LAДО

Проба пера…

Сегодня утром зеленый свет светофора, скользнув по коньку соседнего домика, влетел в мое окно и опрокинул чашку на столе. Я проснулся и два дня ходил по комнате…

Светофор был давно, я помню его еще с детства. Он стоял на перекрестке задолго до того, как я впервые стоял на том же перекрестке, держа маму за руку… Да и вообще – стоял… За все время он почти не изменился. Только стал немного ярче. И в общем не доставлял мне никаких хлопот. А на прошлой неделе, кажется, в среду, перед домиком под моим окном выгрузили кровельное железо. Несколько дней рабочие натирали штанами блестящую крышу. Потом исчезли… Утром приехали регулировать светофор. А в восемь часов произошел первый выстрел. Пострадала пока только чашка, но я чувствовал, что это была не последняя жертва и светофор не успокоится, пока не доберется до меня.

Итак, я несколько дней ходил по комнате… Поэтому я сильно устал. Решил на пару дней прилечь… Проспал неделю… Проснулся. Проснулась и совесть. Совесть грызла меня около месяца. В этот раз она трудилась дольше, чем обычно. За это время зеленый свет превратил мою комнату в руины. В полной темноте, под осколками люстры я пролежал еще некоторое время, боясь приподнять голову. Я знал, что он целится в меня. Страшно. Я пошарил рукой под кроватью, нашел телефон и набрал номер. Придавил пальцем зеленую клавишу. И телефон почти сразу отозвался ругательством.

– Алло! Алло! Привет. Чего звонишь? Да нет, все нормально. Чай пролил. Сейчас, погоди… Лена! Дай мне какую-нибудь тряпку. Быстро. Твою мать!

– Твою тещу, – уточнил кто-то третий.

– Алло! Алик! Все, я здесь. Чего хотел?

– Ты не мог бы мне позвонить через полчасика? Разбудить.

– А что такое?

– Все в порядке. Просто разбуди меня через полчасика. Проконтролируй?

– Окей.

Я положил телефон под подушку и закрыл глаза. Открыл только в пятницу на следующей неделе. Комнату волнами заливал зеленый свет. Царапал и обдирал обои. В окно мое залетали чайки. Садились на раму и шмыгали носами. Я, свернувшись спиралью, дремал в луче несчастного солнца, укутав ноги от сквозняка. Я спал на высоте полета чаек. Они вполне могли бы посчитать меня за своего. За Чая. Через разбитое окно ветер унес кровать, два стула и настольную лампу. Меня никак не уносил. Я пролежал так еще три дня… Холодно…

– Алло! Кать, привет. Как дела? Слушай, можешь… (Надо было сделать паузу после «как дела?».) Можешь мне позвонить через полчасика? Разбудить. Чего-то нехорошо мне.

– Алло! Галина Ивановна. Здравствуйте. Такое дело… Можете меня разбудить через полчасика? Просто позвоните… Да, да, боюсь проспать…

– Алло! Шура! Хрен мягкий! Ты чего не позвонил мне? Ладно, ладно, не оправдывайся… Набери меня через полчаса… Все. Давай.

– Да, Кать. Чего звонишь? Я сплю. Давай потом поговорим. Запомни, чего хотела. Я тебе перезвоню. Кстати, разбуди меня через полчасика? Если не трудно.

– Алло! Галина…

Извините…

Когда?

Мои соболезнования…

Простите…

Еще раз примите…

Подождите, девушка! Не кладите трубку!..

Вы не могли бы…

Проба пера…

Все-таки был в нем какой-то азарт… Он пытался забыть незабываемое, пережить вечное, съесть несъедобное, оправдать невероятное, уловить неуловимое… Беспокойный был человек…

А умер глупо… Задремал на весеннем поле и пророс одуванчиками… Сорок семь проникающих… Или, поговаривают, был убит низко летящим голубем… Или сам, пролетая над городом, на Пасху был сбит колокольным звоном… Или в середине рабочего дня вышел в штормящее море… Без корабля и команды… Один… Или отравлен укусом змеи… Или сам, укусив, отравился змеей… Или кто-то подбросил змею в бокал…

Или… Что скорее всего…

Просто от скуки…

Проба пера…

Пойти завтра в магазин игрушек и купить:

1) гнилое яблоко;

2) ржавую железяку;

3) окурок;

4) лужу;

5) желудь;

6) дождевого червяка;

7) опавшие листья: кленовые; липовые; рябиновые… (в ассортименте);

8) кошачью еду;

9) палку;

10) бутылку (без крышки);

11) крышку;

12) крышки (в ассортименте);

13) паутину;

14) паука;

15) каштан;

16) ржавый гвоздь;

17) резинку от трусов;

18) уголь;

19) смолу;

20) жука.

И больше не мечтать ни о чем…

Проба пера…

Вот так бывает. Съел что-то вкусное. Получил удовольствие. В зубах поковырял, почистил пастой, но между зубов чуть-чуть осталось. Лежало там долго, портилось. Через сто лет цыкнул зубом, вылетело, проглотил и отравился…

Проба пера…

Последние полгода Есин непрерывно работал… Мял бумагу и бросал под стол… Бумагу, запачканную главами, строками, словами, иногда только лишь замыслом… Куча скопилась внушительная… Она подпирала стол снизу так, что он не мог уже касаться пола всеми четырьмя ножками сразу… А Есин работал… Подбирал слова, оттачивал фразы и… Стачивал их до «и»… Искал нужный ритм, нерв, пульсацию, надеясь вдохнуть жизнь в поношенные мысли… Находил и скармливал куче, которая медленно, словно сбегающая волна, выносила стол из комнаты… А Есин работал… Есин думал… Думал вслух, на бумаге, между строк, на полях, теряя смысл повествования… «Не верю!!!» – кричал Есин. – Я не верю!!! А другие… Как другие поверят???» Голова гудела и царапала потолок… Есин открывал рот, чтобы проветрить, и изо рта выходили скверные звуки… Жена плакала несколько месяцев кряду… Собака ушла к другому… Он ел у открытого холодильника и спал, прислонившись к дивану…

Мука… Не каждый такое вынесет… Вот, например, собака ушла… Или это была жена??? В общем, кто-то один ушел… И логично, что кто-то остался… Один… Хорошо бы – жена… Потому как собака вряд ли прочтет… А тогда для чего все???

Есин выглянул из кабинета… Женщина ела колбасу, стоя у холодильника… И плакала… И ела…

Значит, все-таки ушла собака… Неплохо… Он бросился к письменному столу и сходу вывел: «В моей смерти прошу…» И засомневался… Доступно, конечно… Просто, лаконично, главное – понятно… Но… После Тургенева или Толстого не захочешь читать Есина… Смял и бросил…

Есин работал… По пояс в бездарных предсмертных записках…

Проба пера…

– Ну, здравствуй, несчастный!

– Здравствуй… Кто ты?

– Душа твоя…

– А я думал, что ты полнее…

Проба пера…

Как-то среда на этой неделе не задалась… И не то чтобы я ожидал от нее чего-то из ряда вон… И не то что другие дни выдались лучше… Как раз наоборот… Но вот именно среда… Как-то не задалась…

Хотя в сравнении с понедельником… А, как известно, все познается в сравнении… В сравнении с понедельником очень даже ничего среда… Даже очень… В сравнении с понедельником… Но он на то и понедельник… Ведь даже маленькая девочка знает, что с понедельником совсем ничего сравнивать нельзя… В сравнении с понедельником и падение Трои – пустяк… Понедельник…

В пятницу, например, я сломал ногу… С другой стороны, я мог сломать ее и в субботу, но поторопился… Сломал в пятницу… В этот день, когда все вокруг в предвкушении чего-то хорошего… Я сломал ногу… Но почему-то кажется, что вот именно среда не задалась…

Угнали машину… Это было в четверг… Как сейчас помню: все утро я ходил смурной, потому как среда не задалась… И это уже тогда не давало мне покоя… Я все утро ходил смурной… И вышел к подъезду… А ее нет… И первое, о чем я подумал тогда… Среда…

Вторник… Мог бы пройти хорошо… Если бы не дурное предчувствие… «Что-то будет, – говорил я себе, – что-то будет»… И совершенно неожиданно пришла среда… Просто, как снег на голову… И уж с самого начала как-то не задалась… В субботу ушла жена… Но это пустяк… В сравнении со средой… Это даже совсем сравнивать нельзя… Пустяк… Среда…

Воскресенье весь день проплакал… Потому что то одно, то другое… То снова одно… В общем, не воскресенье, а всемирный потоп…

И в целом жизнь как-то не задалась…

Но, мне кажется, я теперь знаю, что…

Всему… Виной…

Проба пера…

Шибин бросил курить…

И более ничем знаменательным не запечатлел себя в этой жизни… Последние годы он только и делал, что не курил… Говорил, как хорошо не курить, и не курил… Он отдавался этому весь, как отдаются великой идее… Не курить… Он не курил… Не курил дома… И дети знали, и жена… Больше ничего о нем не знали… Шибин не курил на работе… И не любил перекуры… А тем, кто любил перекуры, на перекурах проповедовал, как хорошо все-таки не курить… Шибин не курил на балконе, у подъезда, на остановках… В курилке не курил… Даже на фотографии в паспорте Шибин не курил… И слегка улыбался… И смотрел на фотографа свысока…

– Тело – это мой храм, – говорил он, – я не могу в нем гадить…

И не курил… Несмотря на то что «архитектор» явно схалтурил и «храм» был так себе… Заурядный и потрепанный… Там просело, тут обвалилось, здесь протекло… Даже государством не охранялся… Но…

Шибин не курил… Даже когда хотелось… Не курил, чтобы не курить… Это его путь в вечность…

– Шибин? Это который? – спрашивали знакомые. – Тот, что бросил курить? Как же, как же… Конечно… Что-то припоминаю… Ну как он? Умер?!! Зачем??? Он же не курил…

Стоя у гроба, жена Шибина вспоминала последнюю его сигарету… Бережно взятая под стекло, она висела в их доме на самом видном месте… Не истлевшая и до половины, она еще хранила отпечаток его губ… Последняя, кого он целовал в своей земной жизни…

«Его муза… Его вдохновение!!! Скромный обелиск, воздвигнутый на пепле, в назиданье Новому человеку!!!» – так, кажется, она сказала…

И смахнула платочком скорбь… Она его почти не знала…

Хотела рассказать еще, как Дарвинский музей мечтает получить ее в свою коллекцию…

Как бесконечной вереницей стекаются паломники в их скромную обитель…

Хотела рассказать, как Шибин проводил свой досуг, просиживая в кресле… Глядя в стену…

Где не целованная больше, брошенная, но не позабытая…

Она глядела на него через стекло…

Еще хотела рассказать… Но гости стали понемногу расходиться… Поскольку объявили перекур…

Она все обещала досказать за сигареткой…

Все устремились к выходу…

А Шибин не пошел… Он остался лежать один…

Потому что Шибин не курил…

Проба пера…

Она была не то одета, не то раздета, не то одета во что-то не то…

Они познакомились в очереди к мавзолею… У нее в сумке была зубная щетка… И синяк под левым карим глазом… Они познакомились в очереди к мавзолею… Его звали Тони Вуд, и он не понимал, о чем говорят люди вокруг… Они познакомились в очереди к мавзолею… Его звали Тони Вуд… У нее была зубная щетка и синяк… Он не понимал, о чем говорят люди вокруг… А ей сейчас очень нужен был кто-нибудь… Они познакомились…

Он подошел к ней сзади, тронул за плечо… Она улыбнулась уголками губ… Услышала: – Я за вами.

– А я ждала Вас раньше…

– Раньше я был занят…

– Ничего… Раньше и я была не свободна…

Она достала зеркальце и припудрила левый глаз… Обернулась…

– У меня, кстати, есть зубная щетка…

– Отлично! Не придется покупать… А вы…

– Давайте перейдем на Мы?

Они познакомились в очереди к мавзолею… У Них была зубная щетка и синяк… И они не понимали, о чем говорят люди вокруг…

Они познакомились в очереди к мавзолею…

Проба пера…

Золкин, Сидоров и Нахимович дружили с детства… Были почти как братья… Даже мать у них была одна на троих… Не говоря уже о брюках цвета мокрый асфальт, которые и носили по очереди… Золкин – вчера, Сидоров – завтра, а Нахимович – не снимая… Они дружили с одной девочкой… И даже свадьбу сыграли в один день… И в браке были счастливы… А у Нахимовича еще и жена была… В общем, жизнь складывалась… Грех жаловаться… И никто не грешил… А Нахимович, как известно, был неверующий… Жизнь складывалась… Не хватало малого… Чего-то для души…

Сидели, думали… Сидоров пощипывал жену Нахимовича и отражался в пробегающих мимо детях… Золкин потягивал из кувшина херес… Нахимович дремал… В подъезде пропадали лампочки… Вчера отключили отопление… Дети росли… Старший был вылитый Сидоров… Средний еще в младенчестве любил херес… У младшего тоже было очень знакомое лицо… Но никто так и не смог припомнить, где его видел…

Шло время… Шел снег… По телевизору шли «Семнадцать мгновений весны»… Наконец, Нахимович предложил:

– Мы с детства вместе… Плечом к плечу… Бок о бок… Спина к спине… Как три мушкетера… Как три богатыря… Как три поросенка… Как три пальца… Готовы мы пронести нашу дружбу через годы? Поклянемся на крови!!!

Все поддержали и поклялись на крови Золкина… Клялись прожить в любви и согласии и умереть в один день… Жена Нахимовича воздержалась… С нее и не требовали…

– Давайте рыть могилу! – продолжил Нахимович. – Которой не было еще на свете… Чтоб люди приходили любоваться… Чтоб не могила, а академический театр!!! Чтоб произведение высокого искусства!!! Единогласно…

Нахимович знал как… Полгода он посещал курсы… Нашел уютное местечко… Раздобыл лопаты…

Первое время работа спорилась… С шутками-прибаутками погрузились с головой… Золкин и Сидоров копали, Нахимович руководил… По городу слухи пошли, мол, на окраине кладбища три самородка копают… И как копают!!! На века… Смело… Не признавая школ и канонов… По-своему, живо, ново, свежо… Пошел народ… Критики шумели поначалу, потом насторожились… Народ-то не обманешь… Очередь через все кладбище… На оградах сидят… По ночам костры жгут… Со всей страны приезжают посмотреть… Звонят из Америки: «И нам выкопайте…» Из Японии… Золкин, Сидоров и Нахимович роют… Шум смерти не помеха…

Но прошло время… А все новое, как известно, хорошо, пока не состарится… Кругом тоже понарыли… Нахимович уехал копать за границу… По слухам, успешно… Ездил по городам, делился опытом, книжку выпустил… Сидоров некоторое время еще копал вглубь… Потом – в сторону… В сторону жены Нахимовича… А потом и вовсе передумал умирать… Завел жену, детей… Нахимовича… А Золкин, помня клятву, все копал… Да и не было в его жизни больше ничего… Все отдал он этой работе… Руки только и могли, что лопату держать… И Золкин копал… А когда завыл на дне от одиночества, никто не протянул черенок и не вытянул на поверхность… Оставалось только копать… Все глубже и глубже… В сторону Бога…

Проба пера…

Если бы Чуковский писал трагедии, он бы написал: У меня не звонил телефон…

Проба пера…

Можно ли устроить маленькую частную войну? Так, чтоб никто не пострадал. Никто. Может, только я. Допустим. Я бы совершил массу подвигов, стал героем. Может даже погиб… Может даже несколько раз… Потом бы вышел на пенсию и ходил бы по школам в день моей победы (может, где-то в сентябре) и рассказывал школьникам об этой войне… И грудь в орденах, и вся жопа. В шрамах…

Проба пера…

– Значит, считаете себя абсолютно здоровым? – спросил доктор, и я засомневался… От чего-то вдруг запершило в горле…

А когда я не сомневался? Никогда… Не было такого… Я давно уже самостоятельно установил диагноз: у меня устойчивое ощущение неустойчивости бытия… И валерьянка не помогает…

Я сунул справку в карман… Сомнения прилагались к справке… Все веселее, есть о чем подумать… Спустился в метро, встал у кассы…

– Вы последний?

– Не уверен.

– Пьяный?

– Вряд ли…

Купил карточку на шестьдесят поездок… И засомневался… А надо ли теперь так много? Перечитал справку…

Свет в конце туннеля быстро приближался… Я сделал шаг назад, наступив кому-то на ногу, и пропустил поезд… Вмял себя в вагон… Ехал… Правильный голос в динамике объявил следующую станцию… Женщина позади меня спросила: «Выходите?» Я молча пропустил ее, отдавив кому-то ногу… Двери открылись, и я вышел вслед за ней…

Надо было все-таки спросить врача: а как он считает? Ему же лучше знать… Может, вернуться?..

Говорят, у улиток сердце в голове… Так это, наверное, хорошо? Наверное… Живут только мало… Метра полтора…

От метро считал шаги…

Так в задумчивости не заметил турник… Очнулся в больнице…

Диагноз: сотрясение мозга…

Или сотрясение сердца…?

Проба пера…

Она спала с другим. Она. А чувствую себя, как будто я с ним спал.

Проба пера…

Она была такая короткометражная… А он такой документальный, что не успел еще начаться, как Она уже закончилась… А он запутался где-то в прологе… Он даже не дошел до названия… Даже не обозначил жанр… А Она уже вышла на коду… Но на сеанс он все же попал… Правда, успел лишь на титры… И все боялся, что вот и они скоро закончатся… И все ерзал в кресле… И все смотрел, как облетают строчки… Он был такой документальный… Долгий… Длинный такой… Очень познавательный… Очень… Но долгий… Но познавательный… Такой серьезный… Такой не для всех… Интересный… Но не для всех… И не очень увлекательный… Даже очень не очень… Нудный такой… Долгий… И нудный… Документальный…

В него совсем никто смотреть не хотел…

А Она…

Она была такая…

Короткометражная…

Проба пера…

Сегодня весь вечер проторчал в окне… Ловил окурки… Попадались довольно крупные… Там, наверху, что-то праздновали… Мужчины выходили курить на кухню и, на мое счастье, ленились пользоваться пепельницей…

Один большой окурок пролетал от меня метрах в двух… Я пожадничал, потянулся и… Перевалился через подоконник… Сначала испугался… По инерции… Но уже на одиннадцатом подумал, что, может, это и к лучшему… Подлетая к десятому, я совсем успокоился и принял удобную позу… Путь неблизкий… На девятом нагнал роковой окурок… Спички задувало… Прикурил на восьмом у Алешки… Соседский пацан… Курит в форточку, когда родители уснут… На седьмом пришли сомнения… Но, видимо, они жили только на седьмом… Шестой проскочил с удивительным смирением… Только вспомнил, как на днях выбросил в окно булавку… На нее бы не приземлиться… Пятый встретил убежденным фаталистом… На четвертом – фикус… А на третьем… Дерзкое величие жизни… На третьем вдруг увидел ЕЕ… Она вытирала пыль…

Но я как раз куда-то спешил… Мы успели перекинуться парой фраз… Я сказал что-то вроде: «Я сейчас… Только слетаю до подъезда и обратно…» Она поставила чайник…

Три…

Два…

Один…

Ай!

Проба пера…

Только что сидели, говорили, смеялись, смотрели в глаза друг другу… Только что он сидел на окне, закинув одну ногу на подоконник… Только что облако влетело ему в левое ухо… Только что чайка вспорхнула с его темени… Только что…

Между ними прошел мужчина в клетчатой рубашке… Вот только что… Только на мгновение он заслонил его от ее внимательного взгляда…

На подоконнике уже никого не было… Она испугалась, подскочила к окну и перегнулась через карниз… Внизу, прямо под окном, воробьи растаскивали буханку хлеба… Прыгали, толпились вокруг серого мякиша, отрывали небольшие кусочки и взлетали высоко, садились на крышу, взлетали выше крыши, унося в животах теплый хлеб…

– Фу! Фу! – крикнула она воробьям. – Плюнь! Пошли! Пошли! Да что же это! Куда же ты опять!.. Когда ты в очередной раз вернешься – меня не будет… Слышишь?.. Ну как?.. Как теперь тебя собрать? Да что же это?.. Да на кой мне?!!! Сумасшедший!

И поправилась: – Сумасшедшая…

Проба пера…

Вечером я поселился у нее в ямочке над верхней губой, прямо под самым носом… Держался за тонкий светлый волосок обеими руками… Трясся в маршрутке, боролся с ветром и дождем, раз она чихнула, но я удержался… Прямо под самым ее носом. Я, хоть убей, хотел там остаться…

Она пришла домой, стала смывать косметику и смыла меня… Прямо из-под своего носика…

Проба пера…

В детстве мне все говорили: Не глотай жевательную резинку… А я глотал… Потому что она была вкусная… И потом мне хотелось довести процесс до логического конца… И в двенадцать лет мне вырезали аппендицит… Я пролежал в больнице два дня, а потом мне еще долго запрещали бегать, лазать по деревьям, прыгать по гаражам… Долго…

Потом мне все говорили: Всегда убирай за собой… И я убирал… Всегда… Мыл посуду, вытирал насухо… Комната моя блестела… Я разувался на пороге и приносил ботинки в руках… Мыл велосипед «Школьник» часами, с шампунем и порошком… Но вскоре снова попал в больницу… Сломал руку, упав с велосипеда… Пролежал весь июль, весь август проходил в гипсе, в сентябре пошел в школу… «Школьник» заржавел… Где же справедливость???

Теперь я уже взрослый… Кое-что понял, кое-чего лучше бы не понимал, над чем-то уже посмеялся… Вокруг все еще говорят… Мне твердят: Курить бы надо бросить – сердце… Или шепчут: Ну еще по одной, сегодня не грех… Или: Тебе нельзя нервничать… Или: Да пошли ты их всех к такой-то матери!!!…

А я уже не слушаю…

Все равно попаду в больницу…

Проба пера…

Она относилась бережно ко всему: к вещам, деньгам, к нему… Меньше всего – к себе… Ценила каждую мелочь…

Она сидела в кресле и распутывала гнездо свалявшихся ниток – котенок играл и набедокурил – придерживала тонкими пальцами, следила за переплетениями – куда ведет конец, что за петля – терпеливо, внимательно… Бережно наматывала уже освобожденную нить на катушку…

Он бы оторвал и выбросил – ерунда какая, подумаешь…

А она могла распутать… Ведь целое гнездо… Можно столько дыр зашить, столько поставить заплат…

Ведь целое гнездо…

Проба пера…

Но вернемся к ссоре… Она собрала свои вещи и уложила в большие клетчатые сумки, которые заняли почти всю комнату… И я впервые увидел заднюю стенку шкафа… Он оказался глубоким… Отчего я об этом думал?.. Она собрала вещи… В большие такие клетчатые сумки… Такие глубокие и клетчатые… И была ночь, и был день, и еще несколько суток… Мы спали обнявшись, а утром ходили по тропинкам, между сумок, на работу… И вечером непременно возвращались… Все…

Но вернемся к ссоре…

Проба пера…

Ушел в душ…

Играть в дождь…

Проба пера…

В детстве, помню, нечего было есть… Дома ни крошки… Все шкафы, все полки проверены… Все… Ну сидишь… Ну пойдешь, покуришь… Окурки в пепельнице ничтожно маленькие, и те кончаются… Выберешь… Даже среди самых маленьких есть те, что побольше… Берешь сразу по три в ладошку… Прикуриваешь и сразу обжигаешь губы… Опять сидишь… Пятнадцать минут… Двадцать… Щелк! Рождается надежда… Разум перед ней – ничто… Идешь, и все по новой: все ящики, все полки… И вроде дело… А ничего нету… Возвращаешься, садишься, смотришь в телевизор… Звук слушаешь из радиоприемника, настроенного на ту же частоту… И вновь вынашиваешь надежду… Двадцать минут… Щелк! И все по новой… И еще, и еще…

Теперь так и живешь… Нет ничего, знаешь… Щелк! Надежда… И вроде даже какая-то сумрачная цель… Не от ума, конечно… А нету ничего… И даже слова такого «нету» нету… А надежда есть… Вот и носишься ты с этой надеждой… А все равно ничего нету… И даже слова… А надежда есть… Так она еще, сука, говорят, умирает последней. Значит, и меня переживет?

Щелк!!!

Проба пера…

А спать так хочется, как вам всем и не снилось…

Проба пера…

В горшке с лимоном поселился миллион маленьких мошек, которые всячески отрицают факт моего существования и упорно меня не замечают… Наверное, потому что их миллион, а я всего лишь один…

Если бы меня было хотя бы два… А так… Пусть живут… Пока я в меньшинстве…

Проба пера…

Живешь так, живешь… Все у тебя хорошо, все вроде бы складывается… Вот уж и весна скоро… Еще бы чуть-чуть, и можно было сказать, что все просто замечательно… Ну, просто хорошо все… Все… То есть вообще… Хорошо… Такое бывает… И вдруг кто-то пишет: «Не грусти»… А ты и не грустил…

Раньше…

Теперь только…

Загрустил…

Проба пера…

Он танцевал четвертые сутки без остановки. В общежитии возмущались. Музыка не гремела, сам он не шумел. Но это было непривычно. Хотя бы потому что танцевал он в коридоре, и люди, которые плелись и шаркали, пугались его резких, широких движений. Его отгородили от окружающих старыми шнурками, связанными в одну пеструю ленту. После этого его как будто перестали замечать. Словно это были не шнурки, а толстая кирпичная стена. Вечерами собирались возле. Приносили стулья, приносили чай. Смотрели, сплетничали.

– На спор…

– Что?

– На спор, говорю, пляшет. Поспорил с кем-то на ящик пива. Пропляшу, говорит, неделю, дескать, без остановки. Половина уж прошла. Пропляшет, думаю…

– Да он не на спор. Вы этого слушайте, он вам еще чего наболтает… На рекорд он идет. В книгу эту, которая как пиво называется, хочет попасть… Премию получит – телевизор купит. Сейчас без телевизора никуда. Вон, у меня сломался… Теперь сюда хожу…