- -
- 100%
- +
Глава
Глава 1. Первая ошибка
Жила-была Баба-яга. И жила она, надо признать, на зависть многим. Дом — крепкий, личный, с характером. Ступа — исправная, послушная. Лес кругом тянулся такой, насколько хватало глаза и позволяли пожелтевшие охранные документы. Долгов за душой не водилось, кредиторы — не докучали. Соседи, конечно, порой донимали, но на то они и были созданы природой: чтобы крепость ягиных нервов проверять.
По утрам Яга неизменно пила кофе. Никаких тебе травяных отваров, сушёных настоев или целебной росы, собранной на рассвете с северных пазух папоротника, — только кофе. Крепкий, как смоль, горький, без единой крупицы сахара. Она открыла его для себя века с два назад, когда заезжий купец, заплутав в глуши, наткнулся на её Избушку. Переночевал, а поутру, обнаружив себя целым, невредимым и не съеденным, так расчувствовался, что оставил хозяйке целый мешок ароматных тёмных зёрен. Яга тогда попробовала напиток и окончательно рассудила, что человечество, пожалуй, ещё имеет право на существование.
В то утро она сидела на замшелом крыльце, согревая ладони о глиняные бока кружки, и задумчиво смотрела, как над сонной низиной лениво ворочается седой туман. Лес жил своей привычной, размеренной жизнью: где-то в чащобе мерно, по-плотницки стучал дятел, из-под провалившегося сарая не спеша выкатился ёж, замер посреди двора и глубоко задумался, куда и зачем он шёл. За спиной Яги, тихонько поскрипывая старыми брёвнами, переминалась с ноги на ногу Избушка. Она всегда так делала, стоило ей застояться на одном месте.
— Не ёрзай, — не оборачиваясь, бросила Яга.
Дом послушно замер. Но через пару секунд, не выдержав, осторожно переставил левую куриную лапу.
— Я всё вижу.
Лапа обиженно вернулась на место. Яга отпила кофе. Жизнь была хороша именно своей предсказуемостью. Не в том смысле, что в ней совсем ничего не происходило. Как раз наоборот — у Яги постоянно что-нибудь случалось. То леший являлся на полусогнутых, слёзно умоляя снять заклятие, которое сам же на себя наложил по хмельному делу. То залётные царевичи начинали шляться по просекам, упрямо разыскивая невест, смерть, славу или всё разом. То какая-нибудь девица с заплаканными глазами требовала путеводный клубок.
Клубки Яга давно перестала выдавать из принципа. Во-первых, шерсть нынче дорогая. Во-вторых, возвращали редко. А в-третьих, после того как один Иван три месяца покорно брёл за клубком по чащобе, а потом предъявил претензию, что навигация привела его обратно к законной жене, Яга твёрдо решила: навигационные услуги населению больше не оказываются. Но всё это было наносное, внешнее. Оно приходило, шумело, грозилось, рассыпалось в благодарностях, иногда честно пыталось её убить, после чего неизменно убиралось восвояси. А настоящая жизнь оставалась её собственной.
Дом — её. Лес — её. Утро — только её. И никому не нужно объяснять, почему верная ступа стоит посреди кухни третьи сутки подряд. Никто не заглядывает в погреб с дурацким вопросом, зачем там томятся семь банок сушёных жаб. Никто не трогает колдовские травы, разложенные по столу в строго определённом, веками выверенном беспорядке. И главное — никто над ухом не храпит. Последнее Яга ценила особенно ревностно.
Она сделала последний глоток и уже собиралась подняться, когда со стороны просеки донёсся ровный металлический стук. Негромкий, размеренный, до боли знакомый. Яга замерла, прислушиваясь, но звук внезапно прекратился, а через минуту из-за раскидистых сосен показался Тихон. Он вышел на поляну с таким видом, будто никуда со двора и не уходил: большой, широкоплечий, в старой, видавшей виды клетчатой простой рубахе. Рукава кузнеца были небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные, жилистые руки, а в широкой ладони он легко, словно пушинку, нёс увесистый ящик с инструментами.
Яга перевела взгляд с ящика на Тихона. Внутри неё мгновенно, без долгих раздумий, сформировался ответ.
— Нет.
— Доброе утро, — невозмутимо отозвался Тихон.
— Нет, — повторила Яга.
— Кофе есть?
— Тебе чего надо, кузнец?
Тихон молча пристроил тяжёлый ящик возле ступы, которая стояла у бревенчатой стены с самым невинным видом, совершенно не выдавая наличия поломок.
— Вот этого. — Тихон кивнул на деревянный борт.
Яга прищурилась, оглядывая свой транспорт:
— А что с ней не так?
Кузнец поднял на неё спокойные глаза:
— Вправо тянет.
— Не тянет.
— Тянет, Яга.
— Я на ней вчера летала, всё исправно было!
— Потому и пришёл, что летала.
— Тихон!
Он не стал спорить. Просто присел рядом со ступой на корточки и привычным, неторопливым движением провёл мозолистой ладонью по нижнему дубовому ободу.
— Ты чего туда опять напихала?
— Ничего.
— Угу. — Кузнец выразительно приподнял бровь.
— Травы.
— Угу.
— Ну, инструменты кое-какие…
— Угу.
Яга пожевала губу, прикидывая в уме вес вчерашней поклажи:
— Два котла.
Тихон молча перевёл на неё долгий взгляд.
— Маленьких!
Тихон ничего не ответил. Он просто вздохнул и полез внутрь ступы, методично, как заправский фокусник, извлекая на свет божий её скрытые сокровища. Сначала на траву глухо шлёпнулся увесистый холщовый мешок. За ним — второй, поменьше. Следом на волю перекочевал тугой свёрток с сушёной полынью, медный котёл, ещё один котёл (действительно поменьше, тут Яга почти не соврала), потемневшая деревянная коробка с какими-то склянками, чей-то старый кожаный пояс и, наконец, добротный юфтевый сапог. Тихон брезгливо приподнял его двумя пальцами за голенище и вопросительно приподнял бровь:
— Это зачем здесь?
— Запасной, — отрезала Яга, скрестив руки на груди.
— Один?
— Второй потерялся.
— Тогда это не запасной, Яга. Это оставшийся.
— Ты ступу чинишь или ревизию мне тут проводишь, умник! — Яга демонстративно отвернулась к лесу.
Кузнец только головой покачал, отложил сапог в сторону и нырнул в ступу чуть ли не по плечи. Через пару секунд в его широкой, испачканной сажей ладони оказалась небольшая, но невероятно увесистая чугунная сковорода. Яга невольно нахмурилась и даже шагнула вперёд:
— О, а я её искала всю прошлую неделю!
Тихон молча, с глухим стуком опустил чугун рядом с сапогом. В следующие несколько минут возле ступы выросла такая внушительная гора разнообразного имущества, что при некотором воображении и острой нехватке мебели ею можно было бы обставить небольшую летнюю кухоньку. Кузнец наконец поднялся, шумно выдохнул, вытер мозолистые руки о плотные штаны и выразительно посмотрел на хозяйку дома:
— Вот поэтому её вправо и клонит.
— Раньше не клонило.
— Раньше у тебя там чугунной сковороды на дне не лежало.
— Одна сковородка боевую ступу с курса не собьёт, — резонно заметила Яга, упрямо вскинув подбородок.
— Там ещё топор под обод заклинило.
Яга на секунду замерла, подбирая веское возражение, но промолчала.
— Топор нужен, — буркнула она наконец.
— В полёте? На высоте птичьего крыла?
— Мало ли что в небесах случится.
Тихон ничего не ответил. И это, надо сказать, была одна из самых раздражающих его привычек. Кузнец вообще умел молчать с таким сокрушительным изяществом, что человеку рядом становилось абсолютно, до капли ясно, что именно Тихон о нём думает.
Яга знала его очень давно. Насколько давно — ни один из них уже точно не помнил, да и не пытался считать. Лет сто пятьдесят, может, чуть меньше, если сбросить пару дождливых зим. Когда они только познакомились, у Тихона кузница была совсем другая, пониже, у самой речушки, у Яги ступа была старая, берёзовая, а дуб возле оврага стоял такой тонкий, что на него можно было взобраться без всякой лестницы. За это время вокруг менялись цари, перекраивались границы, обесценивались деньги, протаптывались новые дороги и кардинально менялись представления людей о приличиях. Тихон же менялся меньше всех. Немного поседел у висков, обзавёлся сеткой глубоких, добрых морщин возле глаз и стал ещё реже спорить с дураками. С Ягой, впрочем, спорить не переставал.
— К вечеру-то управишься? — спросила она, кивнув на разобранный транспорт.
— Сделаю.
— Мне завтра лететь надо. Обязательно.
— Куда это? — Тихон прищурился.
— Не твоего ума дело.
— Значит, никуда, — спокойно подытожил кузнец.
— Тихон!
— Яга.
Они замерли, упрямо меряясь взглядами. За их спинами Избушка, поймав момент, тихонько и на редкость жалобно скрипнула брёвнами. Оба одновременно, как по команде, повернули головы к дому. Изба мгновенно оцепенела, притворившись неодушевлённой деталью пейзажа.
— И петлю глянь. — Яга нарушила тишину, махнув рукой в сторону крыльца.
— Какую ещё петлю?
— На двери. Скрипит, как неживая.
— Я тебе про эту петлю третий месяц твержу.
— Я сама собиралась смазать! На днях буквально!
— Вижу. — Кузнец выразительно посмотрел на сухие, чистые ладони Яги. — Ладно, не начинай.
Тихон легко, будто ведро с водой, подхватил дубовую ступу за массивный край:
— В кузницу заберу. На верстаке сподручнее обод править.
— Только не поцарапай мне обшивку, — напутствовала Яга.
Он посмотрел на неё с таким видом, словно хозяйка леса только что попросила потомственного кузнеца не прикасаться к железу.
— И чтоб к вечеру вернул!
— Если мешки обратно доверху не напихаешь — верну.
— Это мои личные, необходимые в хозяйстве вещи!
— Тогда летай боком, Яга. По компасу.
Он развернулся и размашистым, уверенным шагом понёс ступу в сторону лесной тропинки. Яга проводила его широкую спину взглядом.
Яга собрала разбросанное по поляне имущество, сердито ворча под нос, и занесла его в дом. Первым делом она водрузила чугунную сковороду на её законное место у печи, а затем потратила добрых десять минут на то, чтобы отыскать в углах Избушки второй сапог. Тот словно сквозь землю провалился, зато в процессе поисков под лавкой обнаружились старые кованые ножницы, пропавшие ещё прошлой зимой, забытый мешочек с сушёными яблоками и потемневшая серебряная ложка, о происхождении которой Яга предпочла лишний раз не задумываться.
К полудню она успела перебрать свежую полынь и навести относительный порядок в кладовой. Оттуда пришлось с треском выгнать мышей, которые за последние дни совершенно обнаглели и без зазрения совести складывали ворованные лесные орехи в её собственный мешок. Закончив с грызунами, Яга затеяла короткую, но яростную войну с Избушкой из-за окна. Дом, упрямо переминаясь на куриных ногах, хотел стоять фасадом к полуденному солнцу, в то время как Яге для работы с травами нужен был письменный стол в густой тени. После непродолжительного, но упорного противостояния, когда чашки в шкафу начали испуганно звякать, Избушка демонстративно вздохнула и повернулась боком.
— Вот ведь характер, — покачала головой Яга, уперев руки в бока.
В ответ на это Избушка капризно и демонстративно присела, поджав лапы.
— Ещё раз так сделаешь — курятник из тебя сделаю, — пригрозила хозяйка.
Угроза подействовала мгновенно: дом обиженно выпрямился и замер.
Перед самым обедом Яга решила выбраться на торжок за солью — старые запасы совсем отсырели из-за нудного дождеца, который опять зарядил и уныло стучал по крыше. Ступа была у Тихона, так что пришлось воспользоваться старым проверенным способом, лететь на метле. Торговцев на площади оказалось немного: промозглая непогода и липкая грязь разогнали даже самых стойких и упрямых. У самого края торговых рядов, там, где худой навес протекал сильнее всего, а по брезенту звучно шлёпали крупные капли, сидел одинокий старик с корзиной трав. Одежда на нём промокла насквозь, пальцы посинели от резкого осеннего ветра, а немудрёный товар лежал вперемешку, без всякого изящества: пучки полыни, зверобой да какие-то корявые сушёные корешки. Покупателей, понятное дело, возле него не наблюдалось.
Яга подошла ближе, поправила накинутый на голову плащ, наклонилась и взяла пучок зверобоя. Втянула носом горьковатый, пряный аромат.
— Почём? — спросила она.
Старик поднял на неё тусклые глаза и назвал цену — совсем крошечную, даже для такого сиротливого дня. Яга окинула взглядом полупустую корзину:
— А за всё сразу сколько возьмёшь?
Старик не сразу понял вопрос, уставившись на неё с лёгким испугом, а потом торопливо, путаясь в узлах, пересчитал пучки и дрожащими губами назвал цифру. Яга молча отсчитала монеты, не став торговаться, отчего старик неожиданно смутился и засуетился, будто привычный рыночный спор был бы для него куда понятнее такой внезапной милости.
— Благодарствую, дочка, — негромко сказал он, увязывая травы в её мешок. — Дай тебе бог здоровья.
Затем он суетливо полез куда-то глубоко под прилавок, долго возился в складках мокрой холстины и наконец вытащил маленький, чахлый саженец — тонкий прутик с двумя жалкими, поникшими листочками.
— Возьми вот яблоньку. — Старик протянул её Яге, преданно заглядывая в глаза. — Хоть и мала да неказиста на вид, да сказывают люди, яблочки у неё со временем сладкие да пригожие будут.
— Мне соль была нужна, а не яблоня, — буркнула Яга, косясь на чахлый прутик.
— Соль — дело такое, известное, — кротко согласился старик, шмыгнув носом. — А яблоня даром. От чистого сердца, дочка. Бери, не обижай старого.
Отказываться дальше было как-то совсем неловко, особенно после того, как человек весь день мок под худой крышей ради пары грошей. Яга вздохнула, бережно перехватила прутик, сунула его под мышку рядом с мешком, в котором глухо перекатывались комья соли и шуршали травы, и полетела домой. Вернувшись на поляну, она первым делом воткнула саженец у южной стены Избушки — там земля была угретая, помягче. Приладила рядом колышек, крепко привязала бечёвкой, чтобы осенним ветром не сломало, и тут же выбросила это из головы: мало ли кто чего на торжке надарит. У неё и без того хлопот хватало. После обеда, как и водится последние две сотни лет, без предупреждения пришла Кикимора. Дверь Избушки жалобно скрипнула, и гостья с порога, даже не отряхнув мокрый платок, деловито осведомилась:
— Есть что пожрать?
— Нет, — отрезала Яга, не поднимая глаз от ступки, в которой перетирала коренья.
Кикимора, ничуть не смутившись, прямиком направилась к печи и заглянула в чугунный зев:
— Врёшь.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Из вежливости, — невозмутимо отозвалась гостья.
Она ловко подцепила ухватом пузатый горшок, понюхала наваристое содержимое, удовлетворённо хмыкнула, нашла на полке большую деревянную ложку и уселась за стол.
Внешне Кикимора была маленькая, суховатая, с волосами совершенно неопределённого болотного оттенка, которые она стягивала на затылке в такой тугой и сердитый пучок, словно лично не доверяла ни одному волоску на своей голове. На первый взгляд в ней не было абсолютно ничего примечательного. На второй, впрочем, тоже. Но стоило человеку провести с ней рядом хотя бы четверть часа, как выяснялось, что Кикимора помнит, кто, кому и что наговорил девяносто лет назад на княжеском пиру, сколько именно мешков муки недосчитались амбарные после свадьбы царя Гороха, и по какой такой причине ни в коем случае не следует покупать мёд у пасечника за северной речкой.
— Послезавтра все придут, — заметила она, аппетитно причмокивая и отправляя в рот очередную порцию ягиного обеда.
— Знаю.
— Не знаешь.
— Это ещё почему? — Яга наконец отложила пестик и сердито посмотрела на подругу.
— Потому что если бы знала, не сидела бы тут сиднем.
Яга оглядела кухню.
— Я не сижу. Я работаю.
— Сейчас — сидишь.
— До тебя работала!
— А надо готовиться.
— Я и готовлюсь!
Кикимора выразительно обвела ложкой комнату. На столе сиротливо громоздилась свежая полынь, на лавке всё ещё лежал тот самый одинокий сапог, а возле двери сиротливо жались два мешка с солью и травами.
— Вижу, — хмыкнула болотная гостья.
До праздника Колеса года оставалось всего два дня, и подготовка к нему каждый год проходила примерно по одному и тому же сценарию. Сначала все бабы клялись, что на сей раз обойдутся без лишней суеты и беготни, а потом внезапно выяснялось, что Русалка опять забыла про обещанную рыбу, Марья Моревна припёрла дров на три зимы вперёд, Василиса Премудрая составила список необходимого на четырёх листах мелким почерком, а Елена Прекрасная решила, что прошлогодние венки выглядят «немного устало», и принялась плести новые из свежей рябины. На праздники они собирались вместе уже столько лет, что никто из них и вспомнить не мог, когда именно это стало нерушимой традицией. Иногда девичник устраивали у Василисы, пару раз пробовали собраться у Русалки, но после второго случая, когда половину праздничных пирогов пришлось вылавливать баграми из реки, эту затею оставили раз и навсегда. Так что в этот раз Колесо крутилось у Яги.
— Русалка божилась, что рыбу принесёт, — облизав ложку, заметила Кикимора.
— В прошлом году она тоже божилась.
— В прошлом году она влюбилась, у неё мозги утекли.
— Это не уважительная причина для отсутствия закуски, — отрезала Яга.
— Я ей так и сказала.
— И?
— В этом году она пообещала не влюбляться до самого праздника.
Яга скептически хмыкнула:
— Рискованное обещание для девки с рыбьим хвостом.
— Вот и я подумала, что рискованное, поэтому рыбу на всякий случай заказала ещё и у водяных.
— Разумно, — вынуждена была признать Яга.
Кикимора наконец доела, тщательно вытерла ложку корочкой хлеба, отправила её в рот и только теперь, кажется, окончательно почувствовала себя как дома. Она не спеша поднялась, отнесла пустой горшок к печи и принялась зачем-то переставлять ягины глиняные банки на полке.
— Лебедь придёт, — мимоходом бросила она.
Яга со свистом выдохнула и чуть не выронила пучок полыни:
— Что?
— Ничего.
— Яга.
— Я сказала: ничего!
Кикимора обернулась и одарила её долгим, немигающим болотным взглядом:
— Опять рифму к имени Лебедь подбираешь?
Яга высоко вздёрнула бровь:
— Какую ещё рифму?
— Я тебя, Ягусь, слишком давно знаю.
— Ничего ты не знаешь.
— Ну конечно, куда уж мне.
Царевну Лебедь Яга знала тоже не первую сотню лет и относилась к ней вполне сносно — особенно когда та находилась где-нибудь на приличном расстоянии. Лебедь обладала редким, уникальным талантом получать от жизни абсолютно всё то, ради чего другим женщинам приходилось строить планы, вступать в тяжёлые переговоры, брать штурмом крепости или хотя бы просить. Сама Лебедь никогда ничего ни у кого не просила. Это купеческое достоинство она подчёркивала при каждом удобном случае. Если на её шее появлялось новое ожерелье стоимостью с небольшое удельное княжество, оно непременно было «подарено».
Если она прикатывала на праздник в новой карете — «подарили». Когда у неё однажды во владении появился целый остров, Яга не выдержала и в лоб спросила, каким таким образом человеку вообще можно невзначай подарить остров. Лебедь тогда искренне, по-детски удивилась и захлопала ресницами: «Ягусь, ну я же его не просила!» С тех пор Яга старалась лишних уточняющих вопросов девице не задавать.
— Не трогай банки, — сердито буркнула хозяйка Избушки. — У тебя можжевельник теперь возле зверобоя стоит.
— И?
— И ничего хорошего. Поставь обратно.
— Поставлю, когда переставлю, — невозмутимо отозвалась Кикимора, продолжая греметь керамикой.
— Это мой дом, вообще-то.
— Поэтому я тебе и помогаю, неблагодарная.
Яга открыла было рот, чтобы подробно, по пунктам объяснить подруге, почему именно эта болотная логика порочна от начала и до конца, но передумала. Спорить с Кикиморой о порядке в доме было всё равно что спорить с осенним дождём о сырости — занятие энергозатратное и абсолютно бесполезное. Вместо этого она достала вторую кружку и налила себе ещё кофе. Кикимора наконец закончила свою ревизию, уселась напротив и некоторое время молчала, слушая, как за окном шелестит мокрый лес. Избушка лениво ковыряла когтем размокшую землю во дворе, а где-то неподалёку хрипло каркнула ворона и тут же получила раздражённый ответ от товарки.
— Ягусь, — негромко позвала Кикимора.
Яга сразу насторожилась и прищурилась. Болотная гостья редко говорила таким вкрадчивым тоном без веской на то причины.
— Чего тебе?
— А мужика-то тебе… не хочется?
Яга уже открыла рот, потому что готовый, выверенный веками ответ на такие глупые вопросы у неё существовал давно и не требовал никаких дополнительных размышлений.
Ответ «Нет, на кой чёрт он мне сдался?» уже вертелся на языке. У Яги были дом, независимость, свои деньги, нерушимые привычки и прекрасная возможность спать по утрам поперёк кровати, не обнаруживая под боком чужих острых локтей. Ответ был очевидным, но Яга почему-то медлила. Вместо того чтобы высказать его, она сделала медленный глоток кофе.
Кикимора внимательно подпёрла подбородок рукой:
— Чего молчишь-то?
— Кофе пью.
— Я вижу. А я ответа жду.
Яга отвернулась к окну, где Изба как раз вытащила из земли жирного дождевого червяка, с явным интересом осмотрела его со всех сторон и аккуратно присыпала обратно сухими листьями.
Мужчина в её жизни до сих пор представлялся явлением крайне неоднозначным. С одной стороны — это чужие грязные сапоги у порога, лишняя кружка на столе и чьи-то вещи там, где ещё вчера ничего не лежало. Это необходимость делить пространство, которое веками было устроено исключительно под неё. И ведь храпеть начнёт, люди вообще много чего нелепого делают во сне. Но с другой стороны… Мужчина — это живой голос из соседней комнаты. Тёплое плечо под боком ненастной осенней ночью и возможность крикнуть из кладовой: «Подай банку с верхней полки!» — не потому, что сама не достанешь, а просто потому, что он ближе. Кто-то, кто угадает твой паршивый день ещё до того, как ты успеешь окончательно испортить его окружающим. Кто-то, кому можно высказать то, что ни за что не понесёшь ни Кикиморе, ни Василисе, потому что завтра это непременно превратится в обсуждение за общим столом во время посиделок.
Яга недовольно поджала губы. Ей прекрасно жилось одной. Никто не спрашивал, куда она полетела и когда вернётся, никто не переставлял зверобой и не ныл над ухом человеческим голосом: «А что у нас сегодня поесть?», стоя в двух шагах от полной печи. И всё-таки мысль о том, что однажды она вернётся в Избушку, а там горит свет и её кто-то ждёт, неожиданно не показалась ей отвратительной. Вот это уже было подозрительно.
Она хмуро поставила кружку на стол. Никакой пустоты внутри неё внезапно не обнаружилось, хуже жить она не стала, но среди множества вещей, которых она могла захотеть, почему-то появилась ещё одна.
— Допустим, — нехотя уронила Яга.
— Что «допустим»? — Кикимора даже подалась вперёд.
— Ничего. Я сказала: допустим.
— Я слышала.
Яга постучала пальцем по глиняному боку кружки. Разговор следовало прекратить немедленно, пока он не зашёл в опасные дебри, но вместо этого она тихо спросила:
— А где сейчас вообще мужиков ищут?
Кикимора медленно отодвинула от себя пустую тарелку, и в её глазах вспыхнул такой яростный болотный огонёк, что Яге стало не по себе.
— Ох ты ж, мать моя болотная…
— Чего ты?
— Ничего, Ягусь. Ты спрашивай, спрашивай.
— Я уже спросила.
— Вот этого я и боюсь. Сейчас газеты есть специальные, брачные. Завтра Лягушка свежий выпуск обещала принести. Называется… прости господи, «Трындеръ».
Много позже, когда по лесу начнут летать сороки с её личным рейтингом, Кощей Бессмертный пришлёт упыря-нотариуса оценивать Избушку, а выяснение семейного положения очередного кандидата потребует участия двух свидетелей, Яга ещё не раз вспомнит этот тихий дождливый день. И будет совершенно точно знать, в какой именно момент всё пошло не туда. Не тогда, когда Кикимора задала свой вопрос.
А тогда, когда Яга решила на него ответить.
Глава 2. Хроническое
К празднику начали готовиться с самого утра. Точнее, Яга начала готовиться с утра, а остальные начали съезжаться ближе к полудню, чтобы подробно объяснить ей, что именно она делает неправильно. Первой, как ни странно, явилась Марья Моревна. Она показалась на тропе верхом на вороном коне, а вслед за ней тяжело катилась телега, нагруженная так, словно Марья собиралась не праздновать осенний поворот Колеса, а пережить в ягином лесу долгую средневековую осаду. Два мешка зерна, бочонок мёда, связки копчёного мяса и столько колотых дров, что Яга некоторое время молча смотрела на это великолепие, пытаясь вспомнить, не пропустила ли она объявление о наступлении ледникового периода.