Спички

Предисловие к следующей книге

Библия с давних пор именуется «Книгой книг». А в первой ее части, в Ветхом завете существует нечто совершенно особенное, некое духовное сокровище – Псалтирь, собрание псалмов. В этих высочайших поэтических шедеврах содержатся и благодарения Создателю, и хвала Ему, тут и сердечное покаяние, и слезные мольбы, тут и пророчества, и назидания…

И в древние, и в христианские времена псалмы занимали в богослужении едва ли не первенствующее место. По свидетельству летописца, на славянский язык Псалтирь была переведена еще Святыми Кириллом и Мефодием и в последующие столетия стала любимейшей книгой русских людей. По ней учились читать, с ней не расставались в течение всей жизни… В монастырях псалмы пелись не только в богослужебные часы, но и во все прочее время, так как многие иноки знали Псалтирь наизусть.

Начиная с века восемнадцатого русские поэты стали перелагать псалмы на современный поэтический язык. Это продолжилось и в девятнадцатом, среди тех кто отдал дань Псалтири – Алексей Хомяков, Федор Глинка, Николай Языков…

Из поэтов XX века, когда интерес к переложениям Псалтири резко упал, можно отдать должное в полной мере, пожалуй, лишь Борису Садовскому да еще Сергею Аверинцеву, хотя перевод Аверинцева, строго говоря, поэтическим переложением не назовешь.

Отрадно сознавать, что в наше печальное и бездуховное время нашелся стихотворец, который решил последовать примеру старых русских поэтов и обратиться к псалмам. И при том Вячеслав Ладогин совершил своеобразный подвиг – он охватил все псалмы – числом 151!

Если представить себе русскую поэзию, как некое изящное здание, труд Ладогина можно сравнить с прекрасным архитектурным элементом, служащим украшением великолепному сооружению.

Я уже упомянул о том, что в течение долгих веков псалмы были неотъемлемой частью богослужения, т. е. большинство людей воспринимало их, что называется, с голоса. По этой причине решение Ладогина положить свои стихи на музыку и донести их не только до читателя, но и до слушателя – не только правомерно, но и необходимо. Я уверен, что талантливый стихотворец найдет путь к сердцам не чуждых религии и культуре людей.

Чашка

Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей

                                    …И не на чем стать.

Предисловие

Коробок Чудовской фабрики

– Дай покоя, Всеблагая!– Спи, мой свет, покой не про тебя.Дай же снов мне золотых, судьба,Дай, прожгу мечты, играя!– Спи, азарт не для тебя.– ЯПлох?– Нет, Славка, ты не плох… другой.– Я мечтал бы быть твоим слугой!…Ночь, ответь, от звёзд рябая!– Не печалься нищим детством,На, возьми вот, вместо кошелькаСерных спичекПол-здесь-коробка«Чудовских». Ступай. Не бедствуй.Ныл я? Нет.Я жил «по средствам».Что тут ныть, хоть спичками богат.Чиркнешь – чудно так они трещат,Звёзды. Ночь. Горжусь наследством.

Настя и ангел

От одиночества немой, что ни творишь… но мир твой тёмен.И спичкой чиркнешь, словно с кем заговоришь в вечернем доме,И зажигается свеча, и разломился луч о мебель,И – пробуждённый от внезапного луча – цветочный стебель.Свеча придумывает свет – живое слово, без жеманства,Луч – ярче пишет, чем поэт, стихи, без прозы, без шаманства.Пускай зовётся он Матвей, она… пускай зовётся Настя.Он – муж, отчасти муравей, она дрожит на крыльях счастьяНад жизнью точно над прудом, и ах! – отказывает разум.Язык не ведает о том, что сетчатым поймала глазомСтрекозка Настя… Как-то раз она взяла – и в Крым умчалась,А он лелеял день и час, жизнь студена́ ему казалась.Она звонит подружке – ждёт в субботу… пошучу с Матюшей,Представь, я в пятницу вернусь, вот удивится-то, послушай!Идея вызвала восторг, вернулась утром ранним Настя,И стол был к вечеру готов… на улице октябрь, ненастье,На кухне свечи… муж идёт, стрекозка прячется за дверку,Вот ключ в замке, скрип двери, вот явились свечи человеку.Выходит Настя, как на бал, смеясь, становится с ним рядом…Оторопев, Матвей стоял минуту-две с недвижным взглядом.Вдруг – поясной поклон творит он, не здоровается с нею, —Как ты прекрасен, – говорит, – мой ангел, глядя, пламенею!Прошло мгновение, два, три, Матвей подругу обнимая, —Настюша, здравствуй, – говорит, – к нам ангел в гости был, родная.

Коробок I

Жар-Птица

Снег

Снег… фонари висят в снегу, нарядны,Прекрасные снежинки ненаглядны,Разнообразны, колки, кружевны —Всё – от коклюшек вороты брабантскихС картин, особо же с – флама…испанских.Мы ждём снегов… не так же, как весны…Снег, снег мы ждём, ждал мытарь так – прощенья,Ребёнка – мать, обжора – угощенья.…В Одессе, Петербурге и в Москве,В Нью-Йорке… Гриша, правда ль? Ждёшь? Вестимо!Частицы вышины – в ладонь, и мимо.Сверкают светом, пропускают свет.Не как весны… смелее жду, и проще,Как – коммунизма! – снег везде – всеобщий —Не лист, не почка, и не человек.Он, снег, любим был девушкой одною,И зря она не ладила со мною,Я, как она, влюблён в зиму навек.И снег люблю, ты тоже, слышу, тоже,Услышав чужестранный шорох: «Боже»! —Воскликнет Катя, как дитя, – «Зима»!А дети из Коннектикута: «Винтер»!…Пойдём на двор, не позабудь про свитер —Там снегопад, фонарь, там – синема.Сквозь снег рябит Гудзон – водою невской.Айда в кинотеатр на Чернышевской —В «Спартак»: у них сеанс вечерний – Снег!Спартак сгорел. Сеанс – не отменяют!Экран волшебный нас объединяет,И океан, как третий человек.И вовсе не изгои мы с тобою,Скулящие у разного прибоя,Едва слышна команда «Снегопад»,Нам небо, теша грозную натуру,Качнёт крылом, посыплет десантуру,Снег. Парашюты-души нам летятСпасать – и их число неимоверно.Они не «вероятно» мне, «наверное»,Несут победу в тонких кружевах.Всеобщему крещенью снегом рады,Мы ждём его, как мытарь ждёт пощады.Степь дремлет – со звездою в головах.……………………………………………………………………………………Ты скажешь: «Слава, лишь октябрь, нескороЕщё получит лакомство обжора,И на столе пока пустой прибор».А я отвечу: «Друг, не будь зануда!Я верую в излюбленное чудо,В наш снежный невесомый разговор».

Зимний букварь

Букварь пронизывает холод,Дыханья пар от букв идёт.У «Р» вверху кружок проколот,Не жабра, не ноздря, не рот,Но дырка… чувствуешь, как дышит,Как пора кожи букваря,Он – лёд живой. Всё говоря,Про всё молча, слова колышет,Сухи камышные словаНа азбуки краю – морозном.Как холод жгуч в размахе грозном,Уже не чувствует трава,И «Я бывала зелена», —Жаль, жаль… не шелестит она.

Дуб и жук

Теперь вам расскажу, как въехал головойВ дуб – с треском – вековойПожарный жук.Мундир, об острый порван сук,Теперь стал тряпка.Прочь откатилась форменная шапка.Но вот, очнулся Жук-Пожарник, чуть живой,Увидел ветку над собой,И с бодуна ли,Жары вина ли,Глядит, на ветке доллары растут.Верней всего, удар мозгов причиной тут,Тут жук подпрыгнул,Да китель застегнул,Жук спинку выгнул,Да встал на караул.

«Вас, дуб, я за беспечность оштрафую», —Жук начал речь, жучиную такую, —Стыд! Рынды нет… должна висеть на ветке,Срам! Не ПРОКЛАДЕНО в округе трубС водой! Дуб – сразу станете вы – труп,Когда придут,И сядут тутШашлыкоеды и шашлыкоедки.В честь этого прошу мне отслюнитьПол-зелени, чтоб лапку, ЗНАЧ’Т, позеленитьТут ворон с дуба говорит: «Окстись, пьянчуга,Здесь толпы недоумков видел я,Две сотни лет назад здесь хрюкала свиньяВ корнях, мы с ней не поняли друг друга,Свинья была проста, искала желудей,Чудна мне узость свинских интересов,Но средь жуков, зверья, меж рыб, и меж людей,Как ты, тупых я не встречал балбесов,Ещё никто не назюзюкался столь круто,Чтоб для него на дубе выросла валюта».Тут жук продрал глаза, и листья увидал,Которые за деньги принимал,И улетел, не вымолвив ни звука(Спешил подать отчётДвум дятлам нефтяным, что друг стучат на другаКак он, жучок, борьбу с коррупцией ведёт).А в этот мигВ лесу две сойки жарили шашлык.………………………………………………………………………………Жук улетает,Русь вся пылает.Огнём тут вспыхнула и шапка на жуке-Красавчи-ке, Пожарни-чке.Несложная мораль видна мне лично тутСквозь наши дым да пламя:Деревья листьями шумят, а не деньгами,Увы – горят – раз – взяток не дают,Отчизна спит, вертяся с боку набок.В дыму – два – дятла нефтяных – без шапок.

«Отпусти, роди, гора, мать-красавица…»

Отпусти, роди, гора, мать-красавица,Нету силушки, задохся я в кратере.Человек бежит туда, где спасаются,Это бегство – от отца и от матери.Человек бежит туда рыжей лавою,Где его остудит море горючее.Мать-гора, ты прозвала меня Славою,А могла Тимошей, вышло по случаю.Выше нынешних панов ибн товарищей,(Им гулять вольно по скользкому погребу)Отворил бы дверь мне, ветер мерцающий,Жарким клубом погулял бы я по небу,Со звездою, точно сын её, спелся быЯ, прозрачным молоком напоён её.Вся-то Русь, дву(дятло)главая Персия —Для звезды – в ручьях и лужах – зелёная,Или красная поляна, с застывшеюМагмой, ставшею для ветра игрушками,Где-то там гора, меня отпустившая,…За года торговля в рощах с кукушками:«Ты ещё ку-ку добавь, ты не жмись-давай,А не хочешь, поджидай покупателя»…А кукушечка: «Живи уж, неистовый»…Только всё это – до лавы, до кратера,До горы и до звезды с пуповиною,И до обморока млечного, звездного.Кабы ведать, что живя, весь остыну я,В неземного превращусь, в несерьёзного.

Коробок II

Отечество нам Царс – три слога – ло…

Пьющему собрату

Знаешь: «Гордость, хоть плачь, – не в спирту же – топить…Так что, – «полно Прыщом быть, с кашлем – горькую пить».«Ты-то… сам-то… кто»? – хмыкнешь, – «что ж… стоик»?«Я-то?.. Вряд ли… вот, только – на жалость давить – на РусиСтоит разве»? – сердечного Бога спроси,Как Бог скажет: «Хнычь пьяно»? – … Или же, – «не стоит»?!Скажет: «Гордость, хоть плачь, – не в спирту же – топить…Скажет, – «полно Прыщом быть, с кашлем – горькую пить».Разве ж – горлом хрипя-в-перемать, доползатьЗлой свиньёю, обрюзгшей, до ватерклозета? —Разве – дохать истошно – забота поэта?Или ж – с кофеем валокордины глотать…Дурь, товарищ. Дурь – зряшно – за гонор держаться.Хва! Брось, лучше! Плюнуть – тонка аль кишка? —Пусть всем горе!.. Да стоит ли – столь упиватьсяМягкой, скользкой, да пьяною, – судьбой слизняка?Что? Не гадко ль – всей печенью кашлять натужноПлюс – молясь (через слёзы): «Спасительный спирт»… —Может, спишь, так проснулся б – друг ситный, твой – стыд?Шепчешь: «Боже, уже и не нужно»! —Брось-ка, знаешь ли, брось-ка-брось пить.Гордость, батенька, не утопить.

Званский вепрь

Под выступ Дымненский пришли в 42-м —В окрестности деревни Званки,Где крепко сел фашист на берегу крутом:Рискни ж ты, двинь по склону танки…Слюной заклеил козью ногу из махрыСержант Сан Маркыч Сухоруков.В берёзках светлые Денискины вихрыУвидел, хмыкнул. Море слуховОн слышал про юнца: де ссохлась по немуДочь сторожа кладбищенского Ксения,И Танька, медсестра, хотела про лямурДать отроку урок на сене,Да из сарая шкет умчался, как стрела —Смешно. Сан Маркыч сплюнул громко.Мальчишка вынырнул как раз из-за ствола —Орлом… без складки – гимнастёрка!Робеет: «Разрешите мне, товарщсержант…Пойти, что ль, подстрелить дичины,Тут где-то кабаны, во взводе говорят».– Так – кабаны там?.. не дивчины?Идите, рядовой. – И вмиг боец исчез.Сержант пробормотал: «Мальчишка…Эх, каб я до войны на Людку чаще лез,Так был бы сын, а вышло вишь как».В обед сварили щец. Вдруг Танька, медсестра,Бежит из лесу, спотыкаясь:«Убили Деньку»! – «Кто?» – «Кабан» – «С ума сошла»? —– «Крест истинный: задрал мерзавец,Страх! Пол-лица сгрыз вепрь»… Защёлкнувши ремень,И вскинув на плечо оружье,Сан Маркыч двинул в лес в пилотке набекрень,Сказав бойцам: «Всё сам. Не нужно».И схоронил сержант бойца у двух берёз,И полукругом здесь же прямо,Лопатой, не спеша, без мата и без слёзНа зверя вырыл за ночь яму,И на второй уж день поймался в яму вепрь,Пришедший закусить солдатом.«Привет», – сказал сержант в пилотке набекрень,Пощёлкивая автоматом,И вдруг задумался Сан Маркыч. Сев на пень —Лицо в ладони, молчаливый…И страшно застонал, да так, что в темнотеВсю вздыбил вепрь на холке гриву.И тихо вепрю вдруг Сан Маркыч: «Что творишь?Ты ж, свинтус, что творишь, засранка…Как матери бойца писать, не объяснишь? —Смерть – не под гусеницей танка,Смерть под свиньёй, свинья! Не хрюкай. Цыц.Не мог удрать. Убил ребёнка.Мы ж земляки с тобой. Кругом нас душит фриц.А ты… ты жрёшь своих, свиная ты тушёнка.Я, кстати, гру́зинский, на фабрике трубил,И делал спички (между строчек),А помнишь, как голы Копчёный Колька бил:В девятку, в крестик, в уголочек.Ты знаешь Гру́зино? Тут восемнадцать вёрст,Считай, со Званкой вовсе рядом,Кого ж ты, гадкий хряк, спровадил на погост?Грызть надо рожи – фрицам, гадам.Меня сюда возил учитель сельский аж,Рассказывал: здесь жил Державин,Татарский, вроде сын, а дух имел он наш!А ты, что, свинтус, за татарин?Не зыркай на меня из ямы, порося!Не зыркай на меня из ямы!Здесь жил Державин! Сам тут, сам ты родился!Что напишу в письме для мамы?!Я выучил стихи: «…засохнет бор, и сад,Не воспомянется нигде и имя Званки;Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд,И разве дым сверкнет с землянки».Державин сочинил, и вот пришёл фашистНа новгородчину, на Русь родную.Ах ты, кабан, увидь картину, оглянись,Башку повороти свиную!Пошёл отсюда вон! И чтоб ты мне – воздалВдесятеро за кровь Дениса,Долг за тобою, вепрь» (мой вепрь тут будто внял,И присмирел, и подчинился),И, вызволен, Сан Маркыч в ночь подался, вплавьЗа Волхов, в Званку, где Державин:Всё путалось в глазах: фронт, детство, сны и явь,Взял фрица в плен и… обезглавил.Там замер мой сержант, где почву вымыл дождь,И вдруг нагнулся деловито,И поднял из песка старинный чей-то ножТак бережно, как меч Давида.И всё. Потом пошли под Дымненским бои,Средь ста смертей одна забылась,Лишь медсестра цветы в Денисовой кровиХранила в книге, не ленилась,Да фрицы опасались, что в лесахЕсть кто-то (русский, вероятно),Кто резал их, и рвал при том на клочья, какЗверь. Было так десятикратно.…В том ноябре, когда косил нас пулемётПри переправе через реку,Когда, устав толпу возить, Харон орёт:«Где снисхожденье к человеку?!»Тот пулемётчик, фриц, что видел пред собойКуски разорванного мяса,Гашетку бросил вдруг. Фриц? Сволочь? Что с тобой?Откуда страшная гримаса?Солдат сошёл с ума, почудилось ему,Что мчится вместе с мертвецамиВепрь Званский мой… вся шерсть в пороховом дыму,С окровавленными клыками.