Мой страшный, страшный опекун
- -
- 100%
- +
Он без слов указал мне на дверь, ведущую в соседнюю комнату.
Вскоре я уже лежала на широкой-широкой кровати, на которой вполне можно было спать поперёк, и глаза сами начали закрываться под мерные и томные вздохи… Словно это город дышал, убаюкивая, успокаивая…
Когда я проснулась, солнце уже било в окно.
Рядом с кроватью штора была опущена, поэтому солнечные лучи меня не побеспокоили.
Я вскочила полная сил и задора, в одной рубашке подбежала к окну, распахнула его и… ахнула от восторга!
Моё окно выходило не на улицу. Оно выходило на набережную. И я впервые увидела море – огромное, синее, бескрайнее… Оно колыхалось и дышало, и с каждым вздохом набегало на серый гранит, облицовывавший берег, а с каждым выдохом – откатывалось. Каждый вздох – это шквал белой пены. Каждый выдох – это тихий шелест, от которого замирает сердце.
Я смотрела, смотрела и не могла насмотреться.
Потом захотелось большего – я обязана прогуляться по этой набережной. Услышать дыхание моря совсем рядом. Увидеть его совсем близко. Ощутить, как брызги пены прилетают в лицо.
Запах… Да, вот чем пахло от князя! Свежесть и солоноватость… Это запах моря. Наверное, все в столице пахнут морем!..
Натянув своё форменное платье, я босиком, без чулок, выскочила из комнаты. Если опекун ещё спит…
Но в комнате было пусто.
Столик, на котором вчера мне привозили чай, исчез.
Я заглянула в ванную комнату, но и там не обнаружила страшного князя.
Вот и хорошо! Значит, я сама себе хозяйка!
Мне тут же пожелалось выйти на балкон, но дверь оказалась запертой, а ключей я не нашла.
Хорошо. Выйду сама.
Я умылась, причесалась и оделась, но едва открыла дверь номера, как передо мной появилась горничная. Она была одета в такое же форменное платье, как и я, только чёрного цвета. И ещё у неё был белоснежный фартук и туго накрахмаленный кружевной чепец.
– Доброе утро! – поприветствовала она меня, радостно улыбаясь, будто мы с ней были любимыми сестричками. – Завтрак сейчас будет подан.
– Подавайте, – разрешила я, – а я пока прогуляюсь.
– Барышне лучше пройти в номер, – горничная улыбнулась ещё радостнее и потеснила меня обратно в комнату. – Его светлость велели ждать его. Он скоро будет.
– Я – не пленница его светлости! Хочу прогуляться…
– Его светлость скоро вернётся, и вы обязательно прогуляетесь, – горничная посторонилась, пропуская столик на колёсах, и уже другой официант невозмутимо закатил его в номер.
Поджаристые гренки, лимонный крем, варёные яйца на булочке, жёлтый яичный соус и прочие вкусности почти примирили меня с затворничеством в этой великолепной тюрьме.
Часы показывали половину одиннадцатого – вполне себе обед. А у меня вчера были только сэндвичи в дороге, да поздно ночью – чай с конфетами.
Поэтому я решила, что в данной ситуации правильнее всего будет хорошо поесть.
Я забралась на диван с ногами и начала с поджаристых гренок – таких тонких, что их вполне можно было вставлять в очки вместо стёкол.
Не успела я расправиться с парочкой поджаристых красавчиков, как в дверь постучали.
– Войдите! – важно разрешила я, чувствуя себя, по меньшей мере, принцессой крови.
Вошёл ещё один служащий в пунцовой ливрее, притащив большую корзину, полную писем.
– Корреспонденция, – доложил он, поставил корзину у двери, поклонился и вышел.
Я взлетела с диванчика пулей.
Письма! А вдруг Адам уже прислал ответ?..
Схватив корзину, я принялась лихорадочно перебирать конверты, позабыв про еду.
Но все письма были адресованы князю Чезаре Нагаропа.
Так, ну хоть имя опекуна вспомнилось. Не надо будет переспрашивать.
Некоторые письма были подписаны женскими именами, некоторые конверты были без подписи, но пахли духами. Бумага на некоторых была розовой, я такой никогда раньше не видела…
По какому случаю столько посланий?
Повертев одно из писем – разрисованное незабудками и голубками, милующимися клювик в клювик, я не удержалась и… вскрыла письмо. Тем более, там и печать почти отвалилась. Видать, сургуч был плохой и раскрошился.
На самом письме сначала шли нарисованные розочки и сердечки, а потом я, сгорая от любопытства, прочитала текст:
«Дорогой Чезаре! Простите, не могу обращаться к вам иначе! С тех пор, как я увидела вас на скачках, в прошлую пятницу, ваш образ всё время преследует меня. Я думаю о вашем умном, строгом лице, о ваших сильных руках, которые одинаково могут и сдерживать норовистую лошадь и ласкать её. О, подумала я, если бы и меня хоть раз коснулись эти великолепные руки! Если бы я хоть раз могла ощутить прикосновение этих губ!.. Я подарила бы вам весь огонь моей души. А огня в моей душе много. Моё приданое – пятьсот флоринов в год. Я – милая, пухленькая брюнетка с пикантной родинкой над губой, справа. Если вам небезразличен жар девичьего сердца, буду ждать вас в Рич-парке, у фонтана с плачущей наядой. Навечно ваша – Виолетта».
– Навечно ваша – Виолетта… – перечитала я, паясничая. – Если вам небезразличен жар моего сердца и пятьсот флоринов в год… Фу, – я отправила письмо обратно в корзину.
А потом не утерпела и схватила другое – на розовой писчей бумаге, запечатанное красным сургучом с оттиском сердца, пронзённого стрелой.
Конечно же, я знала, что леди не должна читать чужие письма, но удержаться не было никакой возможности.
Прекрасный завтрак остывал, путь к морю был преграждён врагом, и требовалась немедленная битва до победного конца, но я обо всём забыла, прочитывая письмо за письмом.
Усевшись прямо на пол, на мягкий ковёр, я поставила перед собой корзину и вскрывала письма по очереди.
Господи! Какими бесстыжими были эти девицы!
По сравнению с их признаниями мои французские танцы были сама невинность!..
Отправительницы любовных посланий откровенно предлагали себя, расписывая, какое у них приданое, как они выглядят, и в выражениях не стеснялись.
«Мои груди маленькие и аккуратные, как персики».
«Мои груди высокие и полные, как раз для вашей руки».
«Мои груди…».
Некоторые описывали не только верхнюю часть, но и нижнюю. Причём со всех фасадов – и с заднего, и с переднего. Да ещё в таких подробностях!.. Да ещё рассказывали, в каких местах и при каких обстоятельствах они мечтали бы отдаться «дорогому Чезаре»!.. Вот тут их фантазия зашкаливала. Были и сеновалы, и берега озёр, и грозовые ночи с ясными днями. Кто-то просил украсть её, кто-то предлагался прийти самой «тайно, под покровом ночи, чтобы вкусить все прелести опасной страсти», кто-то и вовсе собирался «бежать на край света, лишь бы быть с любимым».
Над некоторыми письмами я откровенно хохотала, некоторые швыряла в корзину, брезгливо поморщившись.
В некоторых письмах обнаружились рисунки с дагерротипов, где юные (и не очень) дамы позировали с томными улыбками и нежной грустью во взорах. Пара особо смелых прелестниц отправили снимки с голыми плечиками, а одна даже запечатлела ножку до середины голени. Но надо признать, ножка была очень даже ничего – в чулке с «мушками» и стрелками, в маленьком ботиночке с лентами… Я только повздыхала от зависти, посмотрев на этот ботиночек.
А уж какими метафорами, какими выражениями дамы объяснялись в пылких чувствах к прекрасному князю Нагаропа!
Правда, большинство из метафор и выражений были списаны из французских романов. Мы, ученицы пансиона, покупали такие романы тайком на ярмарках, а потом прятали от наших преподавательниц и воспитательниц, читая ночью и шёпотом, перечитывая по сто раз и заучивая особенно трогательные отрывки наизусть.
Я настолько увлеклась, что когда дверь в номер открылась и появился мой опекун собственной персоной, не успела даже сделать вид, что тут ни при чём.
– Кипучий пистолькорс! – прогремело на весь номер.
Князь Нагаропа, тот самый «лев грёз и единорог мечтаний» стоял сейчас передо мной с крайне грозным видом, широко расставив ноги в начищенных до блеска сапогах.
Несколько секунд мы с ним смотрели друг на друга, а потом князь хмуро поинтересовался:
– Ну и как? Интересно?
– Ужасно!.. – ответила я и тут же поправилась: – То есть – ужасно, что они вам пишут. У них совсем гордости нет!
– Зато у тебя есть, – процедил он сквозь зубы. – Монахини не учили, что неприлично читать чужие письма?
– Совсем не читаю! – возразила я и положила в корзину вскрытое письмо, которое до сих пор держала в руках. – Они уже были распечатаны. Видать, сургуч плохой совсем, отвалился. А я просто думала, что тут может быть письмо для меня.
– Ну и как? Есть?
– Что – есть?
– Письмо для тебя? – напомнил он.
– Не успела досмотреть до конца, – призналась я и не удержалась, спросила: – А вы им всем-всем отвечаете?
– Только самым любопытным, – ответил он с холодным бешенством, взял корзину и вывалил письма в урну для ненужных бумаг, стоявшую под секретером.
– Никакой жалости, – покачала я головой, глядя, как дамские мечты полетели в утиль. – Сердца у вас нет…
– Зато совесть присутствует, – огрызнулся он.
– Хотите, я вам помогу? – оживилась я, вставая с ковра. – Всё перечитаю, составлю каталог… В одну колонку – претендентки на вас с доходом свыше пятисот флоринов, в другую – те, кто прислал фото, и их словам о внешности можно верить. Можно завести отдельную колонку для тех, кто пишет без ошибок и употребляет интересные слововыражения. Знаете, что мне больше всего понравилось? Одна дама написала: твои ноги – мраморные столбы на золотых подножиях, живот твой – как изваянный из слоновой кости…[1] Где-то я это, кажется, слышала, но всё равно очень красиво сказано. А живот вы тоже на скачках показали? А зачем? А вам какие девушки больше нравятся? Которые с приданым или которые с грудями, как груши?
К чему я всё это болтала, для меня самой оставалось тайной. Наверное, от смущения. Потому что я была всё равно смущена. И тем, что меня застали за чтением чужих писем, и тем, что я в этих письмах прочитала. Ну и тем, что сейчас мужчина, которому были адресованы такие пылкие послания, стоял передо мной с каменным выражением лица и смотрел… как на букашку. Как на муравья, который укусил за пятку.
– Мне больше всего нравятся немые девушки, – сказал мой опекун, когда я замолчала, переводя дыхание. – Есть там хоть одна немая?
– Нет, – машинально ответила я.
– Очень жаль, – сказал он. – Я бы сразу женился.
Я промолчала, понимая, что это была такая шутка. Никто не станет по доброй воле жениться на немых, косых, кривых…
Князь прошёл к столику с едой, сел на диван, налил в чашку чай и взял поджаристый ломтик хлеба, намазав его сливочным маслом.
– А что такое пистолькорс? – полюбопытствовала я, глядя, как поверх масла ложится ложечка икры.
Рука моего опекуна дёрнулась, и икра шлёпнулась на белоснежную салфетку.
– Вы икру-то не мечите, – посоветовала я. – Она вкусная. Я пробовала. Так что такое пис…
– Ничего! – рявкнул опекун так, что я вздрогнула.
Он помолчал и добавил:
– Это… это на итальянском. Игра слов.
– Какой вы страшный, – покачала я головой. – Чуть что – сразу орёте. Причём, не понятно, почему. Вы всегда орёте?
– Слушай, ты чего добиваешься? – он поднялся с дивана и подошёл вплотную ко мне, наклонившись и заглядывая в лицо.
Чёрные глаза, которые «кипучие, как смола, и чёрные, как беззвёздная ночь» уставились на меня в упор.
– Ничего, – быстро сказала я.
– Если ничего, – сказал он, заложив руки за спину, – то лучше не доводи меня своей глупой болтовнёй. Человек я терпеливый, но не настолько.
– Позвольте мне выйти замуж за Адама, и я вам больше слова не скажу.
– Решила мне условия ставить? – он выпрямился и усмехнулся. – Ну-ну. Монахини тебя, похоже, мало пороли.
– Совсем не пороли, – на всякий случай я отступила к двери. – И если вы посмеете…
Дверь распахнулась без стука, и на пороге появилась самая изящная и утончённая дама, каких мне только приходилось видеть за всю свою жизнь.
Она была высокая, стройная и тонкая, как натянутая струна. Похожа на цветочный стебелёк, на котором, как чашечка у цветка, покачивалась очаровательная головка в каштановых локонах, прикрытая огромной широкополой шляпой, украшенной цветами и лентами. Кажется, там были даже бабочки из шёлка…
Одета дама была во что-то шуршащее, воздушное, полное воздуха и солнечного света. Словно облако спустилось с неба и обернулось вокруг неё.
Пока я оторопело разглядывала этот великолепный наряд, замечая то зонтик с шёлковыми оборками, выглядывающий из оборок платья, то кружевные перчатки, то маленький башмачок на шнуровке, туго облегающий тонкую щиколотку, элегантная дама так же оторопело разглядывала меня.
– Чезаре, кто это? – спросила она и уронила зонтик.
[1] Неточная цитата из Песни Песней царя Соломона
Глава 4. Чезаре Нагаропа
Табита явилась совсем не вовремя. Впрочем, она всегда являлась не вовремя. С некоторых пор Чезаре очень подозревал, что она просто не вовремя появилась на свет.
Прежде чем он успел что-то ответить, негодница леди Блаунт открыла рот. Свой болтливый соблазнительный ротик, которому лучше было бы найти другое применение. В смысле – которому следовало бы говорить умные вещи или быть запертым на золотой ключик, как и рекомендовано любой девице.
– Добрый день! – выдала эта невозможная девчонка, широко улыбаясь и разглядывая Табиту с головы до ног. – А вы из какой колонки?.. То есть из какой категории? Из тех, у кого приданое свыше тысячи флоринов в год, или из тех, у кого приданое – они сами? У вас…
– Пошла вон! – прорычал на неё Чезаре.
Схватив за плечо леди Блаунт, которая только по недоразумению родилась леди, он вытолкал её в соседнюю комнату и закрыл дверь.
Он не сомневался, что девица будет подслушивать, но сейчас надо было разобраться с Табитой.
Она так и стояла на пороге, уронив зонт, и глядела на него расширенными глазами, в которых застыли и ужас, и недоверие, и возмущение.
– Вы как-то это объясните? – спросила она дрожащим голосом. – Я думала, то, о чём говорит весь город…
– Не преувеличивайте про город, – перебил её Чезаре.
Подошёл, поднял зонт, сунул его Табите в руки, потом завёл её в номер и закрыл дверь.
– Семейные шпионы бдят? – спросил он, предлагая Табите присесть на диван.
– Какие шпионы?!. – запротестовала она, на нежном белом лице появились пятна горячего румянца, но на диван она села и чинно положила зонт на колени.
– В данном случае они поторопились увидеть грех там, где его не было, – усмехнулся Чезаре, ничуть ей не поверив. – Эта девушка – протеже императора. Вчера он сделал меня её опекуном.
– Опекуном?! Сколько ей лет?..
– Она уже совершеннолетняя, в этом году Эдвард планирует выдать её замуж. Потом её интересы будет представлять её муж.
– Но… но зачем вы привёзли её сюда? Вы живёте в одном номере…
– Вообще-то, это – два номера, – напомнил ей Чезаре. – Официально – это два разных номера.
– Допустим… – согласилась она без энтузиазма. – Но гостиница… это неприлично для порядочной девушки!
– Табита, но вы ведь тоже сюда пришли, – снова напомнил ей очевидное Чезаре.
– Я – другое дело! Я – ваша невеста!..
– А она – почти моя дочь, – добродушно пошутил он.
Зря пошутил, потому что Табита чуть не упала в обморок, и пришлось показывать ей метрики леди Блаунт, чтобы убедить, что разница в возрасте у них не такая, чтобы он годился ей в папаши.
Когда недоразумение было улажено, Чезаре сказал:
– Раз уж вы пришли, посоветуйте, как мне с ней поступить. Я не слишком разбираюсь в том, что нужно юным девицам. А у неё дебют осенью. Нужны какие-то платья, туфли… Надо найти какую-то компаньонку… Я ведь живу один… Где ищут компаньонок для барышень?
– Явно не в гостинице, – строго ответила Табита и нахмурилась. – Почему бы вам не поселить её отдельно? Арендуйте для неё квартиру… Или даже дом, если его величество так о ней печётся.
– Исключено, – отрезал Чезаре. – Она должна быть постоянно у меня на глазах. Я за неё отвечаю. Эдвард предупредил, чтобы до свадьбы я пас эту овечку… то есть, присматривал за ней.
– Тогда обратитесь к госпоже Бельведер. Она держит целый штат нянюшек, гувернанток и компаньонок. Можно найти на любой вкус. У неё контора на Большой Улице. Но вы уверены, что эта девушка нужна вам… дома? Чезаре, она достаточно миловидна… – Табита посмотрела на него, жалостливо изломив брови.
– Надо потерпеть всего до зимы, – уклончиво ответил он. – Девчонка миловидна, вы правы. Ей покровительствует Эдвард. Так что уверен, замужем она окажется после первого же котильона.
– Это почти полгода!
– А наша свадьба ещё через год. Сосредоточьтесь на ней, будьте добры. Не заметите, как время пролетит. И не сердитесь на эту несчастную сиротку, она воспитывалась в монастыре, в городишке под названием Саверн, поэтому ведёт себя… Некрасиво, порой, себя ведёт.
– Да, она странная, – признала, подумав, Табита. – Что она имела в виду, когда спросила о моём приданом? Какие категории? Причём тут тысяча флоринов? Вы же знаете, что моё приданое – двадцать тысяч флоринов…
– Просто она чувствует себя ущербной на фоне девиц, у которых богатые и щедрые родители, – перебил её Чезаре, чувствуя уже лёгкую головную боль при упоминании о приданом. – У неё ни гроша за душой, вот она и завидует всем, кому хоть что-то оставили.
– Бедная сиротка… – глаза у Табиты распахнулись ещё шире, и теперь в них читалась жалость. – То-то она так смешно одета… Из монастыря, вы говорите? Бедная девочка… Ей не просто будет выйти в свет… Умеет ли она хотя бы танцевать?
– Не знаю, – проворчал Чезаре и добавил, нарочно повысив голос: – Читать она явно умеет, остальное никому не интересно.
В соседней комнате было тихо, но он не сомневался, что девчонка его услышала.
– Давайте сделаем так, – Табита решительно сжала зонт. – Я сама зайду к госпоже Бельведер и договорюсь с ней о наставнице для этой девушки. Нужен кто-то, кто вращался в высших кругах, кто обладает соответствующими манерами и сможет хоть чему-то обучить бедняжку. Думаю, завтра я смогу свозить её к своей модистке. Девушке нужен новый гардероб… Но вы говорите, она бедна?
– Приданое пойдёт из казны, – пояснил Чезаре, – остальные расходы на мне. Поэтому спокойно заказывайте всё, что нужно. Для себя тоже, Табита. Вы меня очень обяжете, если проявите к ней немного сочувствия и заботы. Его величество застал меня врасплох этими обязанностями. Не знаю, с чего начать.
– Для начала – закончите завтрак, – невеста мило улыбнулась ему и указала взглядом на накрытый стол. – Простите, что я пришла к вам вот так, без предупреждения… У меня чуть сердце не разорвалось, когда я услышала… Но теперь вы меня успокоили, и я отправляюсь к госпоже Бельведер. Как зовут девушку?
– Рэйчел. Рэйчел Блаунт.
– Никогда не слышала ни про каких Блаунтов, – задумчиво покачала головой Табита. – Кто они?
– Какой-то захудалый род с севера, – отмахнулся Чезаре. – Отец моей подопечной имел заслуги перед прежним императором, поэтому его величество Георг позаботился о девушке после того, как она осиротела.
– Бедная, бедная! – сочувственно повторила Табита. – Кстати, папа передаёт вам привет, и мы ждём вас завтра к ужину, – тут она слегка замялась и закончила: – Леди Рэйчел лучше не брать. Мы ведь не знаем, умеет ли она вести себя в обществе…
– Не переживайте, леди Рэйчел в ближайшее время никого не побеспокоит. Я за этим прослежу, – заверил её Чезаре, чуть ли не притоптывая от нетерпения, дожидаясь, пока она соизволит уйти.
Табита протянула ему руку, и он коснулся губами кончиков тонких, трепещущих пальцев, затянутых белым кружевом и благоухающих розой, а потом распахнул дверь, провожая.
Полагалось проводить невесту хотя бы до холла, если не до экипажа, но Чезаре в этот раз пренебрёг правилами хорошего тона.
Тем более что невинная овечка Рэйчел могла устроить ещё что-нибудь, поэтому за ней нужен присмотр. Так он себе сказал. Присмотр. Глаз да глаз.
Дверь в смежную комнату скрипнула и показалась мамзель Зизи, сверкая глазами и кривя губы в усмешке.
– Ваша невеста ушла? – поинтересовалась девица развязно. – Это ведь невеста, я правильно поняла? Или она считает себя невестой?
Умом Чезаре понимал, что должен видеть в этой настырной особе лишь бедную овечку на попечении императора, но почему-то видел танцовщицу из подпольного притона. И перед глазами упорно маячило, как эта танцовщица села на шпагат. Будто у неё не мышцы, а корабельные канаты. Развести бы эти ноги не на сцене, а…
Он чуть не похлопал себя по щекам, чтобы прогнать наваждение.
Так. Сирота. Подопечная. Об этом надо помнить и никогда не забывать.
– Что молчите? – она остановилась на безопасном расстоянии. – Сказать нечего?
– Это – леди Табита Хадингтон, – ответил Чезаре холодно. – Дочь графа Хьюго Хадингтона. Девушка из очень хорошей и уважаемой семьи. К тому же, как ты слышала, она решила позаботиться о тебе. О бедной, невоспитанной сироте. Уже это заслуживает уважения.
– О, да! Видела я, как вы её уважаете! Так ручку поцеловали!.. И за шею не схватили, и челюсть не свернули.
– Отношусь к людям так, как они этого заслуживают, и не делаю скидку на возраст или пол, – отрезал Чезаре.
– А леди Совершенство заслуживает?
– Леди Табита Хадингтон, – терпеливо поправил он её. – Прекращай вести себя, как босячка из рыбацкого квартала. Завтра леди Табита повезёт тебя к модистке, купишь всё, что нужно. Иначе такую замарашку никто не посмотрит.
Личико мамзель Зизи гневно запылало, и она произнесла сквозь зубы:
– У меня есть тот, кто посмотрел на меня в этом! – в подтверждение своих слов она натянула на себе форменное платье.
Чезаре поспешно отвёл глаза, потому что под грубой синей тканью отчётливо угадались крепкие маленькие груди. И сразу снова вспомнилось, как Горячая Зизи выплясывала на сцене, а он гадал – вывалятся ли эти соблазнительные яблочки из-за края корсажа.
– И я ему понравилась именно в этом платье! – продолжала тем временем леди Блаунт, не скрывая злости. – Мне не нужны другие женихи, нужен только Адам. Так и зарубите себе на носу.
Этот Адам уже бесил, если честно.
– Сначала Адам должен понравиться мне, потом императору, – Чезаре постарался сказать это спокойно, но плохо получилось. На этом можно было и остановиться, но он почему-то не остановился и добавил: – Только почему-то этот Адам мне уже не нравится.
– А он и не обязан вам нравиться! – отрезала она. – Он не вам предложение руки и сердца сделал, а мне. И меня он полностью устраивает.
– У этого, который полностью устраивает, есть фамилия? Или только имя? – спросил Чезаре, скрестив на груди руки. – Что он за человек? Из какой семьи?
– Из самой хорошей! – выпалила она. – Адам Гровенор! Он третий сын барона Эбери!
– Так это отец научил его нападать со спины?
– Адам не нападал! – выкрикнула она. – Это… это… – тут она смешалась, запуталась, а потом упрямо сказала: – это был не он.
– Ничего себе, – присвистнул Чезаре. – Даже не он. И с кем это ты шляешься по притонам? Адам-то знает?
– Адам ничего не знает. Я хотела подкопить денег… Он бы никогда не согласился, чтобы я выступала…
– Конечно, не согласился. Скажу больше. И его папаша, который барон, тоже не согласился бы. Получить в невестки девицу, которая ноги задирает выше головы – это похлеще пинка по я… Похлеще пинка, вобщем.
– Отцу нет до Адама никакого дела, – она посмотрела на Чезаре почти с ненавистью.
Хотя… почему – почти? С ненавистью. С самой настоящей.
– Адам – четвёртый сын в семье, – продолжала тем временем кроткая овечка, сжимая кулаки, будто собиралась ударить. – Отец даже за его образование платить не хотел. Устроил на государственное обеспечение в Савернский университет, чтобы Адам стал военным инженером. Но Адам хотел изучать историю и филологию. Он тайком перевёлся на другой факультет, подделав подпись отца.
– Какой герой, – коротко поддакнул Чезаре.
– Для вас это тоже ничего не значит, – пылко заявила овечка. – Никому нет до него дела! И до меня нет… не было… Всё равно нет! Поэтому не мешайте нам. Мы хотим быть счастливыми и будем! Просто нам надо накопить денег на жильё. Сначала будем арендовать, постепенно накопим… Нам много не надо – маленький домик где-нибудь в пригороде. За тысячу флоринов, не больше.
– Какие страсти, какие надежды. Я чуть не прослезился, – Чезаре не хотелось признаваться даже самому себе, но этот Адам казался ему ещё противнее слизняка, которого по нечаянности пришлось раздавить пальцем.
И чем дальше – тем противнее.
А пыл, с которым мамзель Зизи защищала этого слизняка… то есть Адама, конечно же, бедняжку Адама, которого не любит папа-барон… Этот пыл – он ещё и уязвил. Прямо ранил, можно сказать. Что там такого в четвёртом сыне барона, что его так защищают? Наверное, рожа с позолотой.