КАК ЯГА СО ВРЕМЕНЕМ ВОЕВАЛА

Глава 4. Новая версия

Фиолетовый гриб не хотел умирать. Кощей обнаружил это случайно. Принеся находку из ведьминого леса, он положил её в стеклянный контейнер, снял образцы, сделал несколько срезов и оставил остаток на металлическом столе до утра. Утром срезы заросли.

К полудню восстановилась ножка, а к вечеру гриб выглядел так, будто над ним никто никогда не издевался.

Кощей заинтересовался, и интерес пришёлся кстати. Последние недели любое занятие, способное удержать мысли хотя бы несколько часов подряд, приобретало особую ценность.

Лабораторию он оборудовал в одном из нижних помещений. Подвал подходил для этого прекрасно: постоянная температура, толстые стены, никакого солнца и никого, кто мог бы войти без разрешения и спросить, чем он тут занимается. Гриб поселился под стеклом. Кощей резал его, сушил, замораживал, нагревал, растворял в кислотах и однажды сжёг почти до угля. Гриб восстанавливался. После кислоты ему понадобилось шесть часов, после огня — девять. Кощей записывал результаты. Это было ново, это требовало внимания и почти помогало. Почти. Стоило отойти от стола, как на краю сознания немедленно появлялась Яга. Иногда лицо, иногда голос, а иногда совершенно бессмысленная мелочь: как она собирала волосы обеими руками, зажав шпильку зубами; как морщилась, пробуя слишком горячий кофе; как однажды прошла босиком через весь зал, потому что натёрла ноги новыми туфлями и отказалась терпеть «ради красоты». Кощей злился, и гриб после этого подвергался особенно жестоким опытам. Гриб терпел. В этом отношении он был значительно удобнее Яги.

Спал Кощей всё меньше, ел, когда вспоминал, а вспоминал редко. На третьей неделе он решил отдохнуть. Именно отдохнуть, а не отвлечься: отвлекаться ему было не от чего.

Коробка от КолобЭка лежала нераспечатанной уже который месяц — огромная, белая, с серебристой надписью NEW VISION и строчкой помельче: «Новый взгляд. Разработано в ПанамЭрике».

Подарки КолобЭка Кощей принимал настороженно. Предыдущим был электронный помощник, который первые два дня исправно управлял освещением, на третий заказал восемнадцать ящиков минеральной воды, а на четвёртый решил, что хозяин недостаточно двигается, и отказался открывать дверь спальни, пока тот не сделает десять тысяч шагов. Помощник закончил существование в море.

Очки выглядели безобидно. В коробке лежали две пары и инструкция толщиной с небольшую летопись. Инструкцию Кощей отложил: он никогда не читал инструкций, пока что-нибудь не переставало работать. Очки оказались лёгкими, и стоило их надеть, как перед глазами вспыхнуло: «КУДА ВЫ ХОТИТЕ ОТПРАВИТЬСЯ?»

— Париж, — подумав, сказал Кощей.

Подвал исчез. Он стоял посреди вечерней площади: шли люди, горели огни, откуда-то тянуло кофе и выпечкой. Всё выглядело настолько настоящим, что Кощей машинально посторонился, когда прямо на него пошла женщина с собакой. Женщина прошла сквозь него. Кощей нахмурился. Собака оглянулась.

Через несколько минут он разобрался. Можно было выбрать эпоху, место, погоду, время суток, количество людей и даже степень их внимания к посетителю — оказаться в древнем Риме, на дне моря, в дворцовом зале или в городе, которого никогда не существовало. Можно было пригласить партнера. Для этого и предназначалась вторая пара.

Кощей сменил Париж на Венецию, Венецию на пустыню, пустыню на палубу корабля посреди океана и в конце концов оказался на террасе над тёплым морем. Через час ему стало скучно. Красота, в которой некого удивить, быстро теряет смысл. Он снял очки. Под стеклом рос фиолетовый гриб. Кощей посмотрел на вторую пару и почему-то представил Ягу: как она сначала не доверяет, потом понимает, начинает вертеть головой и наверняка требует показать ей что-нибудь такое, чего она никогда не видела. Он бы показал. Мест хватило бы. Кощей медленно закрыл коробку. Это он уже проходил. Она не захотела остаться в настоящем доме — с чего бы ей остаться в ненастоящем мире? Вторая пара так и осталась лежать в коробке.

Через два дня он снова включил зеркало. Только на минуту, проверить.

В Белолесье была пятница, и в Избушке заседало Вече. Кощей долго не мог понять, что там происходит. Посреди стола стояла тыква с вырезанными окнами, но на неё никто не смотрел. Смотрели на банки. Кикимора размахивала вилкой с грибом и что-то доказывала. Василиса отрезала себе сыра. Яга смеялась.

Кощей выключил зеркало. Через час включил снова — они всё ещё ели. К полуночи любопытство победило окончательно, и он придвинулся ближе.

Яга вдруг перестала смеяться, повернула голову и посмотрела прямо туда, откуда смотрел он. На этот раз дольше. Кощей не шевельнулся. Яга медленно оглядела комнату и что-то сказала остальным — он не расслышал: изображение зеркало передавало куда лучше звука. Потом она снова посмотрела в его сторону, и Кощей выключил связь.

Слишком быстро. Он понял это сразу. Несколько секунд в зеркале отражалось его собственное лицо.

— Она не может чувствовать, — сказал он отражению.

Отражение промолчало.

На следующий вечер Яга сидела за столом одна и читала. Кощей смотрел на неё почти полчаса. В какой-то момент она подняла голову — не резко, просто перестала читать, — провела ладонью по затылку, будто туда потянуло холодом, встала и подошла к окну. Кощей впервые подумал, что связь, возможно, работает в обе стороны сильнее, чем предполагалось. Мысль следовало изучить. Вместо этого он продолжал смотреть.

Яга постояла у окна, вглядываясь в темноту, и решительно задёрнула занавеску — от того, кто, как ей казалось, смотрит с улицы. Кощей смотрел не с улицы.

Потом она задула свечу и ушла в другую комнату, и зеркало показало только темноту. Кощей мог выключить зеркало, но не выключил и погасил его, только когда стало очевидно, что Яга не вернётся. И понял, что злится. На темноту, которая его даже не касалась. Это было уже совсем плохо.

Зеркальницу Кощей начал делать на следующий день. Разумеется, не потому, что ему нужна была Яга: этот вопрос он давно для себя закрыл. Ему требовался эксперимент — именно так он сформулировал задачу. Автономная зеркальная сущность считалась магией высшей сложности: отражение должно было не просто повторять человека, а существовать независимо от оригинала — говорить, двигаться, думать, помнить. Кощей давно хотел попробовать. То, что прототипом стала Яга, было чистой случайностью. У него просто имелось много материала: изображения, голос, наблюдения, память.

Он заказал огромное зеркало в раме чёрного дерева, без единого украшения. Стекло отливали отдельно, с серебром, ртутью и несколькими веществами, о которых мастеру знать было необязательно. Зеркало установили в пустой комнате западного крыла, почти во всю стену. Три дня Кощей наносил знаки на обратную сторону, ещё два готовил состав для стекла и за всё это время ни разу не лёг.

На шестую ночь зеркало перестало отражать комнату. Стекло помутнело, в глубине появилась тень, потом очертания женщины — светлые волосы, плечи, лицо, — и НеЯга открыла глаза. Сходство было безупречным: те же черты, тот же разрез глаз, те же губы и линия подбородка. Даже волосы лежали почти так же. Женщина по ту сторону стекла посмотрела на него.

— Ну?

Кощей невольно улыбнулся. Голос тоже получился. Почти. Он подошёл ближе, и она подошла тоже — не повторила движение, а именно подошла, сама. Кощей поднял руку. Зеркальница свою не подняла. Хорошо. Очень хорошо. Он коснулся стекла ладонью, поверхность дрогнула, как вода, и Кощей шагнул внутрь. Холода не было. На мгновение исчезло ощущение веса, а потом он оказался в другой комнате — почти такой же и всё же неправильной. Дверь находилась не с той стороны, окна смотрели туда, где в настоящем доме была стена, огонь в камине горел, но не грел. Зеркальница стояла перед ним, и теперь их не разделяло стекло. Кощей медленно обошёл её. Она позволила. Он остановился напротив и долго смотрел ей в лицо, пока не понял, что не так. Глаза. У Яги взгляд никогда не стоял на месте. Даже когда она молчала, в нём что-то происходило: оценка, насмешка, раздражение, интерес, готовность сказать гадость и удовольствие от того, что пока не сказала. Здесь было пусто. Красиво, спокойно и холодно. Кощей коснулся её щеки. Зеркальница не отстранилась.

— Ты меня сделал, — сказала она. — Значит, я твоя.

Фраза была правильной. Именно такой, какую он должен был хотеть услышать. Почему-то она не доставила никакого удовольствия. Кощей убрал руку и вышел из зеркала — для него граница раскрылась сразу. Обернувшись, он велел Зеркальнице выйти, и стекло пропустило её тоже.

Теперь следовало проверить вторую часть. Для опыта привели одного из слуг — живого, здорового и достаточно хорошо оплачиваемого, чтобы не задавать лишних вопросов. Кощей велел ему войти в зеркало. Слуга вошёл, через несколько секунд попытался вернуться, и стекло его не пропустило. Он бил ладонями по поверхности — безрезультатно. Кощей наблюдал. Именно этого он и ожидал: живое обратно не выпускалось. Сам он проходил границу свободно — смерть давно имела к нему весьма условное отношение. Зеркальница тоже: она принадлежала самому зеркалу. Кощей сделал несколько записей и кивнул ей. Зеркальница коснулась стекла изнутри, поверхность дрогнула, и слуга вывалился в комнату, бледный и мокрый от пота. Значит, выпустить она могла. Сама. Если захочет. Это было даже интереснее, чем предполагалось.

Отпустив слугу, Кощей остался перед зеркалом один. Зеркальница смотрела на него лицом Яги — идеальная, послушная, доступная. Её можно было оставить здесь, и она останется. Можно позвать, и она придёт. Можно войти, и она будет ждать. Именно этого он хотел. Разве нет? Зеркальница улыбнулась. Улыбка тоже была похожа. Только Яга, улыбаясь ему так, обычно что-нибудь замышляла. Эта — нет.

Кощей отвернулся. Эксперимент был успешным. Безусловно. Он уже взялся за ручку двери, когда в голове мелькнула совершенно посторонняя мысль. Зеркало не выпускало живых.

Он постоял, глядя на ручку, потом медленно обернулся. Зеркальница всё ещё стояла за стеклом. Кощей ничего не сказал, только посмотрел на неё немного иначе. Он пока не знал, зачем ему может понадобиться эта особенность. Но за долгую жизнь усвоил одну простую вещь. Хороший инструмент не обязан сразу иметь назначение. Достаточно знать, что он у тебя есть.

Глава 5. Помолвки

К Йолю Белолесье замело. Снег ложился с конца осени, подтаивал и ложился снова, пока не лёг всерьёз — по окна Избушки, по пояс в лесу, с синими тенями на сугробах и такой тишиной, что слышно было, как с ветки осыпается снег. Дни стали короткими: солнце, казалось, только заглядывало проверить, всё ли на месте, и сразу уходило обратно.

Яблоко держалось. Яга заметила это дня за три до праздника, когда вышла утром на крыльцо вытряхнуть скатерть и машинально подняла глаза на яблоньку слева от ступенек. Листьев на ней давно не осталось, на ветках лежал снег, и красный бок одиноко светился среди белого. Яга подошла и потрогала: твёрдое, холодное, ни пятнышка. Мороз его будто не касался. Она уже хотела его сорвать, но почему-то передумала. Теперь стало интересно. Пусть висит. Посмотрим, сколько продержится.

На этом Яга о нём снова забыла, потому что к Йолю следовало готовить дом, стол и себя, причём последнее традиционно откладывалось до тех пор, пока первое и второе не будут готовы. К вечеру Избушка пахла так, что лесное зверьё обходило её стороной, чтобы не расстраиваться.

Бабоньки начали собираться засветло. Первой, как всегда вовремя, пришла Василиса — с корзиной в одной руке и бутылкой тёмного вина в другой.

— Я же сказала ничего не приносить.

— Поэтому я принесла немного.

В корзине лежало еды на три дня. Следом появились Елена и Марья, а последней прибежала Кикимора — запыхавшаяся, растрёпанная — и сообщила, что её не отпускала Аська. Она вышла — коза за ней. Она козу вернула и закрыла — коза вылезла в окно.

— Коза? В окно?

— Окно низкое, — мрачно сказала Кикимора и тяжело опустилась на лавку.

Жизнь с главным призом осенней ярмарки оказалась насыщенной. За несколько недель Аська успела съесть две наволочки, половину веника, рукав старой кофты, угол мешка с мукой и какие-то бумаги, которые Кикимора собиралась отнести в управу. Последнее, впрочем, оказалось даже полезным: в управу теперь можно было не ходить. На вопрос, даёт ли коза хотя бы молоко, Кикимора подумала и ответила, что даёт, но с характером. Уточнять, у кого именно характер — у молока или у Аськи, никто не стал. Йоль всё-таки был не про коз.

Стемнело рано — самая длинная ночь в году ждать не любила. Яга торжественно уложила в очаг йольское полено — большой дубовый чурбан, который она ещё осенью сама выбрала в лесу. Гореть ему полагалось всю самую длинную ночь, а уголёк потом хранили до следующего Йоля, чтобы от него же и разжечь новое.

Потом Яга зажгла свечи на окнах, у двери и на столе. Свет лёг на лица, на тарелки, на тёмное стекло бутылок. Лес за окнами растворился в ночи, и Избушка словно отделилась от всего остального мира. Кумушки притихли. Йоль всегда начинался с тишины: так было заведено давно, задолго до них и до тех, кто жил здесь раньше. В самую длинную ночь полагалось проводить уходящий год, поблагодарить его за то, что он дал, и дождаться, когда солнце повернёт на весну. Яга подняла чашу, каждая подумала о своём, и праздник начался.

Через полчаса от торжественности не осталось ничего. Так тоже было заведено давно. Говорили обо всём: о ярмарке, о председателе жюри, который после конкурса выпытывал у Елены рецепт пирога, об Аське, забравшейся на крышу сарая (как — до сих пор никто не понял), о соседях, погоде и ценах. Между делом Кикимора сообщила, что Тихон опять поправил Яге калитку: пришёл на рассвете, пока все спали, и ушёл, не дождавшись спасибо. Яга пожала плечами. Калитка и правда перестала скрипеть, а она даже не заметила. Разговор покатился дальше и на мужчинах задержался. Это было неизбежно.

Кикимора, которой в этой части разговора предъявить было нечего, занимала позицию независимого эксперта и потому рассуждала особенно уверенно. Мужика, по её мнению, главное было сразу приучить. На вопрос Марьи, к чему именно, конкретного ответа у неё не нашлось, и она сказала: «Ко всему».

— Сначала заведи одного, — посоветовала Василиса, отрезая себе ещё утки. — Потом приучай.

Кикимора обиделась ровно настолько, чтобы положить себе грибов. Елена весь вечер сидела непривычно тихо. Яга заметила это давно: последние недели с Еленой происходило что-то подозрительное. Она чаще смотрела в телефон, иногда улыбалась сама себе, дважды ушла с пятничных посиделок раньше обычного и однажды отказалась остаться ночевать, хотя на улице мела метель. Марья сегодня тоже была какая-то не такая — слишком спокойная, и это настораживало ещё больше. Яга посмотрела на одну, потом на другую.

— Ну? Выкладывайте, ради чего вы обе весь вечер сидите, как две кошки, наевшиеся сметаны.

Кикимора немедленно перестала жевать, Василиса отложила вилку. Елена и Марья сделали невинные лица, и получилось это плохо у обеих. Они переглянулись и вдруг рассмеялись.

— Давай ты, — сказала Елена.

— Нет уж. Вместе.

— Мы выходим замуж!

Тишина длилась примерно секунду. Потом Кикимора заорала так, что Избушка присела, и дальше всё смешалось. Кто-то вскочил, кто-то полез обниматься через стол, кто-то опрокинул бокал. Яга успела поймать бутылку, но не тарелку с солёными грибами. Грибы спасла Василиса. Когда первый шум улёгся, выяснилось главное. Марья Моревна выходила за Добромира, Елена Прекрасная — за Матвея. Предложения им сделали с разницей в три дня, и, обнаружив это, подруги решили молчать до Йоля, чтобы объявить одновременно. Кикимора потрясённо спросила, как можно было три дня молчать. Марья ответила, что лично она молчала две недели, и Кикимора прижала руку к груди: такого подвига она себе даже представить не могла.

Яга обняла сначала Марью, потом Елену. За Елену она была особенно рада. Матвей ей нравился, и вовсе не потому, что художник, красавец и умеет говорить приятные вещи так, будто не выучил их заранее. Нравилось другое: рядом с Еленой он не пытался казаться больше, чем был. Редкое мужское качество. Добромир подходил Марье иначе. Там было ощущение, что встретились два человека, каждый из которых всю жизнь прекрасно справлялся сам, а потом вдруг обнаружил, что вдвоём не сподручнее.

Выпили, потом ещё раз, а потом Кикимора заявила, что свадьбы надо играть вместе. Оказалось, именно это невесты и собирались предложить: все остальные всё равно становились подружками. С этого момента Йоль окончательно закончился и началось свадебное совещание. Первым вопросом была дата. Почти сразу возникла Остара: весна, равноденствие, начало нового, очень символично. Василиса поддержала, Марья была не против, Елена задумалась, и Яга уже почти согласилась, когда Кикимора сказала:

— Холодно. Ночью-то. Платья красивые, а сверху что? Шубу?

Аргумент оказался весомым. Тогда появился Белтайн — тепло, зелень, костры и майское дерево. Праздновать можно на улице и ночью не замёрзнуть, а цветы будут настоящие, а не те, которые за три дня до праздника заставляют распуститься магией, а потом делают вид, что так и было. Белтайн победил быстро.

А вот на платьях подружек выяснилось, что до сих пор обсуждались простые вопросы. Совет Премудрых и Прекрасных раскололся мгновенно. Елена хотела светлое, Марья — чтобы не маркое, Кикимора считала, что ей идёт зелёный, Василиса напомнила, что зелёный зелёному рознь. Яга заявила, что одинаковых платьев не будет, Елена возразила, что их никто и не предлагал, а Кикимора сообщила, что одинаковые, между прочим, красиво. Через двадцать минут спорили все. Через сорок открыли интернет. Через три часа у каждой было сохранено вариантов по сорок, и ни один не устраивал остальных. О самой свадьбе уже никто не говорил — говорили о рукавах. Оказалось, рукава способны испортить человеку жизнь. Особенно три четверти. Ближе к полуночи на столе как-то сами собой снова оказались утка, пирог и печёные яблоки. Василиса посмотрела на стол.

— Мы опять едим.

Все на секунду замерли, посмотрели на еду, потом на неё.

— Йоль, — сказала Яга.

Этого объяснения оказалось достаточно.

После Йоля поиск платьев превратился в отдельную форму жизни. Каждую пятницу Вече собиралось у Яги, но теперь между тарелками на столе стоял ноутбук. Платья находились сотнями — длинные и короткие, с рукавами и без, а иногда с такими вырезами, что Кикимора однажды долго рассматривала фотографию и наконец спросила, где тут, собственно, платье. Одни отвергались сразу, другие попадали в избранное, третьи нравились ночью и переставали нравиться утром. Постепенно определились с фасонами, потом с цветами, потом снова с фасонами. Белтайн был ещё далеко, так что никто не торопился: платья выбирались медленно, а пироги — быстро.

К февралю Кикимора обнаружила, что любимая кофта села после стирки, хотя стирала она её ещё летом. Марья застегнула ремень на дырочку дальше и решила, что кожа села от сырости. Елена стала носить волосы распущенными, потому что так «лицо смотрится уже». А сапоги у Яги застёгивались теперь с таким усилием, будто сопротивлялись из принципа. Однажды после ужина Яга поймала себя на том, что расстегнула верхнюю пуговицу на юбке. Не потому, что тесно, — просто так удобнее. Она даже не обратила на это внимания. До Белтайна оставалось ещё больше четырёх месяцев.

Глава 6. КОЩЕПИК

Фиолетовый гриб всё-таки оказался полезен. До этого момента Кощей относился к нему скорее как к занятной аномалии. Способность восстанавливаться сама по себе представляла интерес, но за долгую жизнь он повидал достаточно существ, которые отращивали хвосты, конечности, головы, а в отдельных особо неприятных случаях и целиком себя. Мир был полон вещей, не желавших умирать, и Кощей относился к ним с некоторым профессиональным уважением.

Гриб отличался скоростью восстановления. Сначала Кощей проверял его на растительных тканях, потом перешёл к животным, и выяснилось, что повреждённые клетки под действием вытяжки не просто восстанавливаются, а заменяются новыми. Причём новые выглядели моложе тех, чьё место занимали. Это было уже интересно. Кощей повторил опыт, потом ещё раз. Результат не менялся. К концу недели стены лаборатории были исписаны расчётами, на столах стояли колбы с вытяжками разной концентрации, а гриб продолжал жить под стеклом, равнодушный к тому, что его режут на части по нескольку раз в день. Кощей почти перестал включать зеркало. Не совсем, но теперь мог не включать его до вечера. Работа требовала точности, а точность всегда хорошо действовала на голову. Здесь всё подчинялось понятным законам: если результат не совпадал с ожидаемым, менялась концентрация, если гибли клетки, уменьшалась доза, если начинался неконтролируемый рост, добавлялся стабилизатор.

Через две недели формула была готова. Кощей рассматривал через лупу небольшую капсулу с едва заметным фиолетовым отливом. Вещество внутри должно было ускорять клеточное обновление, восстанавливать ткани и, если расчёты верны, запускать молодильную трансформацию организма.

Оставалось придумать название, и с этим Кощей провозился дольше, чем с последней формулой. Варианты выходили либо слишком научными, либо слишком длинными: один звучал как средство от запора, второй — как дешёвый крем, третий Кощей даже записывать не стал. Потом он посмотрел на собственное имя, и вопрос решился сам. КОЩЕПИК. Коротко, запоминается и сразу понятно, кому принадлежит.

Первую пробную партию он отправил в ПанамЭрику. КолобЭк ответил через сутки сообщением из трёх слов и двенадцати восклицательных знаков, а потом позвонил лично. Через неделю Кощепик хотели все.

Испытания в ПанамЭрике шли с той скоростью, с какой там вообще происходит всё, что сулит большие деньги. Первые добровольцы демонстрировали гладкую кожу, густые волосы, исчезнувшие морщины и такую бодрость, что один мужчина после курса зачем-то пробежал марафон, хотя до этого двадцать лет ездил до соседнего магазина на машине. Фотографии разлетелись мгновенно, за ними пошли отзывы, за отзывами — очередь. К концу месяца Кощей обнаружил, что владеет продуктом, которого ещё почти не существует, но который уже пытаются купить оптом.

Реклама добралась даже до него. На кухне стоял утюг, и Кощей понятия не имел, кто его туда поставил. Это был самый обычный чугунный утюг, тяжёлый, с деревянной ручкой, — только кто-то приладил к нему антенну и шкалу с надписями:

«НОВОСТИ», «ОЧЕНЬ ВАЖНО», «СРОЧНО» и «ВСЕМ СЛУШАТЬ»

Гладить им, судя по всему, никто не собирался. Последнюю частоту отключить было нельзя.

Именно из утюга однажды утром, когда Кощей пил кофе, бодрый голос сообщил населению, что старость и ожирение отныне — исключительно вопрос неправильного выбора, и следующие несколько минут рассказывал о Кощепике. Кощей слушал с удовольствием. Особенно ему понравилось место про революционный клеточный комплекс. Никакого комплекса он не создавал, но звучало убедительно. Реклама закончилась обещанием вернуть человеку «того себя, которого он заслуживает».

Кощей усмехнулся и посмотрел на вторую чашку. Он снова налил две. Это случалось всё реже, но случалось.

Работа помогала, пока он работал. ПанамЭрика, деньги, формулы и восторженные сообщения КолобЭка занимали голову, но Ягу не вытеснили. Она просто отступила куда-то вглубь и ждала, а стоило остановиться — возвращалась. Кощей начал хуже спать, потом снова забывал есть. Иногда ловил себя на том, что стоит в малой библиотеке перед зеркалом, совершенно не помня, зачем пришёл. Однажды он включил зеркало среди ночи. В Белолесье было темно, и в комнате Яги зеркало различало только край одеяла и руку поверх него. Кощей смотрел на этот край почти двадцать минут, после чего признал, что научные методы проблему не решили. Требовались ненаучные.

К Свентовиту он пошёл вечером и никаких жертв не нёс. Кощей вообще плохо относился к необходимости приносить что-либо существам, которые и без того должны быть благодарны за сам факт его визита.