антиЗОЛУШКА Вся правда о любви и принцах

Пролог

Надо еще в последней комнате прибрать, и можно будет сваливать домой. Я распахнула дверь, щелкнула выключателем – ярко вспыхнула гигантская люстра в форме купидона. И в этот момент я с горечью поняла, что быстрой уборка не будет.

Моему взоры предстала скрючившаяся на кресле одна из длинноногих красавиц. Она еще не оделась, видать скинула с себя дизайнерские шмотки после показа, и натянула первую попавшуюся майку.

Вот ведь, ядреная селедка.

Со злости я громыхнула ведром, даже воду расплескала.

— Чего тут делаешь? Брысь на танцы, в клуб или куда вы там бегаете?! – рявкнула я.

И кинулась собирать разбросанные повсюду колготки, трусики, юбки, майки и прочие предметы гардероба. Попутно подбирая еще флакончики с духами, помаду и палетки с тенями.

Все еще надеялась, что красавица вытрет сопли и сама свалит отсюда. Будет искать утешения где-то в другом месте.

Я уже больше года работаю в доме высокой моды Василия Сарделькина. Сбежала из школы, где двадцать лет проработала учителем. Погналась за более легким заработком и спокойствием. Заработок получила, а вот спокойствие...

Вначале мне казалось, что моей задачей является наведение чистоты. Махала себе тряпками и горя не знала, любовалась на дорогие шмотки, на красивых людей... А потом сдуру кинулась утешать одну из рыдающих моделей, которую бросил кавалер.

Мои утешения ей понравились, нового кавалера она нашла себе через пару дней. И рассказала подружкам о моем умении выслушивать и утешать.

А дальше понеслось...

Я решала проблему за проблемой, валявшиеся на хрупкие плечики голодных моделей, чьи мозги страдали от недостатка глюкозы и сами не могли справиться с жизненными трудностями. То их бросили, то подруга подставила, то стилист тупой попался, то волосы сожгла... Приходилось утешать, давать советы. Сарделькин даже приплачивать мне немного начал за то, что я моделей в боевом тонусе держу.

Эта рыдающая красавица уходить не собиралась, явно рассчитывала получить мой совет. Посмотрела на меня жалобно, носом шмыгнула.

Я вздохнула.

— Чего случилось?

— Он меня бросил. — Модель с телом как у богини размазывала слезы и тушь по ангельски прекрасному лицу. — На мисс Созвездие поменял. Козел.

Я похлопала глазами, пытаясь сообразить какой Козел с какой мисс Созвездие.

Постепенно вспомнила про конкурс красоты от парфюмерной, или косметической, или еще от какой-то фирмы. Они выбирали девушку, которая будет «лицом» фирмы. Значит они все же выбрали себе «лицо», и это «лицо» увела кавалера у рыдающей красавицы.

Фух!

— Эх, продолжай! — велела я, отставив ведро со шваброй в сторону. Надежды побыстрей свалить домой растаяли. Впрочем, все равно меня никто не ждет, только телевизор и сериалы.

Модель всхлипнула, подтянула сползшие с плеч бретельки и выдавила сквозь слёзы:

— Он… он говорил, что я — его муза. Что я — единственная. А теперь ходит по инстаграму с этой… этой блестящей куклой! Она даже не умеет толком говорить! Только улыбается, как робот!

Я присела на край кресла рядом, вытащила из кармана фартука пачку бумажных платочков (всегда с собой — после десяти лет в школе знаешь: слёзы приходят внезапно) и протянула ей.

— А ты ему сказала, что он козёл?

— Сказала! — фыркнула она. — Он ответил: «Ты слишком эмоциональная. Мне нужно что-то стабильное».

— О, святая простота! — закатила я глаза. — Стабильное? Он думает, что с новой девицей у него что-то стабильное будет. Да у неё, наверное, брови на клей посажены, чтобы не шевелились от эмоций!

Модель хихикнула сквозь слёзы. Хороший знак, утешение идет на пользу.

— Слушай, — сказала я, — а ты помнишь сказку про Золушку?

Она нахмурилась, припоминая.

— Ну… ту, где девочку мачеха заставляла полы мыть?

— Вот-вот! — кивнула я. — Её все обижали. Сёстры рвали платья, мачеха запрещала из дома выходить, даже на бал не пустили. А она всё равно не сломалась. Мыла полы, но не перестала верить, что достойна большего.

— Ну и что? — вздохнула модель. — У неё же фея была. Волшебная.

— Фея — это метафора, детка, — усмехнулась я. — На самом деле у Золушки было две вещи: чистое сердце и упорство. Она не стала злой, даже когда её унижали. Она жила своей жизнью, даже в пыли, верила в свое будущее счастье. А принц сам пришёл к ней — потому что увидел, какая она эмоциональная.

Модель замолчала. Потом тихо спросила:

— А если я уже не верю, что достойна?

— Тогда начни с малого, — сказала я. — Встань. Умойся. Накрасься так, как тебе хочется. И иди туда, где тебе хорошо. Найди себя настоящую. И ты получишь своего принца.

Она посмотрела на меня — и вдруг улыбнулась.

— Ты… как моя фея, только с тряпкой и ведром.

— Ещё и с варикозом, — буркнула я, поднимаясь. — Но зато без иллюзий.

Она встала, поправила волосы, и вдруг обняла меня.

— Спасибо, тётя…

— Алина, — поправила я. — И не «тётя». Я — Алина. Уборщица, философ и временный психотерапевт.

Модель задумалась, попыталась нахмуриться, но обколотый ботоксом лоб не желал складываться в морщинки.

— А почему у Золушки именно туфельку потеряла? Почему не серьги, не перчатки?

Я усмехнулась, поднимая с пола последний предмет — маленькую, странную туфельку из прозрачного хрусталя, спрятавшуюся под кучей блестящих трусиков. Не знаю, откуда она тут взялась, не помню, чтобы видела ее в коллекции Сарделькина.

— Потому что туфля — это путь, — сказала я, вертя её в руках. — Ты можешь потерять платье, корону, даже имя накладные ресницы… но если у тебя есть туфля — ты можешь идти. А идущий всегда найдет дверь.

Люстра над нами тихо щелкнула, как будто кто-то включил выключатель. Я даже не обратила внимания — Сарделькин экономил на электрике, зато тратил миллионы на ткани, которые «дышат душой».

— Ладно, хватит философии, — сказала я, пряча туфельку в карман фартука. — Иди, пока я не начала требовать оплату в шоколадках.

Модель направилась к двери.

И снова — щёлк. Я посмотрела вверх.

Люстра дрогнула.

— Да ладно тебе, — пробормотала я. — Не хватало ещё, чтобы ты рухнула на мою бедную голову. У меня и так гипертония с гастритом, а тут ещё и черепно-мозговая…

Раздался глухой скрежет, пронзительный визг модели.

Я дернулась, но было поздно.

Цепь лопнула.

Гигантская люстра рухнула вниз.

Я не успела даже закричать. Последнее, что увидела —купидон, протягивающий мне руку… как будто хотел поймать.

И наступила тьма.

Еще пролог

Я попала в какое-то странное пространство.

Булькала где-то между мирами — и почему-то с совершенным спокойствием осознавала это. Наверное, после двадцати лет в школе и года в доме Сарделькина у меня выработался иммунитет к абсурду.

Вокруг не было ни пола, ни потолка — только мягкий, переливающийся туман. За которым от меня прятались бесконечные миры. Откуда-то я это знала. Знала, что смогу попасть куда угодно отсюда.

И тут из моего кармана выплыла туфелька, та самая – хрустальная, она полетела сквозь туман, раздвигая его.

В образовавшемся окошке я увидела мир, будто сошедший с обложки старинной сказки: каменные дома с черепичными крышами, узкие улочки, дым из труб, пахнущий яблоками и дровами, и поместье на холме — с башенками, розовыми кустами и высокими окнами.

За одним из окон стояла девушка в пышном старинном платье. С растрепанными волосами и красными от слез глазами.

— За что он так со мной? Почему? Он же любит меня. Он мне клялся...

Опять ревущая на мою голову!

Да, что же такое-то?! То школьники мозги выносили, то модели, а теперь еще какие-то непонятные девицы из иного мира!

Надо сваливать отсюда, пока не поздно.

Я уже хотела как-то переключиться на какой-нибудь другой мир. Увидеть что-то новое, без несчастных и плачущих. Но насторожилась...

В комнату к ревущей вошла другая девушка, тоже милая, тоже блондинка, только в очень скромном платье. Волосы у нее аккуратно собраны в пучок, на голове скромненький чепец. Служанка что ли?

Взгляд у нее был такой кроткий, такой смиренный – как у оболтусов перед кабинетом директора, которые отлично знали, что сейчас надо держать маску приличия. А гадости будут сделаны своим чередом.

В руках вошедшая держала фарфоровую чашку, от которой шел легкий пар.

— Алиана, сестрица моя мила, выпей, — прошептала она чуть хрипловато, будто только что плакала сама.

— Почему же он так поступил? Почему он уехал? — обратилась Алиана к вошедшей девушке.

— Он недостоин тебя, — мягко сказала та. — Он слишком грубый и неотесанный. А ты сестрица, лучше всех на свете.

— Но я же... Мы же...

— Не бойся, матушка ничего не знает о ваших встречах. Я не сказала ничего.

Алиана заплакала еще сильней.

На лице ее сестрицы появилась гримаса отвращения, которая быстро исчезла.

— Это отвар из лаванды и мелиссы, — она протянула чашку. — Поможет уснуть. Ты так устала, бедная моя. Тебе нужен отдых. Обещаю, завтра все будет иначе. Совсем иначе.

Алиана подняла на неё заплаканные глаза. Доверчиво. Слабо улыбнулась.

— Спасибо, Золушка…

Ничего себе, это меня куда закинуло.

Алиана выпила...

Чашка выпала из её хрупких пальцев.

Она закатила глаза, руки судорожно сжались — и тело обмякло, как тряпичная кукла.

Золушка подхватила её, уложила на кровать, поправила одеяло — с такой нежностью, будто укладывала ребёнка.

— Вот ты и уснула, милая сестрица. Твой женишок уехал далеко, в другое королевство. Я помогла ему уехать. Сказала, что ты бросила его. Мне не нужен лишний свидетель.

Ничего себе тут совсем не такая Золушка. Это монстр какой-то.

— Спи вечным сном. Завтра все будет совсем по-другому. Без тебя в этом мире, все будет намного лучше.

Она погасила свечу и вышла, тихо прикрыв дверь.

В комнате стало темно.

Только луна осветила бледное лицо девушки на постели — и последнюю слезу, катящуюся по щеке.

Я замерла в тумане.

Сердце колотилось, как будто я сама была там, в той комнате.

Золушка с криминальными наклонностями.

Ничего себе, ну и мирок я увидела.

«Ты — единственная, кто может всё исправить», послышался чей-то голос где-то у меня в голове.

И тут я почувствовала пинок судьбы.

В буквальном смысле этого слово, чья-то невидимая, но вполне ощутимая нога, отвесила мне приличный такой пинок в мягкую заднюю часть тела.

Последнее, что я успела подумать, прежде чем туман сомкнулся за моей спиной, — это что невидимая нога судьбы явно носит армейские ботинки. И, похоже, не в первый раз кого-то пинает в другую реальность.

Я полетела вперед.

Полёт был коротким, но насыщенным: мелькнули крыши, розовые кусты, открытое окно… и столкновение.

Не с полом. Не с кроватью.

А с телом.

Точнее — в тело.

Ну за что?!

Глава 1

Очнулась я от холода.

И вовсе не от кондиционера в доме высокой моды Сарделькина.

Я лежала в огромной спальне с высокими потолками, бархатными шторами и зеркалами в позолоченных рамах. В углу — сундук с вырезанными лилиями. На кровати — шелковое покрывало.

В окно солнышко светит.

И тишина.

Полная.

Я села, ощупала голову — ни шишки, ни крови. Только… странное ощущение, будто я не в своём теле.

Ну, разумеется, не в своем меня же в этот красивый домик закинуло. Интересно только, в чье тело я попала, в освободившееся Алианы, или каким-то капризом судьбы меня в Золушку влететь угораздило.

Комнату не признать — та ли это самая, что я видела из тумана, или другая. Ночью-то всё темно было, да и я тогда больше на убийство смотрела, чем на интерьер.

Ладно, надо всего-навсего сделать несколько шагов до ближайшего зеркала.

Я откинула одеяло и с изумлением уставилась на собственные ноги... или не совсем собственные, а ноги моего нового тела. Они были стройные, красивые, без целлюлита и без варикоза.

Ну хоть какие-то бонусы я получила.

И тут дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина в черном платье с серебряной вышивкой. Её глаза были красными от слёз.

— Алиана! — выдохнула она, бросаясь ко мне. — Ты жива! Боги милостивы!

Ага, я — Алиана. Это хорошо!

Женщина кинулась обнимать меня. Наверное, это та самая мачеха, которая должна быть очень злой. Только она злой не выглядела, обнимала и тискала меня, говорила как перепугалась.

— Милая матушка, все хорошо, — пробормотала я. И осеклась, не знаю я как эта Алиана со своей матерью разговаривать должна, и какие у них отношения были.

Но вроде моя фраза в тему пришлась, женщина в черном продолжила обнимать и радостно рыдать.

— Жива я и здорова, — ляпнула я.

— Золушка сказала, что заглянула к тебе в комнату, чтобы букет свежих цветов поставить и доброго утра пожелать, а ты бездыханная лежишь, — сказала женщина, чье имя я пока еще не знала.

— Ээээ, да, вроде, дышу.

В этот момент в комнату вошла милая сестрица Золушка в скромном сером платье, с кроткой улыбкой и глазами, полными… чего-то холодного. У нее на лице отразилось непомерное изумление, когда она увидела меня живую.

Она оступилась. На смену удивлению пришла ярость.

Впрочем, она виртуозно тут же трансформировала ее в радостную скромную улыбку.

— Слава небесам, — прошептала она, прижимая ладонь к груди. — Я так молилась за тебя, сестрёнка... Ты в обморок упала, а я так перепугалась. И маменьку нашу любезную перепугала.

Я посмотрела на нее. Значит вот как, сестру отравила, мать напугала, а сейчас пытаешься прикрыться типа обмороком. Интересный крендель.

Но ничего, у меня достаточно опыта, чтобы тебя на чистую воду вывести.

— Да, основательно грохнулась, — заявила я и деловито потерла макушку. — Ничего не помню, что случилось.

Я заметила, что Золушка облегченно выдохнула. Пусть поверит в мою амнезию, так будет легче до истины докопаться. Если сейчас накинусь на нее с обвинениями, она выкрутится сможет, да и я не сумею толком разобраться что тут происходит.

—Золушка, ты же вначале сказала, что застала сестрицу бездыханную. А теперь про обморок говоришь, — сверкнула глазами и мать, и мачеха. — Что-то я совсем ничего не понимаю.

Золушка смиренно опустила глазки. Знакомый прием, так мои двоечники всегда делали, когда им требовалось время какое-то оправдание придумать.

Завралась милая сестрица. Была у тебя готова стройная красивая история, рассчитанная на одну только матушку, а теперь приходится срочно все корректировать с учетом того, что жертва выжила.

— Матушка, прости меня, я не хотела тебя пугать и не сказала тебе ничего, — пропела Золушка, и даже слезу из глаза выдавила. — Вчера вечером, я к сестрице заглянула, спросила не надо ли что-то ей из вещей постирать или заштопать. А сестрица в обморок упала.

— Вчера? — уточнила женщина, моя мать.

— Вчера, милая матушка. Милая сестрица Алиана, помнишь ли ты свой обморок? — продолжила Золушка.

Вот ведь зараза загребущая. Все у нее миленькие, а сама пытается выведать, что жертва помнит. Ладно, поиграем в твою игру.

— Помню, как ты мне помогала, сестрица, — сказала я. — Ты меня спать уложила, одеяльце мне поправила. Больше не помню ничего.

Золушка еще чуть выдохнула. Ей вполне даже нравилась отсутствие памяти, так и злодеяние безнаказанным останется, и дальше можно будет пакости творить.

Эх, милая, чувствуй себя пока в безопасности.

— А утром, когда я к сестрице зашла, мне показалось, что она не дышит. Надо же, какая я глупая. Весь дом переполошила. Простите меня.

Она смиренно опустила голову.

Если честно, хотелось дать ей по шее, которую она так удачно подставила. Но еще не время, пока еще неизвестно, что именно милая сестрица задумала.

— Я не сержусь на тебя, — сказала моя мать, ее мачеха и протянула руку для поцелуя.

— Как можно сердиться на свою сестрицу, — закивала я.

Глава 2

— Пойдемте завтракать, — предложила мать, беря меня под руку. — Ты ведь голодна, моя бедняжка?

— Как волк, — честно призналась я. — После обморока аппетит разыгрывается. Натрескаться хочу от пуза.

Мать с сочувствием на меня посмотрела и приложила руку ко лбу, пытаясь определить нет ли жара у любимого дитятки. А я поняла, что наверное, надо быть все-таки поосторожней с выражениями. А то я и у любимых школьников всяких словечек за двадцать лет нахваталась, и у моделей много чего подцепила из жаргонизмов.

— Все-таки обморок сказался на тебе, милая, — покачала головой мать. — Ты странная стала.

— Угу! Спасибо сестрице Золушке! — брякнула я, и подумав, что эта фраза могла звучать слишком саркастически, добавила. — Ее забота чрезмерная меня быстро на ноги поставила.

Блин, опять саркастично вышло.

Но никого это не смутило.

Золушка лучезарно улыбнулась и скромно опустила голову. Всем своим видом показывая, что готова помогать до бесконечности этому дому и остальной планете.

Вот ведь, ядреная селедка.

— Пойдемте, дочки!

Мы вышли в коридор, я едва успела накинуть халат на ночнушку и бросить взгляд в зеркало. Стройное тело, упругая грудь, подтянутая филейная часть. Лицо миленькое, детально потом поразглядываю. Вроде, с внешностью полный порядок.

Мать чинно с достоинством пошла по коридору, я за ней. Золушка шла позади, напевая что-то тихое и тягучее, про какие-то цветочки, одуванчики с ромашками и свет солнышка.

— Милая сестрица, милая матушка, не мешает ли вам мое пение? — невинно поинтересовалась она. — Я хочу свою вину утреннюю загладить, что напугала вас, и притянуть своей песней хорошее настроение.

Я поняла две вещи. При слове «милая» у меня скоро начнется рвотный рефлекс, и пение мне не просто мешало, а откровенно бесило. Это же завывание плакальщиц какое-то. Или в этом мире все так поют, или сестрица нарочно нашу психику травмирует.

— Лучше бы твое пение помогло женихов вам притянуть, — сказала мать. — Вон две девки на выданье. А свататься никто не спешит.

Золушка постно потупила взгляд и побледнела.

Ага! Надо будет с этим разобраться. У нее уже есть женишок, или же у Алианы был. Что-то с этим нечисто.

— Не хочу никакого жениха, мне лучше всего с вами жить, матушка. Заботиться о вас, полы мыть, на золе спать, — проворковала сестрица, быстро восстановив маску невинности.

— Онкологи не рекомендуют, — хмыкнула я. — Чревато развитием новообразования.

— Опять жар начался, — вздохнула мать.

Столовая оказалась просторной, светлой с высокими окнами, куда беспрепятственно проникали солнечные лучи. Мебель хорошая, но потрепанная. Серебро потускнело. На стене — портрет мужчины в богатом камзоле, с теплым взглядом и руками, испачканными, как у ремесленника.

— Это отец? — спросила я, кивнув на портрет.

Мать замерла.

— Память-то тю-тю... в смысле, после обморока плохо все помню, — поправилась я. — Надеюсь, вы мне поможете все припомнить.

— С радостью помогу, милая сестрица, — пообещала Золушка.

В очередной раз захотелось ее придушить.

— Нет, дочь моя. Это не твой отец. Это Гаспар. Отец Золушки, мой второй супруг.

— А где он теперь? — спросила я.

— Ушёл слишком рано, — тихо сказала она. — Ты была пятилетней крошкой, когда мы с ним обвенчались и переехали в его дом. Я сразу полюбила и его, и его дочку Золушку, твою ровесницу. Боги забрали его через год после свадьбы со мной.

— Вот как, — пробормотала я.

— Он был слишком несдержан во всем. Много ел, много пил, много выражался, — мать вздохнула. — Хороший был человек. Хорошо разбирался в коммерции.

Ага, с этим я согласна, когда человек разбирается в коммерции, то он сразу становится хорошим. Похоже, что мать вышла за него не совсем по любви.

Золушка поставила на стол тарелку с хлебом и мягко вставила:

— Он так мечтал, чтобы мы жили дружно, как одна семья. Поэтому я и стараюсь… чтобы его память была светлой.

— Садись же, Золушка, — сказала мать. — Ты же тоже голодная.

— О, нет, матушка, — Золушка покачала головой, поправляя чепец. — Я уже поела. На кухне сухариками перекусила. Мне и этого хватит. Не хочу вас объедать. А вам нужно восстановить силы после переполоха. Я всё приготовила: яйца, хлеб, мёд… и чай из трав, что вы любите.

Она налила матери чашку. Потом — мне.

Я незаметно понюхала.

— Ты сама готовила все это? — спросила я. Понимая, если хозяйничала Золушка, есть ничего не стоит. Яда у нее должно быть на всех с лихвой хватит.

— Это наша кухарка готовит, — сказала мать. — Золушка из кротости своей вечно ей помогает.

— Ах, матушка, я так хочу быть всем полезной. Так хочу помогать вам во всем. Ваше счастье...

Договорить она не успела. К счастью, честное слово, я больше не могла сдерживаться, глядя на ее лицемерие. Наваляла бы ей как следует.

Зазвучали трубы.

Мы бросились к окну, я заметила всадника в оранжевой ливрее, с горном в руках.

— Глашатай, — пробормотала матушка.

— Слушайте-слушайте! — вскричал он. — И не говорите, что не слышали. Король наш, да светит над ним солнце. Задумал женить своего сына принца Валериана и по этому случаю объявляет бал, куда приглашают всех незамужних девушек королевства.

Глава 3

Снова зазвучали трубы — громкие, торжественные, с лёгким перекосом в ноте, будто трубач играл одной ноздрей.

— Глашатай! — крикнула мать в окно, высовываясь так, что серебряная заколка едва не вылетела из прически. — Подождите! Не уезжайте!

И, подобрав пышные юбки (которые, судя по потёртостям на подоле, сейчас переживали не лучшие времена), она бросилась к лестнице. Я — за ней. Золушка — следом, но так рьяно, что чуть не наступила мне на пятку в попытке проскочить вперёд. Даже свою фирменную «смиренную улыбочку» забыла надеть — глаза горели, как у кошки, увидевшей миску сливок.

Глашатай сидел на тощей лошадке, держа в одной руке горн, в другой — свиток с печатью. В оранжевой ливрее он напоминал перезрелый апельсин на палочке.

— Слушайте-слушайте! — повторил он, заметив нас. — И не говорите, что не слышали. Король наш, да светит над ним солнце, задумал женить своего сына, принца Валериана, и по этому случаю объявляет три великих бала, куда приглашаются все незамужние девицы королевства! Первый — через неделю! Приезжайте во дворец, одевайтесь в лучшее, танцуйте с принцем — и, может, именно вы станете его невестой!

Мать схватила глашатая за рукав:

— Подождите! Скажите, а все ли девицы? Даже… из провинции?

— Все! — гордо ответил глашатай. — Главное — чтобы не замужем. И чтобы титул был! Таков приказ.

Мать побледнела.

Я — напряглась.

А Золушка… Золушка тихо втянула воздух, будто ей дали пощёчину.

— Благодарю вас, добрый человек, — сказала мать и протянула глашатаю серебряную монету. Тот поклонился и ускакал.

Мы вернулись в дом. В гостиную, просторную, светлую, но уже достаточно покоцанную от длительного безденежного периода.

Обои когда-то были бордовыми, теперь стали бордово-серыми. Кресла обиты бархатом, но на одном — заплатка в виде луны (видать, милая сестрица постаралась). На каминной полке — фарфоровые пастушки, у одной отбит нос, у другой — рука.

Мать опустилась в кресло, будто силы покинули её разом. Я присела на край дивана, который печально скрипнул даже под моим нынешним микроскопическим весом.

— Ну что, матушка? — тихо спросила я. — Мы не пройдём отбор? У нас ведь нет титула…

— Есть, — сказала она, подняв на меня глаза. — У тебя есть. Бедное мое дитя, совсем все забыла?

— Кажется большую часть, — я начертила над головой в области левого уха круг, будто там у меня помещалась большая часть мозга, находившаяся в отключке.

Мать глубоко вздохнула.

— Я — Изабелла де Верьер. Ты — леди Алиана де Верьер Последняя наследница рода Верьеров. Да, мы разорились. Да, мое замужество на Гаспаре помогло подправить дела. Но после его смерти снова все стало приходить в упадок.

Вот оно как. Похоже дражайшая матушка совсем не финансист. Если и сама разорилась, и состояние супруга профукала. Впрочем, не буду спешить с выводами.

Моя милая сестрица сделала печальные глазки, и пустила слезу, когда речь пошла о разорении. Вот оно как!

Тут еще во многом предстоит разобраться.

— А моя милая трудолюбивая сестрица, которая день-деньской пчелкой по дому парит и трудится, тоже титул есть? — спросила я. Не очень-то я смыслю во всех этих делах. После свадьбы ее отца, наш титул перешел к ней или нет?

— Нет, она милая честная девушка, но титула у нее нет, — покачала головой матушка.