КАК ЯГА СО ВРЕМЕНЕМ ВОЕВАЛА

Глава

.

Глава 1. Прелести

Кощей скучал.

Нет, «скучал» — слово было неподходящее. Слишком человеческое, слишком простое и, что особенно раздражало, предполагало наличие внутри чего-то такого, чем обычно и скучают. Сердца, например. С сердцем у Кощея вопрос был решён давно и окончательно. Поэтому он не скучал. Он томился. Это звучало значительно лучше. Томление можно было объяснить нарушением привычного энергетического фона, последствиями длительного присутствия постороннего магического объекта, сезонными колебаниями силы, наконец. Томление было состоянием, скука — чувством, а чувствами Кощей не страдал. Он повторял это себе уже почти месяц. Не помогало.

Дом после отъезда Яги сделался неприлично большим. Раньше Кощея вполне устраивали длинные коридоры, высокие потолки и лестницы, по которым можно было идти минут пять и ни разу не встретить живого существа, — именно для этого они и строились. Теперь тишина раздражала.В гостиной по вечерам пустовало кресло у окна. Яга любила сидеть там с книгой, поджав под себя ногу, хотя Кощей дважды объяснял ей, что обивку заказывали у мастера, умершего триста лет назад, и обращаться с ней следует бережно. На третий вечер Яга поставила кружку кофе прямо на подлокотник. На четвёртый положила ноги на столик. На пятый Кощей перестал делать замечания.

Сейчас он остановился возле кресла и зачем-то провёл пальцами по спинке, а потом посмотрел на собственную руку так, словно поймал её за чем-то постыдным. На диване лежала подушка. Кощей наклонился к ней и замер: запах почти исчез. Вот это уже было плохо.

— Нелепость, — сказал он.

Дом промолчал. Кощей взял подушку, собираясь унести её подальше, передумал, положил обратно, поправил угол, отступил на шаг — и вернул её точно так, как она лежала при Яге. Только после этого он заметил, чем занимается, и немедленно перевернул подушку другим боком.

Всё началось почти сразу после её отъезда. Сначала Яга ему снилась, и это Кощей ещё мог объяснить: остаточные впечатления, магический след. Потом он стал вспоминать её днём, без всякого повода. Вот здесь она спорила с ним, вот здесь смеялась, а вот эту вазу назвала «пылесборником с претензией». На лестнице однажды остановилась посреди пролёта и минут десять доказывала, что в нормальном доме кухня должна быть ближе к спальням, потому что человеку ночью может захотеться есть. Кощей ответил, что нормальный человек ночью спит. Яга посмотрела на него и сказала, что поэтому он ничего о нормальных людях и не знает. Теперь он почему-то помнил даже это.

Через неделю Кощей был вынужден признать наличие проблемы, ещё через несколько дней — определить её масштаб. Масштаб был оскорбительным: он действительно скучал по Яге.

Весь следующий день Кощей провёл в лаборатории, доказывая себе обратное. Он раскладывал собственное состояние на составляющие с методичностью патологоанатома: раздражение, привычка, незавершённость, уязвлённое самолюбие, энергетическая зависимость, половая привлекательность объекта, сопротивление объекта, особая ценность объекта вследствие невозможности полного обладания. Последний пункт ему понравился. Он записал его, перечитал, зачеркнул слово «объекта» — и через минуту вписал обратно.

К вечеру всё встало на свои места. Конечно же, ему нужна была не Яга, а её энергия. Энергия у Яги и правда была особенная — густая, тёплая, сладковатая. Она заполняла пространство вокруг и оставалась после её ухода, как запах дорогих духов.

Кощей даже вспомнил одного Парфюмера, с которым пересекался лет двести назад: тот умел вытягивать из живых существ самую суть запаха и запирать её в крошечных флаконах. Мысль оказалась неожиданно приятной.

Маленький тёмный пузырёк. Утро. Кофе. Одна капля. Нет, две. Так было гораздо логичнее: просто редкий энергетический состав и почти научный интерес. Наутро, совершенно успокоившись, Кощей пошёл завтракать. Через десять минут он обнаружил, что налил две чашки кофе. Вторую пришлось вылить.

Зеркало висело в малой библиотеке, где почти никто не бывал. На первый взгляд обычное: старинное серебро рамы, тёмное стекло, потёртости по краям. Если смотреть в него достаточно долго, собственное отражение начинало казаться немного моложе, немного красивее и значительно умнее. Кощей считал это хорошим зеркалом. Теперь оно служило другой цели.

Перед отъездом Яги он предусмотрительно подарил ей новый телефон — дорогой, с прекрасной камерой и таким количеством функций, что первые два дня Яга только звонила с него Кикиморе и фотографировала Избушку. Доступ Кощей оставил себе. На всякий случай. Яга поверила, что подарок был просто подарком. Глупышка. Он провёл ладонью по раме. Серебро едва заметно потеплело, поверхность дрогнула, и вместо высокого мужчины с раздражённым лицом появилось осеннее утро. Белолесье.

Яга сидела на ступеньках Избушки в тёплой кофте, волосы собраны кое-как, без всякого уважения к причёске, одна прядь падает на щёку. Телефон лежал рядом на ступеньке. Этого зеркалу было достаточно: дальше оно видело само. Яга держала большую кружку и смотрела куда-то в сад.

Кощей придвинул кресло, сел, через минуту встал — сидеть оказалось неудобно — и подошёл ближе. Яга отпила кофе. Кощей тоже взял со стола свою чашку. Яга посмотрела вправо, и он машинально посмотрел туда же, будто мог заглянуть за край рамы. Вдруг она нахмурилась и повернула голову. Несколько секунд Яга смотрела прямо в его сторону — не на телефон, а именно туда, откуда смотрел он. Ощущение было настолько неприятно точным, что Кощей невольно отступил. Потом она пожала плечами и снова занялась кофе. Кощей усмехнулся. Не почувствовала. Не могла. И всё же к зеркалу он вернулся только через несколько минут.

Больше всего его раздражало даже не то, что он за ней следит, а то, что она там совершенно спокойна. Сидит на своём крыльце, пьёт свой кофе, смотрит на свой заросший сад. Живёт. Будто не было Буяна, его дома, его подарков, его самого. Будто Кощей Бессмертный оказался всего лишь одним из мест, куда Яга когда-то съездила и откуда вернулась домой. Он выключил зеркало. Потом включил снова. Яга всё ещё пила кофе.

— Бастион, — тихо сказал Кощей.

Вот что она такое. Он привык получать то, что хотел. Иногда на это уходил день, иногда год, иногда столетие, но бессмертие сильно упрощает вопросы терпения. Вещи сопротивлялись хуже людей, люди — хуже государств, государства — хуже богов, и всё же в конце концов всё оказывалось там, где ему положено. У Кощея. Кроме Яги. Он резко погасил зеркало и вышел из библиотеки. Ему требовалось напомнить себе кое-что важное.

Вход в нижние помещения находился за стеной оружейной. Обычный человек прошёл бы мимо, маг увидел бы защиту, а очень хороший маг понял бы, что защит семь. После седьмой двери начинались «Прелести». Название Кощей придумал сам и находил удачным. Коллекцией это назвать было нельзя: коллекционеры собирают вещи по какому-то признаку, а у Кощея признак был только один. Он хотел это получить — и получил. Метод всегда находился: купить, выменять, отнять, пережить владельца или дождаться, пока тот сам принесёт желаемое. Кощей любил спускаться сюда один и перебирать вещи, вспоминая не стоимость — стоимость его почти не интересовала, — а путь. Особенно тот момент, когда невозможное переставало быть невозможным.

Вот чаша, из которой пил царь, проживший один день после собственной коронации. Вот гребень русалки, выменянный у неё на голос человека, которого она любила. Вот крошечная костяная пуговица, совершенно невзрачная и без капли магии. Ради неё Кощей однажды начал войну между двумя княжествами. Ему просто сказали, что он её не получит. Особое место занимала стеклянная коробка на отдельном постаменте. Внутри лежало перо — серое, чуть длиннее ладони, с тонкой серебристой полосой вдоль стержня. Оно принадлежало птице, которая прилетала в мир раз в сто лет и никогда не садилась на землю: почуяв погоню, она поднималась выше облаков и исчезала до следующего века.

Кощей ждал её триста лет. В первый раз он поставил ловушку — птица улетела. Во второй попытался остановить время — птица улетела. В третий не сделал ничего. Просто лёг на вершине голой скалы и пролежал там трое суток, без огня, без еды, под дождём. Птица прилетела сама и села рядом. Почистила перья, посмотрела на него круглым чёрным глазом и улетела, а на камне осталось одно перо. Кощей поднял его только через час.

Иногда самое трудное — не взять, а дождаться, пока отдадут. Когда-то эта история казалась ему доказательством собственного терпения. Сегодня почему-то раздражала. Удовольствие не пришло ни в первом зале, ни во втором. Кощей остановился возле пустого участка стены между двумя витринами, где хватило бы места для ещё одного постамента, и долго смотрел на пустоту. И впервые мысль, которую он так старательно раскладывал на энергию, привычку, самолюбие и прочие удобные составляющие, предстала перед ним в неприятно простой форме. Яги здесь не было. Она не лежала за семью замками, не стояла под стеклом, не принадлежала ему. Более того — прекрасно себя чувствовала и пила кофе. Кощей медленно повернулся к лестнице, словно сквозь семь дверей, каменные стены, море и огромное расстояние всё ещё мог разглядеть женщину на ступеньках старой Избушки. Потом его взгляд вернулся к пустому месту. Нет. Так не годилось. С этим нужно было что-то делать.

Глава 2. Одно яблоко

Яга проснулась рано. Не потому, что выспалась: просто за месяц после возвращения организм окончательно вспомнил, что здесь утро начинается не тогда, когда ты решил открыть глаза, а тогда, когда так решил лес. Лес решил в половине седьмого.

Сначала где-то за Избушкой принялась возмущаться сорока. Потом по крыше пробежало что-то мелкое и когтистое, с яблони сорвалось несколько листьев, один прилип к окну, и Избушка, которой это почему-то не понравилось, встряхнулась всем корпусом. Яга открыла один глаз.

— Да встала я.

Избушка перестала трястись. Через десять минут Яга уже сидела на крыльце с большой кружкой кофе, закутавшись в тёплую кофту и сунув босые ноги в старые сапоги. Телефон она положила рядом на ступеньку — по привычке, которую сама не заметила, как завела.

Утро было из тех, за которые осени прощаешь всё, что она сделает потом. Небо стояло высокое, ещё по-летнему голубое, но свет уже изменился: он больше не заливал всё подряд, а ложился осторожно, золотистыми полосами — на ступени крыльца, на мокрую после ночи траву, на верхушки сосен. Между стволами висела тонкая белая дымка. Пахло прелой листвой, сырой землёй, грибами и далёким дымом: кто-то в деревне уже растопил печь. За месяц лес заметно пожелтел, а Яга успела снова привыкнуть к дому и окончательно понять, что в гостях, конечно, хорошо. Особенно когда гости живут далеко. Никто не спрашивал, чем она намерена заняться сегодня, никто не предлагал осмотреть очередную редкость и не возникал бесшумно за спиной с видом человека, случайно проходившего мимо, хотя до ближайшего «мимо» было три этажа и два крыла дома. Яга отпила кофе и с удовольствием вытянула ноги.

Во дворе было неприбрано. Прекрасно. За лето сад разросся так, будто отсутствие хозяйки воспринял как отмену всех законов. Трава поднялась почти до колен, малина полезла туда, где ей никто не разрешал, смородина расползлась вширь, а у забора вырос огромный лопух, явно считавший себя полноправным владельцем участка. Яга смотрела на всё это без малейшего желания наводить порядок. Успеется. До зимы далеко. Она медленно обвела взглядом сад, вернулась взглядом к самому крыльцу и вдруг остановилась. Даже кружку от губ отвела.

— Это когда ты успела?

Яблонька слева от крыльца, разумеется, не ответила. Яга помнила её совсем другой. Когда-то давно — насколько давно, она теперь и сама не могла сказать — на лесной ярмарке зарядил дождь. Торговцы попрятались под навесы, и только старик-лесовик так и остался сидеть на краю, под открытым небом. Обычный с виду: борода клочьями, шапка в репьях, на плечах армяк такой древности, что в нём, пожалуй, ещё прадед этого лесовика по грибы ходил. Перед ним на мокрой рогоже лежали пучки трав, и никто их не брал. Яге стало его жалко. Травы ей были не так уж нужны, но она скупила всё, до последнего пучка, чтобы дед мог наконец уйти под крышу. Старик спрятал деньги за пазуху, порылся в мешке и протянул ей тонкий прутик с тремя листьями и корнем в мокрой тряпице. Денег за него не взял. Сказал только, что дереву нужно хорошее место.

Пришлось посадить. Первые годы яблоня выглядела так, будто глубоко сожалела о своём появлении на свет: росла нехотя, зимой обмерзала, весной подолгу приходила в себя, а однажды Избушка чуть на неё не наступила, разворачиваясь к лесу задом. Яга была уверена, что она и сейчас примерно такая же. А дерево оказалось ей уже выше головы. Ствол окреп, ветки раскинулись, листья желтели и понемногу облетали, открывая крону. И на одной из верхних веток висело яблоко. Единственное.

Яга поставила кружку на ступеньку и спустилась к ней. Яблоко было удивительно красивое: крупное, круглое, с красным боком и тонкой золотистой кожицей там, куда попадало солнце. Ни червоточины, ни пятнышка. Вокруг уже лежали опавшие листья, ночами несколько раз прихватывало заморозком, а оно висело. Она привстала на носки, почти коснулась его пальцами — и передумала.

Красивое. Пусть висит. Сорвать всегда успеется.

Яга вернулась на крыльцо и ещё некоторое время смотрела на яблоню. Странно всё-таки: она совершенно не помнила, когда та успела так вырасти. Впрочем, в последнее время вокруг вообще слишком многое происходило без её разрешения.

Она усмехнулась, сделала глоток — и почувствовала это снова. Взгляд?

Ощущение было настолько отчётливым, что по спине медленно прошёл холодок. Так бывает в лесу, когда идёшь одна и вдруг понимаешь, что между деревьями кто-то есть: ещё ничего не видишь и не слышишь, но кожа уже знает раньше тебя. Яга медленно повернула голову. Двор был пуст, у калитки никого, между соснами тоже. Избушка смотрела на неё окном, но это не считалось. Яга дошла до края крыльца и внимательно оглядела лес. Тишина, только где-то далеко стучал дятел. Показалось. Наверное. Через минуту она забыла. Почти.

Сорока вылетела из-за сосен так, словно за ней гнались кредиторы, сделала круг над двором и приземлилась прямо на перила. В клюве у неё был свежий «Трындеръ». Сорока выпустила газету перед Ягой и принялась переминаться с лапы на лапу в ожидании благодарности. Яга пошарила в кармане кофты, нашла одну семечку и положила на перила. Сорока посмотрела на семечку, потом на Ягу, потом снова на семечку и возмущённо стрекотнула.

— Инфляция, — развела руками Яга.

Сорока явно была другого мнения, но семечку взяла.

Газета ещё пахла типографской краской, хотя Яга предпочитала не задумываться, где в их районе находится типография и кто там работает. На первой странице огромными буквами кричало: «ОСЕННЯЯ ЯРМАРКА! НЕ ПРОПУСТИТЕ!» Ниже, мельче, обещали дары осени, праздник урожая и земледельцев со всего района, а может, даже области. А в самом низу, в рамочке, стояло: «КОНКУРС НА ЛУЧШУЮ ПОДЕЛКУ ИЗ ТЫКВЫ К САМАЙНУ! ПОБЕДИТЕЛЯ ЖДЁТ ПРИЗ!» Приз? Вот это уже было интереснее.

Самайн приближался, а тыквы в этом году уродились сами, пока хозяйки не было: одна подпирала покосившуюся лавку, вторая лежала в сарае, третья выросла прямо у забора, и Яга подозревала, что без Кикиморы тут не обошлось. Она перевернула газету, пытаясь выяснить, что за приз. Не написано. Разумеется. Поделка из тыквы — ерунда, в крайнем случае можно что-нибудь вырезать. Хотя если взяться всем пятничным бабским Вечем…

Мысль не успела оформиться: со стороны леса затрещали кусты. Кто-то ломился напрямик, совершенно не признавая существования тропинки. Яга даже головы не повернула — так по лесу ходила только одна особа. Калитка распахнулась, и во двор влетела Кикимора с точно такой же газетой в руке.

— Видела?!

Яга молча подняла свою.

— И чего сидишь? Там конкурс!

— Вижу.

— С призом!

— Тоже вижу.

Кикимора взлетела на крыльцо, плюхнулась рядом и выхватила у Яги газету, хотя в другой руке держала свою. Выяснив, что у Яги в сарае есть тыква, и притом большая, она горестно сообщила, что её собственная кривая, и получила в ответ сочувственный глоток кофе. Несколько минут Кикимора изучала условия, шевеля губами.

— Вдвоём нам не справиться, — объявила она наконец. — Мы не знаем, что делать.

— Это обычно никому не мешало.

Кикимора посмотрела на неё с осуждением. Вопрос, которого пять минут назад вообще не существовало, на глазах приобретал государственную важность. Яга это выражение знала: покоя сегодня уже не будет.

— Вечером кумушки придут, — сказала она.

Кикимора просияла, и на этом всё решилось. К вечеру предстояло собрать Пятничное вече и определить, что можно сделать с одной большой тыквой, несколькими взрослыми женщинами, избытком воображения и совершенно неизвестным призом. Сочетание было опасное. Яга отобрала у Кикиморы свою газету, поставила остывшую кружку на ступеньку и посмотрела на яблоньку у крыльца. На верхней ветке золотился красный бок. Яблоко всё ещё висело.

Глава 3. Главный приз

К вечеру большая тыква стояла посреди стола, а вокруг неё заседало Пятничное вече. За годы своего существования Вече решало вопросы самые разные: от личных до общественных, от срочных до тех, что вполне могли подождать ещё лет сто, но почему-то обсуждались немедленно. Здесь разбирали мужчин, детей, соседей, цены, урожай, чужие свадьбы, собственные ошибки и чужие, которые были значительно интереснее собственных, — и вообще всё, о чём женщина может сказать «мне вообще всё равно», а потом говорить сорок минут. Сегодня обсуждали тыкву.

Поначалу всё шло спокойно. Марья Моревна предложила карету, Елена Прекрасная — дворец. Кикимора хотела болотницу, но объяснить, что это такое, так и не смогла: после нескольких попыток выяснилось только, что у болотницы должны быть волосы из мха, глаза из желудей и «вот здесь красиво». Василиса Премудрая предложила для начала прочитать условия конкурса. Её проигнорировали. Яга принесла нож. Через час от тыквы отрезали верх, через два вынули середину, через три никто уже не помнил, что собирались делать. Зато на столе появились маринованные грибы.

Началось всё невинно. Кикимора принесла баночку на пробу: в этом году она положила в рассол не обычный хрен, а болотный и хотела знать, чувствуется ли разница. Разница чувствовалась. Для чистоты эксперимента пришлось открыть вторую банку. А Василиса достала из сумки свёрток с домашним сыром и на вопрос, зачем она вообще носит с собой сыр, ответила, что, в отличие от некоторых, умеет готовиться к заседаниям. Когда тыкву окончательно отодвинули на край стола, этого никто даже не заметил. К полуночи в ней были вырезаны одна дверь, два окна разного размера и нечто, что Кикимора упорно называла башенкой. Утром выяснилось, что башенка больше похожа на бородавку. Её срезали.

Следующая пятница прошла примерно так же, и следующая за ней тоже. Подготовка к ярмарке неожиданно оказалась делом чрезвычайно гастрономическим. Каждая считала своим долгом принести что-нибудь из заготовок, а пробовать полагалось вдумчиво — иначе как понять, класть ли в следующий раз больше чеснока, меньше уксуса, менять ли смородиновый лист на вишнёвый и действительно ли три ложки сахара лучше двух. На двух ложках мнения расходились. Приходилось пробовать ещё. Яга тоже не отставала: у неё в этом году особенно удалась брусника с мёдом, и просто сообщить об этом было недостаточно — человек должен был сам понять масштаб успеха.

Тыква тем временем приобретала форму. Сначала из неё всё-таки сделали дом, потом решили, что обычным домом никого не удивишь, и приделали крыльцо. Крыльцо не держалось, и Яга закрепила его деревянными шпильками. Кикимора добавила мох, Елена — занавески, Марья принесла крошечную метлу. Василиса долго смотрела на сооружение, а потом молча вырезала из тонкой дощечки маленькую табличку. На вопрос, что она собирается на ней написать, ответила, что ничего. На вопрос, зачем тогда табличка, сказала: «Для композиции». Это объяснение удовлетворило всех. В итоге получился тыквенный домик ведьмы с кривыми окошками, мшистой крышей, маленьким крыльцом и дорожкой из семечек. Особой художественной ценности он, возможно, не представлял, но характер имел — особенно после того, как Кикимора случайно прожгла свечой одно окно и его пришлось сделать ещё кривее. Так стало даже лучше.

Осенняя ярмарка раскинулась на огромном поле за деревней. Уже с дороги было слышно музыку, голоса и мычание чего-то крупного и явно недовольного. Народу собралось столько, будто урожай в этом году снимали исключительно ради возможности показать его всем вместе. На прилавках лежали мёд, грибы, орехи, караваи и корнеплоды совершенно неприличных размеров; один мужчина стоял рядом со свёклой величиной с детскую ванночку и принимал поздравления так, словно лично её родил. Чуть дальше торговали корзинами, свечами, деревянными ложками и амулетами от всего сразу, а за отдельной оградой держали живность. Оттуда и мычало.

— Это точно из одной тыквы?

Василиса наклонилась поближе.

— Из семи.

Яга успокоилась. Их домик поставили под номером двадцать три, и оставалось только ждать. Ждать Вече не умело, поэтому пошло по ярмарке. Василиса купила книгу, Яга попробовала медовуху у знакомого пасечника, чтобы не обижать человека, а через час все почему-то сидели за длинным деревянным столом, и только Василиса продолжала утверждать, что не голодна, аккуратно доедая второй пирожок. Объявление результатов чуть не пропустили — на площадь пришлось бежать. Председатель жюри, маленький круглый мужчина с тыквенным листом в бороде, долго говорил о традициях, творческом начале и необычайно высоком уровне участников. Кикимора шёпотом сообщила, что они не выиграли, она это чувствует. Яга напомнила, что пять минут назад Кикимора чувствовала, что пирожок с капустой, а он оказался с мясом.

— Это другое, — отрезала Кикимора.

Третье место занял дракон, второе — семитыквенный корабль. Кикимора перестала дышать.

Первое место получил номер двадцать три.

Несколько секунд Вече молчало, потом Кикимора завизжала. Через минуту они уже стояли перед сценой, принимали поздравления и пытались понять, где приз. На столе его не было, под столом тоже. Председатель сиял.

— Главный приз нашей осенней ярмарки!

Он широко повёл рукой в сторону загона, и оттуда вывели козу — небольшую, белую с серыми пятнами, с аккуратными рожками и удивительно осмысленным взглядом. Коза посмотрела на победительниц, победительницы — на козу. Толпа хлопала.

— Аська! — торжественно объявил председатель.

Коза дёрнула ухом. Первой на Кикимору посмотрела Яга, следом — Марья и Елена. Василиса ничего не сказала, но посмотрела тоже. Кикимора отступила на шаг.

— Почему сразу я?!

Вопрос был справедливый, и ответ на него тоже. Коза одна, и Кикимора одна. У Марьи и Елены своя жизнь, Василиса в помощи не нуждалась, а у Яги имелась Избушка, которая к появлению на подворье ещё одного самостоятельного существа могла отнестись без энтузиазма. Кикимора же жила на болоте, хозяйство у неё было небольшое, денег — ещё меньше, а коза давала молоко. При хорошем раскладе из молока получались сметана, творог и сыр. При плохом — всё равно молоко.

— Полезная скотина, — заметила Яга.

Кикимора и Аська посмотрели друг на друга. Между ними явно происходило что-то личное.

— Она меня не любит.

Коза шагнула вперёд и попыталась съесть край её юбки.

— Видишь?!

— Очень любит, — сказала Василиса.

На том судьба главного приза и решилась. С ярмарки возвращались медленно: все устали, объелись и были совершенно довольны собой. Впереди шла Кикимора и вела Аську на верёвке. Точнее, первые метров сто вела Кикимора. Потом Аська решила, что направление ей не нравится, и следующие двести метров уже Аська вела Кикимору. Яга шла позади и смотрела, как подруга, упираясь каблуками в землю, исчезает за поворотом вслед за своим призом. Ярмарка удалась.