажется важным.
– Заткнись падла, – шипит Тайвер. – Заткнись, заткнись, заткнись.
Его кулак поднимается и опускается. Первый удар приходится в плечо. Второй скользит по щеке. Третий попадает в губу. Он чувствует под костяшками пальцев сначала мягкость лица, потом твердость зуба. Что-то теплое и соленое брызгает ему на суставы. К удивлению, это не больно. Пока. Это даже приятно. Это глухой, мокрый стук мяса о мясо. Это правильный звук. Он заглушает тот чужой смех из игрового зала.
Леон дергается под ним, пытается закрыться руками, хрипит. Его глаза широко раскрыты, в них нет уже глупого любопытства. Там теперь что-то другое. Что-то, что Тайвер хочет раздавить.
– Тайвер! Прекрати! Ты… ты сумасшедший!
Сумасшедший. Опять это слово.
Тайвер замирает на миг, кулак занесен для нового удара. Он смотрит в лицо Леона. Разбитая губа, слезы, смешивающиеся с кровью и газировкой на щеке. И этот взгляд. Этот ужас. В нем есть сила. Она обжигает Тайвера изнутри. Толстяк меня боится. Он видит, что я не такой, как все. Он видит.
И тогда приходит новая мысль, ясная и холодная: Фабиер не должен этого увидеть. Фабиер не должен узнать, что я такой. Он испугается. Он убежит. Он останется там, с ними.
Этот страх – страх потерять его навсегда – сильнее ярости. Сильнее всего на этом свете.
Тайвер сползает с Леона. Его колени дрожат. Руки тоже. На костяшках пальцев красные ссадины и липкая, теплая чужая кровь. Он сжимает их снова, чтобы дрожь не была так заметна.
– Если ты скажешь ему… – голос Тайвера срывается. Он делает шаг ближе, нависает над Леоном, который скулит, прижимая руку к лицу. – Если ты хоть слово скажешь кому-то… я найду тебя. Понял?
Леон быстро, судорожно кивает. Слезы текут по его грязным щекам.
Тайвер отступает. Он бросает последний взгляд туда, в игровой зал. Фабиер все еще на горке. Он что-то кричит, машет рукой кому-то. Он даже не посмотрел сюда. Он не видел.
Тайвер разворачивается и бежит. Не домой. Не в их маленькую комнатку. Он бежит в противоположный конец нижнего яруса торгового центра, к заброшенным сервисным тоннелям, где всегда пахнет плесенью и машинным маслом. Его ноги сами несут его, отбивая по рифленому металлическому полу «ТИХОЙ» быстрый, неровный ритм. Воздух свистит в его легких. Во рту стоит вкус меди и той сладкой газировки. На руках чужая кровь.
Он забегает в первый попавшийся темный проем, спотыкается о какой-то ящик, падает на колени в лужу прохладного конденсата. Темнота обнимает его. Тишина тоже. Вокруг только его собственное хриплое дыхание и далекий, приглушенный гул вентиляции.
Он поднимает руки перед лицом. В скудном свете аварийной лампы кровь на руках выглядит черной.
Нет. Он не видел. Он не видел. Он не видел…
Мысль стучит, словно пульс.
Потом, тише, из самой глубины, где живет та теплая, тяжелая пустота, возникает другая:
…а если бы увидел? Испугался бы? Убежал бы к ним? Навсегда?
Тайвер сжимает окровавленные кулаки и бьет ими по холодному металлу стены. Один раз. Другой. Боль в кулаках острая, чистая, настоящая. Она вытесняет ту мысль. Она заполняет все.
Он сидит в луже, в темноте, и дышит. Дрожь постепенно уходит. Остается только холод. Внутри и снаружи. И тихое, неоспоримое знание, которое он не может сформулировать, но чувствует каждой клеткой: что-то сломалось. Не там, с Леоном. Здесь. В нем. И починить это нельзя. Потому что половина, которая должна была чинить, теперь смеется в свете неоновых ламп с кем-то другим.
А он остается здесь. Со своей тишиной. Со своей черной кровью на руках. Совсем один.
Звук ударов по металлу эхом отдается в черепной коробке, сливаясь с ровным гулом систем жизнеобеспечения станции «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК». Металлический вкус крови растворяется, превращаясь в соленый привкус пота на верхней губе. Черные пятна на костяшках пальцев растворяются, становясь лишь бледной, пульсирующей болью в суставах.
Тайвер открывает глаза. Он сидит на полу технического отсека, прислонившись к холодному корпусу распределительного щита. Он понимает, что проспал здесь всю ночь. Отражение в полированной поверхности металла – бледное, искаженное лицо с темными кругами под глазами. Это уже давно не лицо восьмилетнего мальчика. А лицо взрослого тридцатилетнего мужчины. Его лицо.
Он медленно поднимается, суставы похрустывают. Ноги онемели. Он почти на автомате идет в душевой отсек, движения тяжелые, механические.
Почти кипяток. Струи обжигают. Но по коже бегут мурашки. Вода бьет в затылок, стекает по позвоночнику, разбивается о лопатки. Тайвер поднимает голову и открывает рот, ловит струю, полощет горло, сплевывает. Смотрит на свои руки, упираясь ладонями в кафельную плитку перед лицом. Он трет себя жесткой мочалкой, пока кожа не краснеет и не становится больно. Мысли не идут. В голове, только белый шум, в котором утопают последние отголоски детского смеха. Он концентрируется на процедуре: вымыть голову, намылить тело, смыть пену. Все по кругу. Уже три раза.
Он прислоняется лбом к прохладной кафельной плитке, глаза открыты, смотрят в сливное отверстие. Он пытается вызвать в воображении образ. Любой. Только бы не Фабиера. Техническая схема модуля КМ-77, которую ему предстоит добыть. Кривые графика предполетной диагностики. Безликое лицо оператора из инструкции по стыковке. Образы упрямо не фокусируются, расплываясь. Вместо них, лишь смутное ощущение чужого дыхания в затылок, чьего-то присутствия в запаренном воздухе душевой.
Но стояк не проходит.
Назойливое напряжение, накопившееся за месяцы изоляции и за последние часы чистого адреналина сжимает, тянет низ живота. Тайвер понимает, что это необходимость. Физиологический ритуал, требующий разрядки перед лицом смертельной опасности. Логика тела. Его правая рука скользит вниз по мокрому животу, ниже к мошонке. Пальцы поглаживают складки мягкой кожи. Он сжимает свой член. Движение механическое, отточенное годами одиночества. Тайвер делает это быстро, без эмоций, глядя в одну точку.
Он закрывает глаза. Но там не темнота, а вспышки: свет неоновых трубок, смеющееся лицо брата. Звук падающего стакана. Хруст под кулаком. Он пытается представить другое лицо. Любое. Хоть лицо женщины с экрана, то самое, из старого фильма. Ничего не выходит. Всегда одно и то же. Черные волосы, мокрые от пота. Полуоткрытый рот. И глаза, смотрящие на него из темноты их комнаты. Глаза, которые видели все. Которые знали. И прощали? Или ждали?
Дыхание сбивается. Он движется быстрее. Плечо упирается в холодный кафель. Вода продолжает обжигать спину. В ушах только ее шум и собственное прерывистое, хриплое дыхание. Образы насильственно сливаются: улыбка и тут же гримаса боли на лице Фаби, свет фар автомобиля, длинная, почти бесконечная лестница и скрип крутящегося колеса инвалидной коляски. Вина, злость, тоска, абсолютная, всепоглощающая близость, все это сплетается в один тугой, болезненный узел где-то внизу живота.
– Торопишься? – слышит он свой же голос.
– Просто делаю что должен, – бормочет он не громче шума воды.
Короткая, резкая судорога внизу живота, и напряжение спадает. Тайвер кончает, с тихим, сдавленным стоном, больше похожим на кашель. Сперма смывается водой мгновенно, не оставляя и следа. Остается только пустота. И глубокая усталость.
Он выдыхает и выключает воду. Тишина в кабине душа оглушительна. Он стоит, смотрит на конденсат, стекающий по стене. Его отражение в маленьком зеркале бледное, размытое пятно. Не лицо. Тень. Он вытирается грубым полотенцем. Одевается. Термобелье, теплый инженерный комбинезон, тяжелые ботинки. Каждый слой, как барьер. Последний щелчок замка под горлом слегка давит.
– Ну что, очистился? – его собственный голос. Или теперь нет.
– Заткнись, – тут же шепчет Тайвер в пустоту. Звука почти нет, только губы шевелятся.
В ангаре пахнет озоном и холодным металлом. Старенький «СКАТ-1» стоит на клети, освещенный резкими лучами прожекторов. Он похож на старую хищную рыбу, вытащенную на берег.
– Компьютер, – говорит Тайвер, – Сделай финальный предполетный осмотр. Все, до мельчайшего винтика. И загрузи в буфер навигационные данные для перелета к объекту «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК» с учетом последних расчетных орбитальных параметров.
– ВЫПОЛНЯЮ. ЗАПУСКАЮ ПОСЛЕДНИЙ ЦИКЛ ДИАГНОСТИКИ, ЗАГРУЗКА НАВИГАЦИОННЫХ ДАННЫХ НАЧАТА. – отзывается система.
Тайвер не может устоять на месте. Он обходит корабль, руками проверяя стыки обшивки, заглядывая в инспекционные лючки. Его пальцы скользят по холодному металлу, выискивая намек на неровность, на разболтанную гайку. Все вроде на месте. Все туго затянуто. Он залезает в открытый сервисный отсек у кормы, проверяет стык топливной магистрали, который вчера беспокоил его. Ключ в его руках затягивает соединение еще на четверть оборота.