Тринадцатый

– Ты уверен, что починил? – спрашивает собственный голос.

– Давление стабильное, – вслух говорит Тайвер, глядя на манометр, который он вчера выравнивал. Стрелка стоит на отметке 15.0. Не дрожит.

– А маршрут? Ты же не навигатор. Ты обычный смотритель маяка.

– Дурачок. Есть автонавигация. Есть алгоритмы. Система знает маршрут.

– Система знала маршрут и у «Двенадцатого». И у «Четырнадцатого». Где они теперь?

– Идиотский вопрос. – Тайвер стискивает зубы. – Они ждут деталь. Как и я бы ждал.

– ДИАГНОСТИКА ЗАВЕРШЕНА. СТАТУС: НОМИНАЛЬНЫЙ. ГОТОВНОСТЬ: 99,1%».

Он вылезает из люка, спрыгивает на перфорированный пол. Ну что, пора.

Трап в кабину узкий. Он протискивается внутрь. Воздух здесь спертый, пахнет жженой изоляцией и… ванильным освежителем из какой-то давно забытой попытки сделать его «уютнее». Он садится в кресло пилота. Пристегивается. Защелкивает пятиточечные ремни. Они с тихим шипением автоматически подтягиваются, прижимая его к спинке. Тесно. Зато надежно.

Панель перед ним оживает. Он проводит рутинный чек-лист, не глядя на подсказки. Его пальцы сами находят тумблеры, кнопки.

ГЕНЕРАТОРЫ – ОНЛАЙН

НАВИГАЦИЯ – КАЛИБРОВАНА

ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЕ – В НОРМЕ

СТЫКОВОЧНЫЙ УЗЕЛ – РАЗБЛОКИРОВАН

– Компьютер. Инициирую протокол отстыковки и старта. Код подтверждения: «Тринадцать-Ноль-Дельта-Восемь-Ноль-Один».

– ПРОТОКОЛ ПРИНЯТ. ПОДТВЕРДИТЕ НА ПАНЕЛИ УПРАВЛЕНИЯ.

Большая красная кнопка под прозрачным защитным колпаком. Тайвер не смотрит на нее. Он бьет по колпаку ребром ладони. Треск. Нажимает кнопку. Палец твердый, как сталь.

Сначала – тишина. Потом – низкий гул, рождающийся глубоко в корпусе корабля и поднимающийся по всему его скелету. Легкая дрожь в кресле.

– ОТБОЙ ВСЕХ ВНЕШНИХ КРЕПЛЕНИЙ… – говорит голос системы. – СТАРТОВЫЕ ЗАЖИМЫ ОТПУЩЕНЫ ЗАПУСК ДВИГАТЕЛЕЙ ВТОРОГО КОНТУРА. АКТИВАЦИЯ МАРШЕВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ. ТЯГА НАРАЩИВАЕТСЯ.

Гул нарастает. Теперь это не просто звук, а давление, заполняющее кабину. Тайвера начинает прижимать к креслу. Сначала мягко, потом с нарастающей, неумолимой силой. На экране:

1.5G

Вес его собственного тела увеличивается в полтора раза. Грудная клетка сжимается.

Вот и все. Сейчас лопнешь.

– Зат…нись… – вырывается у него сквозь стиснутые зубы, хриплый, бессмысленный звук.

2G

Дыхание становится тяжелым, каждый вдох, усилие диафрагмы, преодолевающей давление.

3G

Тело вжимается в сиденье, ремни врезаются в плечи и бедра. Лицо начинает неметь. Кажется, мочевой пузырь вот-вот не выдержит.

4G

Это уже не просто давление. Это пытка. На груди лежит невидимая плита. Кости скрипят. Дышать почти невозможно. Тошнота подкатывает к горлу. Он хватает воздух короткими, судорожными глотками. В глазах темнеет, зрение сужается до туннеля вокруг центрального экрана. На нем стрелка перегрузки ползет к:

4.5G

На экране надпись, которую с трудом может различить его глаз:

ВЫХОД НА РАСЧЕТНУЮ ТРАЕКТОРИЮ. ПРЕОДОЛЕНИЕ ТРОПОСФЕРЫ. ВИБРАЦИЯ

Вибрирует все. Экран перед ним прыгает, цифры расплываются. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники, белеют. Зубы сжаты до боли. Голова, кажется, болтается на шее, которую сводят судороги. Он точно не навигатор. Он груз, впечатанный в кресло. Ремни впиваются в плечи и бедра, выжимая из легких последний воздух. Он чувствует, как под кислородной маской по его лицу стекает пот, щиплет глаза. Он не может закричать. На это нет ни сил, ни воздуха. Он может только держаться. Ждать. Чувствовать, как его тело деформируется под давлением.

И вдруг наступает молчание.

Давление спадает так резко, что его тело дергается вперед, натягивая ремни. Вес уходит. В ушах оглушительный звон. Гул двигателей становится ровным, мощным, но уже не рвущим на части.

АТМОСФЕРНЫЙ СЛОЙ ПРЕОДОЛЕН. ВЫХОД НА СУБОРБИТАЛЬНУЮ ТРАЕКТОРИЮ. ДАВЛЕНИЕ В КАБИНЕ 0.8G

Тайвер делает первый полный, хриплый, слюнявый вдох. Воздух обжигает. Он поворачивает голову – мышцы шеи кричат от боли. На боковом экране – абсолютная черная пустота, усыпанная немигающими, холодными точками. И внизу, закругленным краем кадра, – охристый, безжизненный серп планеты. Станция «Тринадцатый Маяк» – невидимая песчинка на нем.

Он сделал это. Он снова в космосе. Жаль, что на этом малыше нельзя долететь до Альфа Центавры A, где на орбите водной планеты Вебб-12 и находится его родной дом «ТИХАЯ».

ПОДГОТОВКА К АКТИВАЦИИ СС-ДВИГАТЕЛЯ. ЗАХВАТ ЦЕЛИ. ЗАГРУЗКА ПАРАМЕТРОВ ПРЫЖКА

Панель загорается новыми значками. Начинается обратный отсчет.

Тайвер отстегивает ремни. В невесомости его тело мягко всплывает. Он отталкивается, плывет к задней части кабины, к овальному люку модуля криосна, состоящего из трех капсул. Внутри узкая ниша, похожая на саркофаг, обитая мягким серым материалом.

Он забирается внутрь, ложится. Тесно. Он пристегивает внутренние ремни, подключает разъемы медицинского мониторинга к своему комбинезону. Над головой – панель с одной кнопкой:

СТАЗИС. АКТИВИРОВАТЬ

– Компьютер, подтверди целостность контура стазиса, – неуверенно просит он.

– КОНТУР ГЕРМЕТИЧЕН. ГЕЛЕВАЯ СМЕСЬ АЗОТ-ГЕЛИЙ-КСЕНОН ПОД ДАВЛЕНИЕМ. СИСТЕМА ОХЛАЖДЕНИЯ ГОТОВА. ПАРАМЕТРЫ В НОРМЕ.

– Запускай, – выдыхает Тайвер.

Люк его капсулы с мягким щелчком закрывается изнутри. Тайвер не закрывает глаза.

Раздается резкий, шипящий звук из стенок самого криомодуля. Из скрытых распылителей вырывается плотный, белесый туман. Он не жидкий. Это сверхохлажденный аэрозоль.

Холод охватывает мгновенно. Он обрушивается на открытые участки кожи лица и рук, проникает сквозь ткань комбинезона. Тайвер вздрагивает всем телом, мышцы сводит болезненной судорогой. Дыхание перехватывает. Воздух в легких становится ледяным. Туман сгущается, превращая капсулу в непрозрачное молочное облако. Видимости ноль.

Температура падает моментально. Каждая клетка тела пронзается миллионом ледяных игл. Он не может пошевелиться. Ребра сведены спазмом. Сердце бьется раз, еще раз, замедляясь, становясь тяжелым, гулким ударом где-то в ледяной грудной клетке.

Но сознание снова, почему-то не отключается. Оно сжимается, скукоживается от холода, превращается в крошечную, мерзнущую точку восприятия в центре окоченевшего черепа. Но мысли не останавливаются. Образы не гаснут.

На внутреннем дисплее загорается надпись. Последнее, что он различает:

СТАЗИС… АКТИВ… ТЕМ… ЦИКЛ… ЗАВЕРШЕНА

Зеленые буквы над головой расплываются, тают, превращаются в единое пятно, а потом и оно гаснет, оставляя после себя лишь призрачное свечение на сетчатке. Тайвер слышит четкий, ясный, прорезающий нарастающую ледяную тишину, звук. Монотонное, равномерное тиканье бортового «хронометра». Он будто отсчитывает секунды. Тридцать шесть часов.

Тик.

Тик.

Тик.

В серой, беззвездной мгле подпространства «СКАТ-1» продолжает свой немой путь к «ДВЕННАДЦАТОМУ МАЯКУ». Внутри, в тесном саркофаге, замерло тело. И лишь это одно, последнее, застывшее ощущение тикающего хронометра, как заноза, как обещание пробуждения, висит в скованной пустоте сознания Тайвера.

Тайвер затягивает пряжку ремня, поправляя штанину своих новых черных брюк. Модные. Ткань скользит по бедрам, пахнет заводским консервантом, а не тысячекратными стирками, как все остальное в их комнате. А главное они только его. У Фаби таких нет. В зеркале над раковиной его отражение. Лицо стало чуть острее в скулах, тело – чуть шире в плечах, чем было еще полгода назад. Он проводит ладонью по подбородку, проверяя, не забыл ли побриться. Гладко. Под тканью штанов тоже. Он наносит каплю парфюма на шею. Его любимый резкий аромат, яркий цитрус, дерево и металл. Он перебивает надоевший запах комнаты: пыль, старые книги, сладковатый пот двух взрослеющих мужских тел, спящих на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Входная дверь маленькой квартирки скрипит на ржавых петлях и захлопывается с глухим ударом.

Тайвер замирает, не оборачиваясь. Он знает кто пришел. Узнает тяжесть шагов по тонкому синтетическому коврику. Узнает запах, который врывается в комнату теперь: пот, школьный дезинфектор, машинное масло из учебных мастерских и что-то кислое, нервное.

– Мамы еще нет? Так и знал, что ты дома. Ты ушел с последних уроков. Куда-то собрался? – голос Фабиера срывается, выше обычного. Тай не ведется на провокации. Сжимает тюбик с гелем для волос. Молчит. – Ты надолго?

Тайвер едва поворачивает голову, но не все тело. В зеркале он видит отражение брата в дверном проеме. Фабиер в том же потертом сером свитере, что и вчера. Его черные волосы, такие же, как у Тайвера, всклокочены. На щеке давно засохшая капля чего-то темного, возможно, чернил.

Отъебись, думает Тайвер, но вслух говорит:

– Надолго, – нарочито спокойно. Он поправляет манжет на рубашке.

– Без меня? – Коротко.

Снова без меня. Не вопрос, а обвинение…

Тайвер не выдерживает натиска и наконец оборачивается. Но смотрит не прямо в глаза Фабиеру, а куда-то в область его подбородка.

– Мы уже не в детском саду, Фаби. У каждого свои дела.

– Свои дела? – Фабиер делает шаг вперед. Воздух между ними сгущается, становится липким. – Какие еще дела? Ты последние три недели… как будто не здесь. Ты даже ночью со мной не разговариваешь.

– Потому что ночью надо спать, – отрезает Тайвер и снова поворачивается к зеркалу, делает вид, что поправляет уже идеальную прядь. Его пальцы в воздухе дергаются, не находя цели. Он старается, но движения выходят неестественными. Отстраненными, отвергающими. В груди что-то екает, маленький, тупой укол. Предатель, шепчет что-то внутри.

– Ну и с кем? – Фабиер уже рядом. Тайвер чувствует его тепло за спиной, слышит его учащенное дыхание, с присвистом. – С этой? С… как ее?.. шлюшка Энн из инженерного корпуса? Тай, а мама вообще в курсе?..

Тайвер стискивает зубы. По краю манжеты тянется едва заметная неровность шва. Он проводит по ней пальцем.

– Отъебись, Фаби. Это не твое дело.

– Не мое дело? – Фабиер хватает его за плечо и резко разворачивает лицом к себе. Его пальцы впиваются в мышцу под тканью рубашки. – Мы все и всегда делили пополам. Все! Еду. Кровать. Одежду. Наши тела. Даже мысли! Все, ты помнишь? А теперь у тебя появились какие-то «свои дела»?

Тайвер сбрасывает его руку. Прикосновение обжигает, как раскаленный провод.

– Это были детские игры, блять! – его голос срывается, становится громче, грубее, чем он планировал. – Понимаешь? Игры! Мы уже не маленькие. Мне уже шестнадцать! Нам шестнадцать. Надо строить свою жизнь. Настоящую.

– Настоящую? – Фабиер смеется, и его смех напоминает ломающийся пластик. – А то, что было у нас? Ненастоящее? Когда мы говорили одно и то же слово одновременно? Когда ты просыпался, потому что у меня болел зуб? Это все была игра?

Тайвер отступает к двери. Ему нужно выйти. Сейчас. Иначе он… иначе что? Он не знает. В ушах гудит.

– Да! Игра! – кричит он, уже почти у порога. – Все это была ебучая игра, потому что нормальные люди так не живут! Потому что мы… мы не в порядке!

Он хватается за холодную металлическую ручку двери.

Фабиер бросается вперед. Чтобы ударить? Нет. Чтобы обнять. Прижаться. Его лицо искажено не злостью, а чем-то более страшным: паникой, потерей, детским ужасом перед разлукой. Его пальцы цепляются за складки новой рубашки Тайвера, тянутся к его лицу.

– Не уходи… Пожалуйста, не бросай… Тай, мы же… мы одно целое. Ты же чувствуешь тоже самое. Мы не такие, как все. Нам нельзя…

Тайвер отталкивает его. Резко, с силой, которая рождается от этого самого ужаса. Ужаса быть поглощенным, навеки прикованным к этой тени самого себя. Фабиер отлетает, спотыкается о порог их комнаты, но не падает. Он стоит в проеме, бледный, в одних носках на холодном полу коридора.

– Я сказал, отъебись! – Тайвер выскальзывает в коридор, хлопает дверью. Сердце колотится где-то в горле. Нужно идти. Просто идти.

Но шаги за ним. Быстрые, шлепающие носками по линолеуму.

– Тайвер! Глупец! Тупой, самодовольный ублюдок!

Тайвер оборачивается уже на лестничной клетке. Фабиер за спиной, в сантиметрах от него. Его глаза блестят влагой и безумием.

– Ты думаешь, с ней будет иначе? Ты думаешь, она поймет тебя? Она никогда не поймет! Никто! Только я! Только мы! Мы – одно и то же! – он тянется, чтобы схватить Тайвера за руку, за лицо, за что угодно.

И Тайвер толкает его.

Толкает обеими ладонями в грудь, со всей накопившейся за годы яростью, стыдом, страхом и отчаянным желанием быть отдельным.

Фабиер ахает. Короткий, удивленный выдох. Его ступни в тонких носках скользят по гладкому, покрытому пылью линолеуму лестничной площадки. Он делает неуклюжий шаг назад, пытаясь поймать равновесие. Но за ним только пустота и начало лестничного пролета.

Мгновение замедляется.

Тайвер видит, как пальцы Фабиера хватаются за воздух. Видит, как его глаза, секунду назад полные ярости, теперь расширяются от чистого, животного непонимания. Видит, как его тело, такое знакомое, его собственное, теряет опору.

Фабиер падает.

Он не кричит. Не издает ни единого звука. Просто исчезает с края площадки, срывается в темный зев лестничного пролета.

Раздается серия звуков. Немыслимых. Неуместных в этой реальности.

Глухой удар. Тело о бетонную ступень.

Хруст. Тонкий, сухой, как ломаемая ветка.

Шлепок. Мягкое о твердое. Еще один удар. Тише.

Потом тишина.

Тайвер стоит на краю площадки, и его руки все еще вытянуты вперед. Сердце замерло. Даже дыхание остановилось. В ушах стоит высокий, пронзительный звон, заглушающий мысли.

Тайвер не может пошевелиться.

Он смотрит вниз, в полумрак пролета. Видит скомканную фигуру в сером свитере. Брат лежит неестественно, одна нога подогнута под туловище, голова откинута назад, упирается в ступеньку следующего марша.

– Встань, – шепчет. – Фаби, вставай. Это не смешно.

Фабиер не встает.

Тайвер пытается сделать шаг. Мышцы ног не слушаются. Они стали чужими, тяжелыми, как из свинца. Он пытается крикнуть. Горло сжато тисками, из которых вырывается только слабый, сиплый звук, похожий на скрип двери.

Снизу не доносится ни стона, ни плача. Только тишина. Глубокая, всепоглощающая, физическая тишина, которая давит на барабанные перепонки тяжелее, чем самый громкий крик.

Пахнет пылью, влажным бетоном и… и чем-то новым. Медным, теплым, знакомым по царапинам в детстве. Запах крови.

Тайвер стоит. Он все еще стоит. Его новые брюки, его рубашка с цитрусовым парфюмом, его подготовленное для настоящей жизни тело. Все это теперь кажется страшной, нелепой маскарадной шуткой.

Где-то далеко, в глубине станции, гудит вентиляция. Жизнь идет своим чередом. Мир не остановился.

Остановился только он. На краю лестничного пролета. Глядя вниз. Не в силах пошевелиться, закричать, убежать или приблизиться.

Он просто стоит. И знает, что в тот момент, когда время наконец тронется с места, вся его жизнь, их жизнь, этот хрупкий мир из двух половинок, уже будет лежать внизу, сломанное и тихое, и обратного пути не будет. Никогда.

Палец на правой руке дергается. Самопроизвольно. Тайвер пробует пошевелить им. Безуспешно. Видимо, процедура пробуждения уже запущена, но тело еще не послушно.

Теперь он слышит низкое и ровное гудение. Но возможно, оно исходит не снаружи, а откуда-то из задней стенки черепа. Потом спазм. Резкое, судорожное сокращение где-то ниже диафрагмы, выталкивающее из легких остатки ледяного воздуха. Тайвер пытается вдохнуть. Легкие не слушаются. Он давит на них изнутри, заставляя мускулы глотки разжаться.

Щелчок.

Воздух вырывается с загустевшими остатками криогеля, обжигая трахею. Во рту стоит химический привкус, а в носу запах паленой изоляции.

Он открывает глаза.

Прямо перед ним матовый потолок капсулы, в мелких, сложных узорах инея. Узор быстро тает. Капли конденсата ползут по пластику. Тайвер лежит. Единственное, что он чувствует, это одеревеневшую тяжесть затылка. Он приказывает указательному пальцу правой руки согнуться.

Теперь палец слушается. Сгибается. Пусть медленно. Но сухожилие на тыльной стороне ладони натягивается.

Он пытается поднять руку, чтобы толкнуть крышку. Плечо дрожит, напрягается впустую. Рука отрывается от груди примерно на три сантиметра и падает обратно.

– Ко-пью-тр… – единственное, что вырывается из его горла, кроме сухого треска. Тайвер сглатывает. Слюны почти нет. Гортань склеивается. – …от-к-р-й капсулу.