Девушка, которая искала чужую тень

Глава 1

12 июня

На выходе из спортзала Лисбет Саландер остановил начальник охраны Альвар Ульсен. Похоже, парень волновался не на шутку – лепетал нечто невнятное и размахивал какими-то бумагами. Лисбет его не слушала. Часы показывали половину восьмого – худшее время во Флудберге. Время, когда снаружи, грохоча, проезжает грузовой состав. Когда трясутся стены, гремят ключи, пахнет потом и парфюмерией. Опасное время. Какие только зверства не творятся за дверями камер, когда звуки железной дороги заглушают голоса истязуемых… Лисбет рассеянно обводила взглядом помещение и, конечно же, не случайно именно в этот момент увидела Фарию Кази.

Молодая и красивая Фария была родом из Бангладеш. Лисбет остановилась как раз напротив ее камеры, слева по коридору. Отсюда она могла видеть только лицо Фарии, но этого было достаточно, чтобы понять, что происходит. Голова девушки дергалась из стороны в сторону. Ее били по щекам. Судя по всему, несильно, но Саландер бросилась в глаза покорность, с которой Фария принимала удары. Избиение походило на ритуал. Ни инстинктивно поднятой руки, ни удивления во взгляде – только тупой ужас. Фария притерпелась к боли и унижению, Лисбет прочитала это на ее лице. За несколько недель пребывания в тюрьме она успела насмотреться всякого.

– Там. – Лисбет показала рукой в сторону камеры Фарии.

Но все было кончено, прежде чем Альвар Ульсен успел отреагировать. Саландер прошмыгнула в свою камеру и закрыла дверь. Снаружи раздавались голоса, приглушенный смех – и снова этот грохот, который никак не хотел кончаться. Лисбет оглядела помещение. Блестящий таз, узкая кровать, полка с книгами, письменный стол и на нем ее тетрадь. Самое время продолжить расчеты по теории квантово-петлевой гравитации.

Лисбет посмотрела на свою руку. Только сейчас она заметила, что держит какие-то бумаги. Вероятно, те самые, которыми Альвар только что размахивал перед ее носом. Саландер поднесла к глазам первый листок, перепачканный сверху кофейными пятнами, и фыркнула – что за чушь? Тест на интеллект! Бумаги выскользнули из ее руки и веером легли на бетонном полу. Лисбет сразу же о них забыла. Перед глазами снова встало лицо Фарии. Саландер прекрасно знала, кто ее избивает, хотя ни разу не застала злоумышленницу на месте преступления. С самого начала Лисбет поставила себя вне тюремной жизни, но волей-неволей постепенно втягивалась в нее, пока не стала понимать, кто на самом деле заправляет в подразделении.

«Подразделение Б», иначе называемое «Зоной повышенного контроля», было на первый взгляд самым безопасным местом в колонии. Это бросалось в глаза каждому случайному посетителю. Нигде не держали так много охраны, не запускали столько реабилитационных программ. Но стоило присмотреться внимательнее – и картина менялась. Становилось понятным, что охранники, с виду жесткие и даже пытавшиеся изображать нечто вроде сострадания к заключенным, на самом деле давно утратили всякий авторитет и подпали под власть «гангстерши» Бенито Андерссон и ее клики. Разумеется, и Бенито приходилось блюсти приличия. В первой половине дня она держалась как образцовая заключенная. Но после обеда, когда ее подруги по несчастью возвращались из спортзала или комнаты свиданий, превращалась в тираншу. За закрытыми дверями камер власть ее не знала границ. Какие только угрозы, посулы и обещания не вышептывались шнырявшими в коридорах ее товарками… Мир тюрьмы делился на два неравных лагеря: приспешниц Бенито и ее жертв.

Конечно, одно то, что Лисбет Саландер находилась в заключении, было большим скандалом. Но обстоятельства сложились не в ее пользу, и Лисбет, честно говоря, почти не сопротивлялась им. Эти два месяца своей жизни она словно заключила в скобки. С равным успехом Лисбет могла бы провести их в каком-либо другом месте. Причиной всему было ее участие в драме, разыгравшейся после убийства профессора Франса Бальдера. Тогда Лисбет на свой страх и риск спрятала страдающего аутизмом восьмилетнего мальчика. Она отказалась сотрудничать с полицией, поскольку совершенно справедливо полагала, что в следственной группе произошла утечка информации. За это Лисбет приговорили к двум месяцам тюрьмы. А если точнее – за самоуправство и общественно опасные действия. Собственно, никто не оспаривал ни заслуг Саландер, ни того, что она спасла жизнь ребенку. Тем не менее государственный обвинитель Рикард Экстрём гнул свою линию с большим пафосом. И победил, несмотря на несогласие народных заседателей и блестящую работу адвоката Саландер Анники Джаннини.

Лисбет молчала на протяжении всего процесса и отказалась обжаловать приговор. Все, чего она хотела, – чтобы этот спектакль поскорее закончился. Поэтому, как и следовало ожидать, оказалась в открытой тюрьме «Бьёрнйерда Горд», где содержалась на особом положении. Пока не поступила информация о том, что ее жизнь под угрозой. Это не было неожиданностью, с учетом того, что представляли собой ее противники. Перевод во Флудбергу, где отбывали сроки самые опасные преступницы Швеции, не встретил никаких возражений с ее стороны. Здесь Лисбет постоянно окружала охрана. Благополучная статистика «Поразделения Б» – ни одного случая издевательства над заключенными за много лет – не была липой. Кого волновало, что она охватывала период до появления в тюрьме заключенной Бенито Андерссон…

Того, что Лисбет придется столкнуться с разного рода провокациями, также следовало ожидать. В этом мире она была известной личностью, и не только благодаря СМИ. У преступников свои каналы для распространения информации. Спустя несколько дней после появления Лисбет в тюрьме Бенито лично сунула ей в руку бумажку с одним-единственным вопросом: «Ты друг или враг?» Саландер скомкала ее через минуту – примерно столько ей потребовалось, чтобы разобрать каракули Бенито. Лисбет не интересовала ни борьба за власть, ни тюремные склоки – ничего, кроме квантовой механики. При этом она подмечала вокруг более чем достаточно.

Теперь Лисбет рассеянно оглядывала полки с книгами по теории поля, которые заказала перед отправкой в тюрьму. В шкафу слева лежал пакет с тюремной одеждой, помеченной, как и положено, буквами КV[2] на груди, две пары кроссовок и кое-что из белья. Стены были голыми – ни единой фотографии, напоминающей о жизни на воле. Обустройство жилища занимало ее здесь так же мало, как и дома, на Фискаргатан. Вот в коридоре заскрежетали замки – начали запирать камеры. Для Лисбет этот звук означал свободу. Обычно она уходила в свою математику, прежде чем все успевало стихнуть. Но на этот раз ничего не получилось. Никакие попытки примирить квантовую механику с теорией относительности не могли отвлечь Лисбет от действительности. И дело здесь было не только в Фарие Кази.

Шесть дней назад Саландер навестил бывший опекун Хольгер Пальмгрен. Его визит сам по себе был большим событием. Хольгер почти не выходил из своего дома в Лильехольмене, где не мог прожить ни дня без медсестер и сиделок. И все-таки он явился. Хольгер прибыл на машине транспортной службы и въехал в здание тюрьмы на инвалидном кресле, тяжело пыхтя и не снимая кислородной маски. Что и говорить, с его стороны это было мило. Он не на шутку расчувствовался, когда они с Лисбет вспоминали старое. Только одно смутило ее. Пальмгрен рассказывал о встрече с некоей Май-Бритт Торелль, секретаршей из приемного отделения детской психиатрической больницы Святого Стефана, где Лисбет в детстве проходила курс лечения. Женщина читала о ней в газетах и решила передать через Хольгера кое-какие бумаги из больничного архива, которые, как ей казалось, могли бы заинтересовать их бывшую пациентку. Хотя, по словам Хольгера, это были не более чем старые сплетни об ужасных больничных условиях и врачах-изуверах.

– Ничего стоящего, – подытожил Пальмгрен.

Но Лисбет, похоже, не вполне ему верила. Когда она упомянула женщину с родимым пятном, словно пылающим на шее, Хольгер неожиданно спросил:

– Она, кажется, тоже была связана с Реестром?

– С каким Реестром? – не поняла Саландер.

– С Реестром изучения генетики и среды. Был такой проект в Уппсальском университете. Помнится, я где-то о нем читал.

– Может, об этом есть что-то в бумагах фру Торелль? – предположила Лисбет.

– Ты думаешь? – засомневался Пальмгрен. – Хотя, может, я что-то проглядел.

Вполне возможно, что так оно и было. Ведь Хольгер был старик. Тем не менее этот их разговор лишил Лисбет покоя. Он не шел у нее из головы ни когда она молотила в спортзале боксерскую грушу, ни на следующее утро в гончарной мастерской, ни вечером, когда она снова стояла в камере, уставив глаза в пол. В поле ее зрения попали листки с IQ-тестом. Лисбет вдруг показалось, что между ними и тем, что говорил Хольгер, существует какая-то связь. Саландер сама не понимала, откуда взялось эти предчувствие. Она помнила только, что женщина с родимым пятном тоже давала ей разные тесты. Обычно это заканчивалось слезами и истерикой, пока однажды ночью шестилетняя Лисбет не убежала из дома. Но было что-то еще, кроме тестов и этого бегства. Странное подозрение, что она не понимает в своем детстве чего-то очень важного, что непременно должна выяснить.

Но это возможно было сделать не раньше, чем она выйдет на свободу. И еще Лисбет думала об Альваре Ульсене. Сегодня он не в первый раз закрыл глаза на избиение заключенной. Подразделение, до сих пор считавшееся образцовым, разлагалось на глазах, и Саландер спрашивала себя, сможет ли Ульсен устроить для нее то, чего ни у кого нет в тюремных стенах, – выход в Интернет.

Лисбет прислушалась. Из коридора доносились ругательства вперемежку с увещеваниями. А потом лязгнула дверь, заскрежетал замок и застучали удаляющиеся шаги. Наконец все стихло. Кроме негромкого жужжания вентиляторов, от которых все равно не было никакого толку, – в камере стояла нестерпимая духота.

Лисбет не сводила глаз с белых листков на полу. Она думала о Кази и Бенито, Альваре Ульсене и даме с пылающим родимым пятном на шее.

Наконец Саландер наклонилась, подобрала бумагу, села за стол и принялась небрежно набрасывать ответы. Когда все было готово, Лисбет подошла к стальной двери и нажала серебристую кнопку. Ей пришлось подождать, прежде чем в динамике послышался раздраженный голос Альвара Ульсена. Лисбет просила его о встрече. «Это срочно», – настаивала она.

Глава 2

12 июня

Альвар Ульсен хотел домой, прочь отсюда. Но прежде предстояло разделаться с бумажной работой и, конечно, позвонить девятилетней дочери Вильде. За ней, как обычно, присматривала тетя Альвара, Черстин.

Вот уже двенадцать лет Альвар возглавлял подразделение повышенного контроля во Флудберге. Он гордился своей работой и показал себя толковым специалистом. В молодости Альвар спас страдавшую алкоголизмом мать. Он принадлежал к тем увлекающимся натурам, что всегда принимают сторону жертвы. Неудивительно, что эта установка привела его в полицию, где он быстро снискал безупречную репутацию среди коллег. Впрочем, времена, когда Альвар был идеалистом, давно остались в прошлом.

Первый удар нанесла жена, когда, бросив дочь на попечение Альвара, уехала в Оре вместе с его бывшим шефом. И все-таки это Бенито окончательно опустила его с небес на землю. Альвар привык считать, что в любом преступнике есть доброе начало. Но многочисленные попытки обнаружить нечто подобное в Бенито – будь то со стороны ее бойфрендов или подруг, адвокатов, психотерапевтов или священников – успехом так и не увенчались. Собственно, изначально ее звали Беатрис, прозвище «Бенито» она выбрала себе сама, в честь известного итальянского фашиста[3]. Беатрис-Бенито носила на шее татуировку со свастикой. Ее коротко обкромсанные волосы торчали ежиком. Лицо отличала необыкновенная болезненная бледность.

Несмотря на все это, отталкивающего впечатления она не производила. Ее крупное, почти мужское тело излучало особую грацию, которая вызывала восхищение многих. Хотя большинству тех, кто знал Бенито, она не внушала ничего, кроме смертельного ужаса. Вся тюрьма говорила о ее яванских кинжалах, какие еще называют «крис» или «керис»[4]. По слухам, Бенито уже заколола ими троих человек. Стоило ей направить на кого-нибудь такой кинжал – и беднягу считали покойником. Таким образом она объявляла смертный приговор.

Разумеется, в действительности никаких кинжалов заключенная Бенито Андерссон в тюрьме хранить не могла. Но слухи растекались по тюремным коридорам, сеяли ужас в камерах и создавали Бенито недвусмысленную репутацию, так хорошо вязавшуюся с ее грозным видом.

Альвару было что противопоставить ее брутальности. Он имел рост сто девяносто сантиметров, весил восемьдесят восемь килограммов и еще мальчишкой без труда расправлялся с пьяницами, домогавшимися его матери. Но Бенито быстро нащупала его уязвимое место. Как-то раз она отыскала его в тюремном саду и в подробностях, вплоть до малейших деталей, описала каждую лестницу и коридор школы в Эребру, куда он каждое утро отводил дочь. Особенно кабинет на третьем этаже, где занимался третий «А» класс. «Я направила кинжал на твою малышку», – прошептала Бенито. Этого оказалось достаточно, чтобы Альвар прогнулся и уступил ей власть.

Он не сомневался в продажности кое-кого из своих коллег – например, подхалима Фреда Стрёммера. Летом, когда тюрьма переполнена малодушными стажерами, работать особенно тяжело. В затхлом воздухе вверенного Альвару подразделения витал страх. И то, что директор тюрьмы Рикард Фагер был идиотом, разумеется, нисколько не способствовало оздоровлению обстановки. Фагера заботило, чтобы фасад был как следует отполирован. Какое ему было дело до того, что внутри все прогнило!

Каждый раз при встрече с Бенито у Альвара внутри все холодело от ужаса. Такова психология слабейшего – одна только встреча с противником отнимает у него силы. Бенито словно пила его кровь. Но самым страшным было то, что Альвар не мог защитить от нее Фарию.

Фария Кази отбывала срок за убийство старшего брата, которого якобы вытолкнула из окна их квартиры в Сикле[5]. При этом ничто в ее характере не указывало на склонность к агрессии или насилию. Бо льшую часть времени Фария проводила за книгами и часто плакала. Полицейские определили ее во Флудбергу, опасаясь суицида и угроз извне. Фария казалась совершенно потерянной и забытой всеми, включая земляков. Обыкновенные заключенные также не выказывали желания с ней общаться и как будто не замечали ее, несмотря на редкую красоту. Зато садисты всех мастей так и роились вокруг несчастной девушки. Рядом с ней Альвар по-настоящему ненавидел и себя, и свое бессилие.

Не меньшие опасения вызывала у него новая заключенная, Лисбет Саландер. Разговоров о ней было не меньше, чем о Бенито. Та еще штучка, судя по всему. Одни восхищались ею, другие считали ее репутацию непомерно раздутой и только и мечтали о том, чтобы поставить Саландер на место. К числу последних Альвар относил и «гангстершу» Бенито, каждым своим движением, каждым натянутым мускулом выражавшую готовность до конца бороться за власть. Что, если «гангстерша» и в самом деле разузнает что-нибудь о Саландер по своим каналам? Удалось же ей раздобыть информацию об Альваре и его дочери…

Но ничего не происходило. Даже когда Саландер – несмотря на все особенности ее положения – разрешили работать в гончарной мастерской и тюремном саду. Там она проявила себя не с лучшей стороны. Ее керамические вазы были самыми уродливыми из тех, какие только Альвар видел в своей жизни. Общительностью Саландер также не отличалась. Она казалась погруженной в свой мир и не обращала ни малейшего внимания ни на взгляды и реплики окружающих, ни на тычки, которые исподтишка отпускала ей Бенито. Все это Лисбет словно стряхивала с себя, как мусор и птичий помет, и единственным человеком, которого она замечала вокруг, оставалась Фария Кази. Ее Лисбет постоянно держала под наблюдением. Дело попахивало серьезным конфликтом, и это не могло не беспокоить Альвара.

Он ведь, несмотря на все трудности, с каждой из заключенных работал по индивидуальной программе и очень гордился этим. У каждой из женщин его подразделения был свой распорядок дня, в зависимости от проблемы и методов ее решения. Многие учились; другие проходили реабилитационные курсы под руководством психологов и кураторов, осваивали новые профессии. Лисбет Саландер, как следовало из бумаг, надо было предоставить возможность получить аттестат о среднем образовании. По крайней мере, подготовить ее к этому. Она никогда не посещала гимназию и даже не окончила курса основной школы. Похоже, весь ее трудовой стаж ограничивался двумя месяцами работы в частном охранном предприятии. Неудивительно, что она давно имела проблемы с полицией, хотя за решеткой оказалась впервые. Такие бездельники легко сбиваются с пути.

И все-таки в целом картина не складывалась. Прежде всего Альвара смущало одно происшествие, крепко врезавшееся ему в память. Его нельзя было назвать досадным; напротив, за последние несколько лет в подразделении Альвара не происходило ничего более приятного и удивительного.

Дело было несколько дней назад, в столовой, после раннего ужина в пять часов пополудни. Заключенные успели вымыть посуду и убраться в зале, а Альвар все сидел в одиночестве рядом с мойкой. Делать ему здесь, собственно говоря, было нечего. Обедал он с персоналом, а в столовой заключенные управлялись сами. Они имели собственный бюджет, которым распоряжались выбранные старосты Жозефин и Тина – обе приспешницы Бенито. Женщины закупали продукты, заказывали блюда и следили за тем, чтобы еды хватило на всех.

Распоряжаться едой в тюрьме всегда означало иметь власть. Не было ничего удивительного в том, что время от времени старосты обделяли одних, в то время как другие – например Бенито – получали самые лакомые куски. Поэтому за кухней нужен был глаз да глаз. Кроме того, здесь хранился единственный на все подразделение нож. Он был тупой и висел прикрепленный к стальному тросу и тем не менее в умелых руках мог стать опасным оружием. Поэтому Альвар захаживал на кухню в перерывах между своими занятиями – проверить его сохранность.

Дело в том, что Альвар хотел уйти из Флудберги, получить другую специальность. Но для парня, который нигде толком не учился и всю жизнь проработал в тюрьме, вариантов было немного. Альвар поступил на заочное отделение школы бизнеса. На тюремной кухне, где еще витал запах картофельных котлет и ягодного джема, он читал о том, как оцениваются опционы на акции на финансовых рынках, но понимал, по правде сказать, не так много. В тот момент, когда в дверях появилась Лисбет Саландер, он пытался решить задачу из практической части учебника.

Лисбет вошла на кухню перехватить чего-нибудь съестного. Она выглядела хмурой и как будто думала о чем-то своем. Альвар как ни в чем не бывало продолжал свои расчеты. Он понимал, что раздражает Лисбет. До сих пор все его попытки установить с ней контакт терпели неудачу, и у Альвара не было никакого желания в очередной раз ставить себя в неловкое положение.

Когда Лисбет приблизилась и пристально на него посмотрела, Альвар смутился. Он и раньше не выдерживал ее взгляд. Он поднялся, чтобы уйти, но Саландер выхватила у него карандаш и набросала несколько цифр в его тетради.

– При такой волатильности модель Блэка-Шоулза работает неважно.

И исчезла, прежде чем Альвар успел понять, в чем дело. Она и не подумала оглянуться на его зов. Просто пошла дальше, словно он вдруг перестал для нее существовать. Только поздно вечером, сидя за компьютером, Альвар вдруг понял, что Саландер потребовалось меньше секунды времени, чтобы правильно решить его задачу. Не моргнув глазом она подвергла критике отмеченную Нобелевской премией модель ценообразования опционов. Альвару тут же захотелось познакомиться с Саландер поближе. Если не сдружиться, то по крайней мере как-то повлиять на ее судьбу, помочь осознать степень собственного таланта.

Он долго размышлял над тем, каким должен быть его следующий шаг, пока наконец не придумал – IQ-тест! В кабинете Альвара они лежали кипами, напоминая о неустанных попытках судебных психиатров выявить у Бенито степень алекситимии, или нарциссизма, или чем там она еще страдала. Некоторые из них Альвар опробовал на себе лично и не сомневался, что девушке, так легко справившейся с математической задачей, не составит труда набрать самый высокий балл. Кто знает, может, это как-то изменит ее отношение к жизни… Именно поэтому Альвар и подстерегал Лисбет в коридоре на выходе из тренажерного зала.

Ему показалось, что при виде его лицо Лисбет оживилось, и он даже решился сделать ей комплимент. Наивный, вообразил, что контакт уже установлен…

Лисбет взяла тест, но потом произошло нечто непредвиденное: снаружи загрохотал состав. Альвар видел, как напряглась Саландер, как потемнел ее взгляд, и тоже смутился, начал запинаться и наконец дал ей ускользнуть.

После этого он велел коллегам проверить, заперты ли двери в камерах, а сам отправился в так называемый административный отсек, отделенный от остальной части корпуса массивной стеклянной дверью. Из тюремного персонала Альвар один располагал собственным кабинетом, размером не больше одиночной камеры и ненамного более уютным. Окна выходили на прогулочный двор, окруженный стальной изгородью и серой бетонной стеной. И все-таки, в отличие от камер, здесь были компьютер с Интернетом и пара мониторов, подключенных к установленным по всему корпусу камерам видеонаблюдения, а также кое-какие безделушки, придающие каморке Альвара хоть какую-то видимость домашнего уюта.

Часы показывали 19.45. Камеры были заперты. Поезд уже прогрохотал в направлении Стокгольма, а коллеги перекусывали в буфете. Альвар черкнул пару строчек в дневнике и с грустью подумал о том, что в последнее время перестал быть до конца откровенным с самим собой. Он отложил дневник и перевел взгляд на доску объявлений, где висели фотографии Вильды и матери, вот уже четыре года как покойной.

За окном зеленел сад – как цветущий оазис посреди серого тюремного ландшафта. Небо было чистым. Альвар снова взглянул на часы. Самое время позвонить домой, пожелать Вильде спокойной ночи. «Приятных снов, мое сокровище!» Альвар поднял трубку, но номер набрать не успел: на стене замигала красная сигнальная лампа.

Альвар взглянул на дисплей: номер семь, камера Лисбет Саландер. Он почувствовал, как заколотилось сердце. Никогда раньше Саландер не пользовалась кнопкой тревоги. Заключенные знали, что не стоит беспокоить администрацию по пустякам.