Королевы Нью-Йорка

4

Эверет

Когда в журналах читаешь интервью с успешными актерами, которые зашибают миллионы и придирчиво выбирают роли, они всегда рассказывают о каком-то переломном моменте в жизни – о том, как в семнадцать лет повстречали какого-то обалденного наставника и пару будущих легенд, и два года спустя – БАМ. Они новые люди. Новые звезды. В общем, у меня будет та же история. И это лето станет моим Обалденно-Офигенным Семнадцатым Летом.

Ну, может, не в этот самый момент, когда я в общественном туалете пытаюсь осушить подмышки бумажными полотенцами. Джиа ведь предупреждала меня, какая дикая тут жара. Серьезно, в Огайо вообще знают о существовании кондиционеров? Здесь, видимо, любят, когда раскаленный несвежий воздух фигачит тебе в лицо весь день. Да чтоб я еще хоть раз вышла в эту влажную духоту, где на лицо сразу садится сто пятьсот комаров! Я опускаю руки под струю прохладной воды и ополаскиваю лицо. Это место надо переименовать в Главное Болото Земли.

Пофиг. Я делаю глубокий вдох и смотрю в зеркало на собственный бейдж: большими печатными буквами на нем написано ЭВЕРЕТ ХОАНГ, а чуть ниже – Колледж искусств Люшеса Брауна. На самом деле в имени ошибка – написано было ЭВЕРЕТ ХАНГ, но я стащила со стойки в приемной маркер и втиснула букву «о» куда надо.

Во Флашинге одни Хоанги. Есть Хоанги, которые держат забегаловку с фо[13] в торговом центре – они вечно заговаривают со мной на вьетнамском и смеются, когда я напоминаю им, что знаю только один язык – английский. Еще есть близнецы Хоанги, которые сидят впереди меня на математике. И сотни других Хоангов, чьи имена красуются на каждом углу, на табелях посещаемости и футбольных джерси.

Ну и что, что в Огайо сделали ошибку в моем имени? Это значит, что я такая одна. Здесь я – единственная Эверет Хоанг, которую вам следует знать.

Девчонка с помадой цвета фуксии на губах распахивает дверь в туалет. Поправляет бретельку топа и, прищурившись, читает имя у меня на бейдже.

– Эверет? Из комнаты 202В?

Я бросаю взгляд на размокший информационный буклет в луже у раковины.

– Ага.

– Меня зовут Валери. Я твоя соседка по комнате!

Она подскакивает ко мне, и я оказываюсь в облаке цветочных духов и пышных кудрей. Приветственно обнимаю ее, надеясь, что она не соприкоснется с моими липкими подмышками. Рассмотрев лицо в обрамлении волос, я понимаю, что моя новая соседка – буквально ожившая картинка из глянцевого журнала, как если бы у Элль Вудс[14] и доброй ведьмы Глинды была дочь, которая решила провести лето в актерском лагере. Она не из тех девиц, каких видишь в супермаркетах Квинс: в черных брюках и черной косухе, они не отлипают от телефонов и вполголоса что-то вещают о корпоративной культуре. Дивный, прекрасный край, как сказал бы Аладдин.

Валери выпускает меня из объятий.

– Я так рада! – верещу я. – Правда, должна предупредить: я уже заняла кровать у окна.

– Ничего страшного, мне нравится быть ближе к выходу. Ближе к парням. – Она смеется и дважды подмигивает мне.

Я понимаю, что мы отлично поладим.

Мы вместе выходим из туалета, покидаем общагу и отправляемся в лекторий, где Абель Пирс наконец-то огласит название шоу (окей, с тех пор как мы прибыли в лагерь, прошли всего час и двадцать минут, но кажется, будто минула вечность). По пути туда мы рассказываем друг другу, откуда приехали (Валери – из Южной Дакоты, что звучит безумно – кто вообще живет в Южной Дакоте?), со скольких лет начали ставить голос (обе с двенадцати, и я осуждаю людей, которые портят себе голоса, начав нагружать связки раньше этого возраста), какой у нас самый любимый вид танца (чечетка) и самый нелюбимый (балет; спасибо, конечно, но я как-нибудь обойдусь без тандю пять дней в неделю) и какие у нас догадки насчет выбранного мюзикла – хотя обе мы понятия не имеем, что нас ждет. Мошкара все глодает меня, но я смахиваю ее и вбираю окружающие виды: бескрайние желтые поля вдали, образуемые высокими деревьями арки и гигантские каменные здания. Кто бы мог подумать, что городок Черти-Где, штат Огайо, выглядит как заколдованный лес? Поверить не могу, что некоторые учатся здесь в пансионате и живут в этом волшебном пузыре круглый год. Желтые такси и автомобильные сигнализации наверняка кажутся им давно забытыми объектами из прошлого.

Дойдя до лектория, мы взбираемся по бесконечной лестнице и в конце концов натыкаемся на толпу студентов, галдящую громче, чем мошкара на улице.

Мы с Валери садимся на первые же подвернувшиеся места. Она садится с краю, и я оказываюсь рядом с каким-то противным парнем. Стоп. Перекалибровка. Противный незнакомец вообще-то ужасно хорош собой – у него миленькие ямочки на щеках и лазурные глаза, в которых я стопудово могла бы утонуть. Он поворачивается ко мне и улыбается. Я натянуто улыбаюсь ему в ответ, надеясь, что пот со взмокшего лба не струится по лицу. Ну и что, что Джиа говорит, мол, я никогда не встречаюсь с театралами? Отличный момент, чтобы сломать этот шаблон.

Впрочем, надолго сосредоточиться на Знойном Незнакомце мне не удается, потому что на сцену поднимается мужчина. Я узнаю Абеля Пирса еще до того, как он произносит хоть слово, – это лицо вплоть до последней морщинки я запомнила по брошюре лагеря. Прочистив горло, он берет микрофон.

Подобно любому широко известному в узких кругах режиссеру, Абель Пирс произносит длинный, исполненный самодовольства монолог, делая драматические паузы и бросая в зал пронзительные взгляды. Он вещает и вещает о том, что в колледже Люшеса Брауна одна из лучших в стране летних музыкально-театральных программ, что все мы прошли очень строгий отбор и должны за отведенное нам здесь время обогатить умы и души. Заканчивает речь он объявлением, что эта программа создана для того, чтобы раздвигать границы, готовить для театрального мира свежую кровь и взращивать новое поколение бродвейских актеров, и звучит это просто супер, потому что я – мастер раздвигать границы (в девятом классе я, на минуточку, сыграла главную роль Бобби в гендерно-инвертированной версии «Компании»[15], и не стесняюсь нацепить кружевной корсет и шпильки, если того требует роль) и, разумеется, создана для Бродвея. Сам преподаватель драматического искусства из моей школы написал об этом в рекомендательном письме для «Люшеса Брауна».

Однако в тот момент, когда его речь уже, казалось бы, должна завершиться, Абель Пирс начинает перечислять бродвейских композиторов, с которыми знаком (да-да, ужасно круто, что ему как-то раз довелось выпить кофе с Лином Мануэлем Мирандой), и, клянусь, длится это просто вечность, но в конце концов он ВСЕ-ТАКИ говорит:

– Не сомневаюсь, что всем вам не терпится узнать, какой мюзикл мы ставим этим летом.

И я, и Знойный Незнакомец резко подаемся вперед. Валери грызет ногти. Абель Пирс улыбается, как злодей из супергеройского фильма, который вот-вот признается в серии шокирующих убийств.

– Что ж, давайте поступим вот как: вместо того чтобы раскрыть название, я вам его включу.

Он достает из кармана телефон, показательно скроллит, затем подносит его к микрофону. Динамики взрываются оглушительным многоголосым припевом, сопровождает который невероятно пронзительное соло – похоже на Саттон Фостер[16], но я не уверена. Аудитория в исступлении. Девчонки, сидящие впереди, резко откидывают волосы назад, едва не хлестнув ими мне по лицу. Валери визжит, а Знойный Незнакомец закидывает руки на спинку своего кресла и тихо подпевает. Я же тупо сижу и пытаюсь понять, что это за шоу. Музыка кажется знакомой, будто я слышала что-то такое, когда мне было шесть лет и я включала бродвейские песни на старом айфоне брата.

Абель Пирс снова прочищает горло, и зал затихает.

– Добро пожаловать в тысяча девятьсот двадцать второй! – провозглашает он. – Для тех, кто не опознал музыку, – этим летом мы ставим единственную и неповторимую «Весьма современную Милли»[17].

Валери вскакивает с места, словно Абель Пирс – Бейонсе, а сама она – одинокая леди. Девицы с длинными волосами вновь опасно хлещут своим оружием, вынуждая меня пригнуться. Сложившись пополам, я мысленно повторяю: «Весьма современная Милли». Ну конечно, это тот самый популярный в шестидесятых мюзикл с Джули Эндрюс. Я почти ничего о нем не знаю, за исключением того, что это вроде как комедия – совсем не моя тема, если только Абель Пирс не решит превратить ее во нечто остроактуальное и классное, сродни реанимированному на Бродвее в 2019 году мюзиклу «Оклахома!». Что он, скорее всего, и сделает. Недаром ведь пару минут назад заявил, что его самая первая цель – раздвигать границы.

К тому же, судя по музыке, ясно, что в этой постановке будет много песен и танцев – и то, и другое я отношу к своим выраженным талантам. Уставившись на засохшую жвачку, прилепленную на спинку кресла передо мной, я смотрю в никуда. И уже представляю, как в ягодной помаде и платье-чарльстон, с блестящими локонами раскланиваюсь в ответ на стоячие овации. Зрители будут кричать мне: «На бис!», и я удивлюсь: «Серьезно? Ну, если вы настаиваете!», а потом затяну то, что орут во всю глотку девчонки, сидящие впереди. Критики «Нью-Йорк-Таймс» напишут нечто вроде: «Пусть это и не Бродвей, нельзя не отметить выдающийся актерский состав, звездой которого является даровитая мисс Эверет Хоанг!»

Я дотрагиваюсь до смазавшейся буквы «о» на бейдже и вскидываю голову, надеясь, что не врежусь ею в деревянное сидение. Кем бы ты ни была, Милли, твоя роль будет моей.

5

Джиа

Эверет завалила нас сообщениями – не сосчитать, сколько их уже пришло. Телефон то и дело вспыхивает: на экране эмодзи, подробности о каком-то мюзикле, о котором я в жизни не слыхивала, и о парне, которого Эверет, предсказуемо, считает даром богов с Олимпа. Я улыбаюсь, глядя на все эти сообщения – кажется, будто они затапливают нашу кухню радостью. И являют собой яркий контраст с принадлежащими Сиси рабочими тетрадями по математике, которыми завален кухонный стол: смазанные каракули на страницах – единственное, что она написала за последние несколько часов. Зато у нее хорошо выходят фигурки оригами. Пока я корплю над ее тетрадями, Сиси, устроившись в раскладном кресле, мастерит бумажных птичек из листочков с примерами по сложению и вычитанию.

Я шумно вздыхаю – челка взлетает. Поверить не могу, что этим летом мама с папой заставляют меня заниматься с Сиси математикой – можно подумать, мой скудный набор извилин внезапно превратит ее в гения. Родители никогда не признаются в этом, но я знаю, что они возлагают на нее большие надежды – на их второй шанс, их протеже, на ту, что станет гордостью нашего рода, окончив Гарвард и устроившись на хорошо оплачиваемую работу в «Гугл».

Я упираюсь подбородком в стол. Заниматься с Сиси должна Ариэль, а не я. Бросаю взгляд на телефон. Ариэль так и не ответила на наши сообщения – после эсэмэски о прибытии и письма вслед она пропала в краю Кроксов и Эйнштейнов из Кремниевой долины. Я не представляю, что у Ариэль на уме, когда от нее нет ни слуху, ни духу. Может, она наслаждается жизнью, катаясь в трамваях мимо домиков в викторианском стиле, и ей совсем не до нас. А может, она в своей темнице имени Беа, в той стальной клетке, о которой никогда не рассказывает. Я пишу сообщение Эверет.

Есть новости от А?

Едва я нажимаю «Отправить», как Эверет отвечает:

Неа.

Мама говорит, что мне не следует донимать Ариэль, что нет никакого смысла обсуждать Беа, что покойников нужно оставить в покое. Поклон отвесили, благовония сожгли – и на этом все, горе заперто в гробу, которому место в плодородной почве под покровом молодой травы. Травой Ариэль, кажется, пока не покрылась.

– Джи-джи, смотри!

Сиси вскидывает на меня шоколадные глаза-бусины, птичка оригами у нее во рту. Сиси выплевывает ее.

– Мы летим!

Я вздыхаю. С математикой она не справится, даже если ее жизни будет грозить опасность, но вот бумагу складывать ей удается действительно хорошо.

Я выбираюсь из-за стола, сгребаю Сиси в объятия, кружу по кухне, как бумажную птичку. Тяжеловата она стала. Но мне все равно нравится, как она хохочет, когда мы ныряем к кафелю на полу и закладываем вираж в сторону гостиной. Я опускаю ее на ковер, и она катается по нему, икая от смеха.

– Ай-яй, чем вы тут заняты?

Я поднимаю голову – мама с хмурым видом пытается захлопнуть входную дверь. На ней приличный свитер, рукава закатаны до локтей, волосы завиты. Из-за двери тянутся запахи кунжутного масла и соевого соуса, разлетаются по всей квартире с ее тонкими стенами.

Мама кладет сумку на стол и скрещивает руки на груди.

– Что-то не похоже на математику.

Сиси, тут же умолкнув, неуклюже отползает обратно в кухню, старательно прячась под стульями.

– Я тебя вижу.

Сестренка хватает свою бумажную птичку и хихикает. Мама цокает языком и уходит в гостиную. Юбка измята, укладка распустилась, поникла. Несмотря на мамины усилия, входная дверь распахивает пасть словно в зевке – за ней виднеется коридор с заляпанным ковролином и щербатыми бурыми стенами. Этажом ниже папа выкрикивает заказы и пересчитывает выручку, несмотря на то что обеденный наплыв давно схлынул, а до ужина еще далеко. За столиками сидят только пожилые китайцы, которые по ложечке вливают себе в чай спиртное, наблюдая, как их жены разгадывают кроссворды и снимают шкурки с апельсинов. Папа никогда таких не выставляет. Дух родины – так он про них говорит.

Мама кладет ноги на журнальный столик. Сиси выбирается из-под стульев и устраивается у нее под крылышком. Мама, пусть и делает вид, что сердится, притягивает сестренку к себе и целует в макушку.

– А где бабуля? – спрашивает она.

– Дремлет.

В этом состоянии она сейчас проводит большую часть дня – спит, свернувшись клубочком, в их с Сиси комнате, ее ходунки стоят рядом, приставлены к тумбочке. Бабуля живет с нами с начала лета – с тех пор как ее состояние из-за Паркинсона заметно ухудшилось и папа решил, что его матери жить одной в студии в Чайнатауне больше не безопасно. Мы с мамой и папой по очереди за ней присматриваем: вливаем по ложечке яичный суп ей в рот, провожаем до туалета и купаем раз в несколько часов. Папа старается брать большую часть забот о бабуле на себя, но поскольку медицинские счета за ее лечение высоки, а официанты ждут повышения зарплаты, он проводит все свободное время в ресторане, то и дело выгребая деньги из кассы и пересчитывая каждый доллар.

Мама включает телевизор и находит тот единственный канал, где показывают новости на северокитайском. Я пытаюсь беззвучно вытащить альбом для рисования и карандаши из тайника в стеллаже. Но мама все слышит.

– Иди, – говорит она, не сводя глаз с телевизора. Сиси уснула у нее на коленях.

– Серьезно?

– Вернись домой к ужину.

Я сую карандаши в карман шорт и пулей вылетаю из дома, пока мама не передумала.

Я отстегиваю велик и еду вниз по Сорок первой авеню в сливочно-желтом потоке солнечного света. Мимо проносятся машины, старушка в кислотно-розовой дутой куртке отшатывается, когда я закладываю поворот вдоль тротуара. Притормаживаю возле Унисферы и устраиваюсь на одной из скамеек, окружающих металлическую скульптуру. Здесь царствуют голуби – они клюют крошки у меня под ногами, а рядом раскатывают скейтеры. Я достаю альбом из корзинки велосипеда и открываю на странице с начатым рисунком Итати Утиха. Это мой любимый персонаж в «Наруто»[18]. Его ухмылка вышла отлично, но вот глубоко посаженные рубиновые глаза и длинная неровная стрижка никак мне не удаются. А я хочу, чтобы получилось идеально. Хочу передать, что он не просто злодей, а что за его паршивыми поступками стоит всего лишь отчаянное желание защитить свою деревню. Набросав контур волос, я перехожу к глазам – в которых сквозит мука, стоицизм.

– Эй!

Я вскидываюсь от неожиданности, плечи подскакивают, альбом падает на гравийную дорожку. Чужие руки поднимают мои рисунки. Я веду взглядом по рукам, по плечам, по телу и наконец вижу лицо. Акил. Смотрит на меня. Протягивает мне альбом.

– Блин, – говорит он. – Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя напугать. Я тут просто, кхм, район исследую.

Я разглаживаю рубашку и стараюсь не пялиться на его шею, по которой градом катится пот.

– Ой, – отвечаю я, – то есть ничего страшного. Ты, э-э, на пробежку вышел?

Акил утирает футболкой лицо.

– Нет, – смеется он, – я занимаюсь так называемым городским пешим туризмом.

– Городским пешим туризмом?

– Да, это типа как обычный пеший туризм, только в городе.

– Ну то есть… просто гуляешь?

Он мотает головой, ворошит свои кудри.

– Идти надо быстрее, чем обычно. Сложно объяснить. Я занимаюсь этим, когда нервничаю. Мама говорит, что эндорфины помогают справиться с тревогой. Нужно просто выпустить это из себя, понимаешь? – У него по шее расползается румянец. – Прости, сам не знаю, зачем тебе это все затираю.

– Да нет, все путем.

Я смотрю на свой альбом у Акила в руках, а он тем временем перешагивает через мой велик и садится рядом на скамейку. Мы как две точки в тени огромной металлической планеты.

Колено у Акила дрожит, ступня отбивает ритм по бетону. Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, но не нахожу слов. Впрочем, это и неважно, потому что Акил разглядывает мой рисунок, его нос в считаных дюймах от начатых глаз Утихи.

– Вау, вот это кайф. – Он склоняет голову вбок. – У тебя необычный стиль.

Я заливаюсь краской.

– Это из аниме.

– Аниме?

– Да, типа мультяшный персонаж. Но не из детских мультиков, понимаешь? Это персонаж из моего любимого японского мультсериала. Ничего особенного.

– Ну, – заявляет Акил, бережно вручая мне альбом, – выглядит офигенно.

Он широко улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ.

– Итак, – я осторожно подбираю слова, – почему же ты нервничаешь? В смысле, можешь и не рассказывать. Ну, если только сам не хочешь.

Акил пожимает плечами.

– Да знаешь, ничего такого. Новый район. Новая школа. В Чикаго я часто без дела слонялся, и родителям это не нравилось. Они говорят, что здесь я должен вести себя как следует. Ну, не знаю. Они считают, что я странный.

– На мой взгляд, совершенно нормальный.

– О, благодарю покорно, – отвечает он и отвешивает мне глубокий поклон. Забыв, что сидит, а не стоит, он заваливается вперед.

– Окей, – смеюсь я, – может, и не совсем нормальный.

Акил садится на место и нарочито отряхивает футболку. Вечерний свет солнца становится дымчатым, приглушенно-янтарным. Обычно я с парнями не общаюсь. Но здесь, под Унисферой, в компании Акила и голубей, разговор течет сам собой, легко.

– В какую школу идешь?

Акил морщит нос.

– В местечко под названием «Академия Фэрроу». Слышала о такой?

У меня внутри все сжимается. Конечно, слышала. В памяти тут же всплывает постыдный момент из прошлого октября: девчонки с акриловыми ногтями кривят губы, накрашенные блеском, моя лучшая подруга выталкивает их из ресторана.

– Да, – говорю я, – Эверет там учится.

Голос меня подводит, и Акил это замечает.

– Так себе школа? Ужасная? Там все противные? Потому что, знаешь, у меня возникло нехорошее предчувствие, когда родители увидели ее место в рейтинге и настояли… – Он замолкает. – Прости, опять меня занесло.

– Нет. – Я растягиваю рот в ободряющей улыбке. – Там классно. И Эверет там будет, так что ты придешь туда уже с подружкой в обойме.

Акил прищуривается, но в расспросы не вдается.

– Ладно, – говорит он, – как скажешь.

Мне не терпится сменить тему. Поэтому мы обсуждаем его друзей из Чикаго и как они прикалывались над тамошними учителями. Я рассказываю Акилу обо всех тайных произведениях искусства, что прячутся в переулках и закоулочках Нью-Йорка: о манге на перекрестках, о граффити под мостами, даже о каракулях, которые некоторые рисуют на вагонах метро. Он рассказывает мне, что его семья перебралась сюда, потому что его мама теперь заведует хирургическим отделением в Нью-Йоркском Пресвитерианском госпитале в Квинс. Я представляю ее лицо на одном из тех плакатов, которыми увешаны стены больницы: ослепительная улыбка, дорогой белый халат, металлический скальпель в руке. Когда Акил спрашивает, чем занимаются мои родители, я отвечаю, что у них свое дело, и стараюсь не думать о тех девчонках из Фэрроу в шифоновых блузах с рюкзаками «Гуччи».

Акил рассказывает, кем хочет стать, когда вырастет. Учителем английского, историком или политиком – но только не скользким типом, а нормальным. Когда он спрашивает, кем хочу стать я, в ответ я говорю лишь «пока не решила», хотя перед глазами, конечно, плещутся моря соевого соуса и масла для фритюрницы.

Вскоре небо окрашивается в рыжевато-розовый цвет, и голуби разлетаются, отправляясь на поиски ночлега.

– Мне, кажется, пора домой, – говорю я, встаю и складываю носком подножку велосипеда.

– Ага, мне тоже. Опаздывать нельзя, иначе босс меня прибьет.

– Родители?

– Нет, – отвечает Акил, – Масуд.

Я улыбаюсь.

– Ах да, конечно.

Убираю альбом в корзинку велосипеда и ставлю ногу на педаль. Ребра ноют от смеха и продолжительной болтовни.

Акил берется за руль моего велика.

– Погоди. Давай номерами обменяемся. На случай… Ну, знаешь, если вдруг тебе захочется заняться городским пешим туризмом.

Он закусывает губу, глаза сверкают. У меня в голове Эверет отплясывает победный танец – она всегда так делает, когда оказывается права. Может, и твое лето будет не таким уж отстойным. Может. А может, это просто случайность и весь оставшийся июнь пройдет совершенно уныло.

И все же я достаю телефон и протягиваю его Акилу. Тот вбивает цифры и возвращает девайс.

– Супер. До скорого, Джиа.

– До скорого.

Я уезжаю восвояси, а мир, кажется, вертится все быстрее и быстрее. Я знаю, что путь Акила лежит в противоположную сторону, к затянутому плющом дому, родителям-хирургам и девчонкам с безупречным маникюром и подобающими дизайнерскими сумками. Как знаю и то, куда лежит мой путь.

Я сую телефон в карман и не отваживаюсь оглянуться.

Групповой чат в мессенджере

Ариэль:

Привет

Эверет:

О господи боже. Она жива!!!

Ариэль:

Да всего-то три дня прошло

Эверет:

Ага но ты видела, что я познакомилась с САМЫМ ЗНОЙНЫМ ПАРНЕМ НА СВЕТЕ

Ариэль:

Он реально самый знойный парень на свете или просто похож на Гарри Стайлза

Эверет:

ВАУ ПОЛЕГЧЕ

Джиа:

Ариэль! Привет! Мы за тебя переживали

Ариэль:

Ну мы девчонки как моя мама ;)

Эверет:

Дадада давай рассказывай про Калифорнию

Ариэль:

Тут норм

Эверет:

Просто «норм»? Как занятия? Ты уже изобрела лекарство от рака??

Ариэль:

Это научно-технологический курс, а не мединститут, Э. К тому же ты знаешь, что меня только психология интересует

Эверет:

Ну тогда можешь чей-нибудь МОЗГ исцелить

Джиа:

Да! Лучший будущий психиатр на всем свете!

Ариэль:

Хах, нет. Ладно, хватит обо мне.

Хочу узнать, как у вас там дела. Как там лагерь, Э – если не считать самого знойного парня в мире?

Эверет:

Офигенно! Мне оч нравится

Джиа:

Класс! Весьма современная Милли, да? Это хороший мюзикл?

Эверет:

Вроде да! Музыка приятная! Сюжет, правда, немного не алло, но это норм, думаю, его адаптируют. Как в Фэрроу, когда мы в десятом классе Карусель ставили

Джиа: