КАК ЯГА АДВОКАТОМ БЫЛА

Глава 3. Первые

Первым прилетел Конёк-Горбунок. Яга как раз разбирала на крыльце бумаги, успевшие скопиться за последние дни, когда над лесом что-то коротко свистнуло. Звук был знакомый, но слишком быстрый, чтобы сразу понять откуда, а через мгновение из-за елей вылетел Конёк, пронёсся над огородом и приземлился на поляне так, что с яблони посыпались листья. Не один. За ним на землю начали спускаться те, кого Яга до этого видела разве что по отдельности и при совсем других обстоятельствах. Первой она узнала Лихо Одноглазое. Следом появились Кот Баюн и Шиш московский, а дальше Яга перестала считать: Конёк, оказывается, умудрился притащить на себе столько народу, что разобраться, кто сидел где и каким образом всё это вообще держалось в воздухе, было невозможно. Тихон вышел из сарая, вытер руки о штаны и некоторое время смотрел на происходящее.

— Чего это?

— Пока не знаю.

— А они знают?

— Сейчас узнаем.

Конёк тяжело дышал, но выглядел чрезвычайно довольным собой. Яга знала эту его физиономию: так он смотрел всякий раз, когда сделал что-нибудь невозможное и теперь ждал, пока остальные это оценят.

— Откуда? — спросила она.

— Из-за тридевяти земель.

— Я не расстояние спрашиваю.

Конёк назвал несколько мест. Некоторые Яга знала, некоторые слышала впервые. Общим у них оказалось одно: новые распоряжения добрались туда раньше, чем до Белолесья. За последние дни запрет успел сделать именно то, чего Яга опасалась. Сначала людям велели не пользоваться определёнными практиками. Потом — регистрировать способности. Потом оказалось, что некоторые способности невозможно положить на полку и не трогать до лучших времён, потому что они не лежали отдельно от владельца. Лихо, например, невозможно было попросить временно не быть Лихом. Кот Баюн мог молчать, но котом от этого быть не переставал. А Шиш московский на вопрос о том, чем именно он опасен, ответил так долго и убедительно, что через пять минут Яга забыла, зачем спрашивала. Она посмотрела на Конька.

— Ты их вывез?

— Вывез.

— Всех?

— Этих пока.

— Что значит «пока»?

Конёк покосился в сторону леса.

— Там ещё остались.

Яга не стала спрашивать сколько. Судя по тому, как он отвёл глаза, ответ ей не понравился бы.

— Через какой переход шли?

— Не шли.

— Хорошо. Через какой летели?

— Ни через какой.

Яга медленно отложила бумаги.

— Конёк.

— Чего?

— Как вы сюда попали?

— Через тридевять земель.

— Это я уже слышала. Границу где пересекли?

— Нигде.

— А сейчас вы где?

— В Белолесье.

— А до этого были где?

Он снова назвал одно из мест.

— Значит, границу пересекли.

— Нет.

Яга посмотрела на него. Конёк посмотрел на неё. Тихон прислонился плечом к столбу крыльца. Он уже понял, что работа по сараю откладывается.

— Объясняй, — сказала Яга.

Конёк объяснил.

Через несколько минут выяснилось, что его «через тридевять земель» было не красивым выражением. Он действительно скакал через пространство так, что обычная дорога между точками для него временами просто отсутствовала. Там, где прочим полагались тракт, пограничный столб, пропускной пункт и таможня, у Конька были один хороший разбег, скачок — и уже другое место. Яга слушала всё мрачнее.

— То есть таможню ты не проходил.

— Нет.

— Пограничников не видел.

— Нет.

— Границу не пересекал.

— Нет.

— Но из-за границы прибыл.

— Да.

— С людьми.

— Да.

— Которые тоже границу не пересекали.

— Да.

Конёк просиял: наконец-то поняла. Яга встала и ушла в дом. За последние дни она успела получить достаточно разъяснений, чтобы знать: в правилах предусматривалось законное пересечение границы, незаконное пересечение границы и несколько особых случаев, каждый из которых всё равно предполагал наличие самой границы. Варианта «прибыл из другого государства, физически не пересекая границы» не было. Она вернулась с папкой, села за стол и раскрыла форму. Кот Баюн запрыгнул на лавку. Лихо встало рядом. Шиш каким-то образом уже оказался по другую сторону стола, хотя Яга не заметила, когда он туда прошёл.

— Так, — сказала она. — Никто никуда не расходится. Сначала поймём, существуете вы здесь законно или нет.

— А если нет? — поинтересовался Баюн.

Яга подняла глаза.

— Тогда будем выяснять, как вы умудрились незаконно сделать то, чего вообще не делали.

Баюн подумал и улёгся на лавке. С Коньком дело оказалось хуже всего. По документам именно он осуществил перемещение группы лиц через государственные территории в обход установленных пунктов контроля. Сам Конёк настаивал, что ничего не обходил, поскольку для того, чтобы что-то обойти, надо сначала к этому приблизиться. Яга попыталась спорить и довольно быстро обнаружила, что с точки зрения пространства он прав. С точки зрения закона — неизвестно. Она взяла чистый лист и написала запрос: «Прошу разъяснить порядок регистрации лица, прибывшего из-за пределов территории без фактического пересечения государственной границы». Перечитала. Добавила: «Посредством скачка через тридевять земель». Снова перечитала. Последнюю строчку зачеркнула. Пусть сами мучаются. Но ждать ответа было нельзя. Люди уже находились здесь, и само отсутствие подходящей графы не делало их менее настоящими. Поэтому Яга достала стопку анкет и начала оформлять первых. На Лихе Одноглазом работа остановилась. Для регистрации требовалась фотография.

— Садись, — сказала Яга.

Лихо село на табурет возле стены. Фотографический аппарат нашёлся у Василисы. Она принесла его сама и осталась посмотреть, потому что фотографировать воплощение Рока для официального документа ей ещё не приходилось. Яга навела объектив.

— Прямо смотри.

— Я и смотрю.

— Головой не верти.

— Не верчу.

Яга нажала кнопку. Внутри аппарата что-то хрустнуло. Она опустила его.

— Что ты сделало?

— Ничего.

Яга открыла крышку. Механизм заклинило. Василиса сходила за другим аппаратом. На второй попытке вспышка сработала, но вместо снимка из щели вылезла совершенно чёрная карточка.

— Бывает, — сказала Василиса.

— Два раза?

— Реже.

Третий аппарат одолжили у сорок. Те долго не хотели давать его бесплатно, но согласились, когда Яга пригрозила вписать в официальный запрос, что местные средства массовой информации препятствуют оформлению беженцев. Слов «средства массовой информации» сороки ещё не знали, но звучало солидно. Третий аппарат треснул пополам. Лихо сидело на табурете, сложив руки на коленях, и выглядело виноватым.

— Я предупреждало.

Яга молча взяла его анкету. В графе, предназначенной для фотографии, написала: «Фотографированию не поддаётся». Василиса заглянула через плечо.

— Примут?

— А у них есть предложение лучше?

Предложения пока не было. К вечеру стало ясно, что оформление — самая маленькая из проблем. Прибывших надо было где-то разместить хотя бы на ночь. Яга не стала устраивать из этого всебелолесское дело: до утра вполне хватало старой поляны за ручьём, где летом ставили навесы во время праздников. Тихон с несколькими мужиками проверил настилы и подтянул верёвки, Василиса принесла одеяла, Кикимора без лишних разговоров поставила котёл. Белолесье не принимало решения стать убежищем. Просто наступал вечер, а пришедшим некуда было идти. Свет начал уходить быстро. Осень уже забирала день раньше, чем хотелось, и под деревьями стало совсем темно. Кто-то принёс фонари, но их не хватало даже на тропу от ручья. А потом над лесом снова разлилось золотое сияние. На этот раз Конёк вернулся вместе с Жар-птицей. Она опустилась на краю поляны, сложила крылья, и вокруг сразу стало светлее. Не как днём — мягче. Золотистый свет лёг на стволы, на мокрую траву, на крыши навесов, а вместе с ним пришло тепло. Люди невольно отодвинулись. Жар-птица это заметила. Она осталась стоять там, где опустилась.

Яга тоже заметила. Как и то, что через несколько минут холод оказался убедительнее осторожности. Сначала ближе придвинулись дети. Потом взрослые начали протягивать к теплу руки. Кто-то принёс мокрую одежду и развесил неподалёку. Кикимора передвинула котёл поближе и совершенно буднично потребовала не шевелить крылом, потому что у неё туда дым идёт. Жар-птица послушалась. К ночи первый лагерь был освещён ею почти целиком. Белолесцы приносили еду, солому, старые одеяла и всё необходимое, но возле Жар-птицы по-прежнему оставляли чуть больше свободного места, чем возле остальных. Благодарили за свет, грели руки — и всё-таки следили за каждым движением её крыльев. Яга не вмешивалась. Ей самой было трудно забыть, что существо, возле которого сейчас сушились детские носки, при желании могло превратить половину поляны в пепел. На столе перед ней лежали первые оформленные дела. Лихо Одноглазое — без фотографии. Кот Баюн. Шиш московский. Ещё несколько славянских беглецов, которые пока оставались для неё именами в анкетах и людьми под навесами, а не новыми героями чужой истории. Отдельно лежал запрос о пересечении непересечённой границы.

Конёк-Горбунок уже спал возле дерева, вытянув ноги после нескольких перелётов. Яга посмотрела на него, потом на освещённую Жар-птицей поляну. Ещё неделю назад всё началось с запрета людям вешать трусы на люстру. Теперь перед её домом лежала папка с делами тех, кому пришлось оставить свой дом, потому что запрет перестал интересоваться тем, что они делают, и начал интересоваться тем, кто они такие. Яга закрыла папку. На завтра у неё было два дела: дождаться ответа о границе и выяснить, сколько ещё народу собирается привезти Конёк. Судя по тому, как крепко он спал, второе лучше было выяснить утром.

Глава 4. Денница

Имя у незнакомца появилось само. В Белолесье такое случалось. Человека могли годами звать не так, как его когда-то записали родители, а так, как однажды назвал сосед, перепутав имя, профессию или обстоятельства знакомства. Если прозвище оказывалось удобнее настоящего имени, настоящее постепенно становилось никому не нужным. С незнакомцем всё было ещё проще: настоящего имени никто не знал. Поначалу это никому особенно не мешало. Фёдор-сапожник называл его Пришлым, Кикимора — Красавчиком, причём по её описанию он был темноволосым, носатым и совершенно не похожим на мужчину, которого видела Яга. Сороки несколько дней пользовались выражением «неустановленное лицо», потому что оно придавало их сообщениям вес. Тихон называл его просто мужиком.

Яга — «этим». Её до сих пор раздражало, что она не может вспомнить его лицо. Сам факт встречи помнился прекрасно. Она могла восстановить дорогу, старый перекрёсток, собственную корзину, его голос и даже то неприятное мгновение, когда поняла, что мужчина ей нравится. Не просто красив — красивых она за свою жизнь насмотрелась достаточно, — а именно нравится. Было в нём что-то спокойное, взрослое, совершенно уверенное в себе, и от этой уверенности Яге хотелось то ли задержаться рядом, то ли немедленно уйти. Она помнила всё, кроме главного.

Стоило попытаться представить его лицо целиком, память начинала юлить. Глаза вроде были светлыми. Или тёмными. Скулы определённо резкие — хотя через секунду Яга уже не могла понять, откуда это взяла. Оставалось только совершенно ясное ощущение: красивый, зараза. Для Яги, помнившей людей спустя двадцать лет по родинке на шее, это было почти личным оскорблением. Белолесье тем временем пыталось разобраться без неё. С появлением лагеря у костра каждый вечер собиралось народу больше обычного. Приходили свои, сидели прибывшие, Конёк-Горбунок отсыпался между рейсами, Кот Баюн выбирал место потеплее, Шиш московский то появлялся, то куда-то исчезал, хотя никто не видел, чтобы он вставал. Жар-птица держалась на краю поляны и давала столько света, что первые несколько вечеров фонари вообще не зажигали.

Незнакомец тоже приходил. Именно там однажды выяснилось, что никто не знает, как его называть. Началось с того, что одна из сорок решила наконец составить его описание. Затея быстро провалилась. Фёдор видел мужчину примерно своих лет, только выше. Кикимора утверждала, что он старше. Кто-то из лагеря запомнил длинные волосы, кто-то короткие. Сошлись было на цвете глаз, но через минуту выяснилось, что сошлись на двух разных цветах. Самого незнакомца в тот вечер возле костра ещё не было, поэтому спорили свободно. Яга слушала вполуха, пока не заметила, что Жар-птица смотрит в сторону леса. Между деревьями стоял он. Яга не видела, когда появился. Солнце уже ушло, но небо над верхушками ещё оставалось светлым. Золотое сияние Жар-птицы заливало поляну, доставало до крайних деревьев, ложилось на траву и лица. А возле незнакомца будто заканчивалось. Не гасло. Не отступало. Просто не могло сделать его светлее. Жар-птица расправила крылья. Поляна вспыхнула золотом. На котле блеснули заклёпки, на мокрой траве загорелись капли, даже дальняя тропа стала видна между кустами. Незнакомец остался тёмной фигурой на границе света.

— Денница какая-то, — пробормотал кто-то возле костра.

Яга повернула голову.

— Чего?

Ответил уже другой голос:

— Да вон. Ни день ещё, ни ночь уже. Стоит между.

Кто сказал первым, выяснить не удалось. Зато сороки услышали. Утром одна из них сообщила Фёдору, что «Денницу видели возле старой мельницы». К обеду Кикимора спросила, не заходил ли Денница к Яге. На следующий день Тихон, которому вообще было всё равно, как зовут незнакомого мужика, сказал за завтраком:

— Денница вчера возле кузни крутился.

Яга отложила ложку.

— И ты туда же?

— Куда?

— Почему Денница?

Тихон пожал плечами.

— Так все зовут.

Вот так обычно всё и происходило. Белолесье сначала придумывает, потом привыкает, а через неделю готово поклясться, что так было всегда. Яга поймала незнакомца у колодца. Он стоял, опершись ладонью о старое дерево сруба, и слушал Фёдора. Сапожник в последнее время ходил мрачный: после запрета он перестал говорить над готовой обувью привычные слова на лёгкую дорогу и теперь жаловался, что сапоги выходят правильные, а отдавать их неприятно. Яга подошла как раз в тот момент, когда Фёдор объяснял, что раньше всегда желал человеку ходить легко и без мозолей, а теперь не знает, считается ли это заговором. Незнакомец спросил, для кого он это говорил — для сапога или для того, кто его наденет. Фёдор задумался.

— Для человека, конечно.

— Тогда при чём тут сапог?

И пошёл своей дорогой. Яга проводила его глазами, потом посмотрела на Фёдора. Тот всё ещё стоял возле колодца.

— Чего задумался?

— Да так.

На следующий день Фёдор принёс ей заявление.

Яга уже знала его заявления и приготовилась к худшему, но на этот раз текст занимал половину страницы. Фёдор официально уведомлял, что продолжает желать своим заказчикам лёгкой дороги и здоровых ног, поскольку добрые пожелания в перечне запрещённых магических практик не значатся. Если же уполномоченный орган считает иначе, Фёдор просил указать нормативный акт, запрещающий ему желать людям добра. Яга прочитала дважды.

— Сам?

— Сам.

— Никто не подсказал?

— Нет.

— Денница?

Фёдор посмотрел на неё с недоумением.

— Он вообще ничего не сказал.

— Ты вчера с ним разговаривал.

— Ну.

— И после этого написал.

— После этого подумал.

Вот эта разница Яге не понравилась. Она положила заявление отдельно. В тот же день Денница встретился с двумя соседями, которые несколько лет не разговаривали из-за межи. Спор начался так давно, что первоначальная причина успела потеряться, а вражда осталась. Каждый был уверен, что второй отхватил у него полтора аршина земли. Межевой кол стоял криво, потому что за годы его несколько раз переставляли то ночью, то рано утром, и обе стороны делали вид, что он всегда там и стоял.

Вечером Яга увидела одного из соседей с лопатой. Он выдернул кол. Постоял. Отмерил полтора аршина в сторону собственного огорода и вбил снова. Наутро второй пришёл посмотреть, долго ходил вокруг, потом принёс бутылку. К обеду они разговаривали. Белолесье заметило это раньше Яги. К вечеру сороки уже знали, что накануне один из соседей встречался с Денницей. Яга пошла разбираться. Мужик встретил её спокойно. Межу он переставил сам. Никто не заставлял, не просил и даже не советовал.

— А он что сказал?

— Кто?

— Не прикидывайся. Денница.

Мужик почесал затылок.

— Спросил, давно ли ругаемся.

— И?

— Я сказал — лет двенадцать.

— Дальше?

— Спросил, сколько земли.

— И?

— Я показал.

— И?

— Он спросил, чего я на ней выращиваю.

Яга посмотрела на полосу земли. Там росла крапива.

— И всё?

— Всё.

— А про кол?

— Ни слова.

— Про соседа?

— Нет.

— Переставить предлагал?

Мужик даже обиделся.