Красная Грива

Глава 1

На заднем сиденье я стараюсь занимать как можно меньше места. Мамины пальцы нервно выписывают круги на ободке обручального кольца. А в зеркале заднего вида застыл отцовский профиль – его челюсть сжата в немом укоре. Я закатываю глаза, но про себя. Потому что в прошлый раз, когда я попросила их не ссориться, мама включила этот свой пронзительно-сладкий режим «идеальной семьи». Говорила со мной как с пятилеткой, щекотала за щёку и предлагала «посмотреть мультики». После этого я предпочла делать вид, что не слышу их перепалок. Молчание – меньшее из двух зол.

Мой взгляд скользит к рюкзаку, набитому под завязку. Всё необходимое на месяц: зарядка, пара книг, косметичка, верная пижама. А хороший интернет, как предупреждали, будет только на холме. Целый месяц без нормального вай-фая – в пятнадцать лет это сродни высадке на необитаемый остров.

Хотя… Какие у меня варианты? Родителям нужно «разобраться в отношениях», а меня на это время сослали подальше, прикрывшись сказкой о «настоящих каникулах» на свежем воздухе. Как будто я не заметила, как мама трижды проверяла, взяла ли я заряженный пауэр-банк.

– Минут двадцать осталось, – голос матери прорывается сквозь музыку в наушниках – Вон и заправка. Ничего не изменилось.

Она поворачивается, и её улыбка похожа на фонарик с севшими батарейками – свет есть, но тусклый, ненастоящий.

– Тебе там понравится. Поначалу будет непривычно без интернета, но потом оценишь. Тем более, вы же с бабушкой так давно не виделись!

Кладу наушники в кейс. В груди появляется знакомый холодок.

– Ма, я не умру без вай-фая, – бурчу, но мысленно добавляю: Просто не хочу снова слышать, как меня называют «ведьминой внучкой».

Память услужливо подкидывает картинки: деревенские мальчишки шепчутся за моей спиной, кто-то оставляет мертвых животных на деревянном крыльце, и только бабуля сглаживает всё своей спокойной улыбкой, говорящей «не обращай внимания».

За окном поля сменяются лесом – тёмным, густым, как суп из крапивы. Стволы елей, обернутые мхом, напоминают спящих великанов в зелёных шубах. Из приоткрытого окна врывается густой воздух – пахнет хвоей, сырой землёй и чем-то ещё, горьким и древним. От этого запаха по коже пробегают мурашки – сама память этих мест дотрагивается до меня.

– Соскучилась по бабушке за все эти годы? – неожиданно спрашивает отец, не отрывая глаз от дороги. Его вопрос – первая живая нота за всю поездку.

– Конечно, – отвечаю автоматически, и тут же чувство вины холодит грудь. Последний раз я приезжала к ней семь лет назад.

Тогда я ещё умела развлекать себя без гаджетов: бросала плоские камешки в реку, лазала по деревьям в поисках черемухи, играла в кулинарное шоу в бабушкином огороде, представляя ей свои шедевры из песка и клевера. Вспоминаются её тёплые руки, пахнущие чабрецом и дрожжами, её сказки про леших, русалок и, конечно, Красную Гриву. Эти истории заставляли меня вжиматься в подушку, но слушать, затаив дыхание, не в силах оторваться.

Мама напрягается, словно слышит мои мысли.

– Бабуля не станет пугать тебя своими… – она замолкает, подбирая слово, – деревенскими байками.

Горькая усмешка застревает в горле. Разве мама может что-то контролировать в этом месте, где даже воздух пропитан древними сказаниями?

Машина сворачивает на знакомую улицу, и перед глазами вырастает дом – точь-в-точь как в детстве: бирюзовый забор, побеленные стены, а под окнами – лилии. Их белизна кажется неестественно яркой на фоне нависших туч, словно они вбирают в себя весь оставшийся в мире свет.

По обеим сторонам улицы все как наперегонки стараются – у кого дом покрасивее, у кого цветов побольше. Вот перед одним домом огненные астры, а через соседский забор малина свешивается. И на фоне всего этого праздника жизни особенно грустно смотрится покосившийся дом рядом с бабушкиным. Он прячется за высокой елью от всеобщего веселья. А напротив – всё те же знакомые ворота, на которых кто-то давно нарисовал тигра. Краска за семь лет потускнела, но в сгущающихся сумерках перед грозой оранжевые полосы и хищный оскал выглядят особенно зловещими. Он, кажется, врос в дерево, стал его частью – немым стражем, встречающим меня в самый драматичный момент возвращения.

Не дожидаясь, пока родители выйдут, рвусь к калитке. Бабушка уже на крыльце, щурится от накрапывающего дождя.

– Бабуууля!

Влетаю в объятия, и меня окутывает знакомый запах – тёплый хлеб, мята и шалфей, который она вечно носит в карманах.

– Ой, как же ты выросла, Шурочка! – Бабушка отстраняется, крепко держа меня за плечи, и её пальцы по-прежнему удивительно сильны для её лет. – Ну-ка, повернись… Вылитая мама в твои годы, только глаза – мои, зеленые!

Рассматриваю её в ответ и не могу не поразиться. В её ухоженном лице с едва тронувшими кожу морщинками, в прямой осанке и светящихся глазах не читаются положенные пятьдесят шесть. Лишь одна седая прядь у виска стала чуть шире – единственная уступка времени. Всё остальное – та же энергия, то же тёплое свечение кожи, что заставляло деревенских шептаться о "ведьминой силе", скрывающей её истинный возраст.

Сзади хлопает дверца багажника – папа выгружает мой чемодан.

Наклонившись через плечо, бабушка внезапно кричит так, что воробьи с крыши взметаются в воздух: – Не копайтесь там! Сейчас как хлынет!

Гром, словно в подтверждение её слов, прокатывается над головой. Я, хихикнув, юркаю в дом.

Тот же запах. Мята, тмин и… мясной пирог?

Пахнет ровно так, как в воспоминаниях: золотистая корочка, луковый сок, пропитавший тесто. Живот предательски урчит, и только сейчас доходит, как я проголодалась. Неужели она помнит, что в восемь лет я съедала половину такого?

Сбросив кеды, шагаю в прихожую – и замираю.

Зеркало.

Огромное, с тёмным стеклом, в массивной раме с потускневшей позолотой. Бабушка говорила, что оно висит здесь ещё с её молодости. Раньше я обходила его стороной – в нём было что-то большее, чем просто отражение. Казалось, оно не просто показывает, а наблюдает.

Провожу пальцем по пыльной поверхности. В глубине стекла отражаюсь я: растрёпанные каштановые волосы, помятая рубашка, уставшее лицо. Но почему снова кажется, что в этом отражении есть что-то ещё? Живот предательски сводит от голода. Лучше быстрее переодеться и наконец-то поесть. Отвожу взгляд и почти бегу в мамину старую комнату. Из кухни доносятся голоса:

– Мудро придумали! – звенят бабушкины ложки и тарелки, которые она расставляет на столе. – И меня порадуете, и сами отдохнёте от своих… этих… как их…

– Ноутбуков, – сухо вставляет папа.

– Именно! Целый день в них уткнулись, как в иконы смотрите. А Саша хоть свежим воздухом подышит! Ещё и уезжать не захочет из такого волшебного места, вот увидите!

Бабушка шумно передвигает стулья, её тапочки шуршат по деревянному полу.

– Марина, чего застыла? Нож рядом, пирог перед тобой – режь да угощайся. С дороги-то наверняка проголодались.

Усмехаюсь. Бабушка всегда была такой – громкой, властной, но тёплой, как печь. Мама молчит, но по резким ударам ножа о тарелку понимаю – сдерживает раздражение.

Влетаю на кухню, пытаясь собрать волосы в пучок. Резинка трещит, не в силах сдержать мои непослушные пряди, и я уже на ходу, сражённая ароматом, протягиваю:

– Пирооог!

Глаза расширяются при виде дымящегося круга с румяной корочкой. Бабушка, сияя, наливает чай так щедро, что коричневые листья плавают даже в блюдцах.

– Ну как дела на работе? – переводит она взгляд с мамы на отца.

– Всё нормально, – мама бросает быстрый взгляд на папу и заправляет светлые волосы за ухо – Никита закрыл проект, теперь может отдыхать. Если, конечно, его оставят в покое.

– Оставят, Мариш, – папа помешивает чай, и ложка раздражающе звякает о край чашки. – Все знают, что я в отпуске…

Как назло, в этот момент его телефон гудит в кармане. Мама закатывает глаза с такой красноречивой выразительностью, что я еле сдерживаю смех. Папа одной рукой пытается нащупать боковую кнопку смартфона в заднем кармане джинс, не прекращая мешать чай, и от этой суеты становится почти жалко его – и смешно.

Мысленно хвалю себя за то, что не полезла за своим телефоном. Вместо этого впиваюсь зубами в тёплый край пирога – сладковатый мясной сок брызгает на подбородок, и мои глаза закрываются от удовольствия.

После первого куска за столом воцаряется тишина, нарушаемая только довольным «М-м-м» и одобрительными кивками.

– Вера Михайловна, это божественно! – первым нарушает тишину отец.

К моему удивлению, мама одобрительно гладит его по плечу. Я хмурюсь. Что за магия? – мелькает в голове. – Или бабушка что-то подмешала в тесто? Мама ловит мой взгляд и загадочно улыбается, заметив замешательство на моем лице. Я поспешно откусываю ещё кусок, пряча улыбку в пироге.

За чаем разговор оживляется – обсуждают предстоящий отпуск родителей, перелёт, отель. Беседа течёт легко, под аккомпанемент бабушкиного звонкого смеха и редких, но искренних улыбок родителей. Ловлю себя на мысли, что если у бабушки и вправду есть магические способности, то действуют они исключительно во благо – родители сидят заметно ближе друг к другу, чем обычно, и даже иногда переглядываются. Или всё дело в этом волшебном пироге?

Когда дождь стихает, а чашки пустеют, в воздухе повисает молчание – густое, тягучее, затягивающее в свою глубину. Молчание перед расставанием.

– Ну всё, солнышко… – Мама обнимает меня. Крепко, по-настоящему. Я вжимаюсь в неё, пытаясь запомнить это тепло. Но она уже отстраняется, улыбаясь своей особенной улыбкой – нежной и тревожной одновременно. – Звони, хорошо?

Киваю. В горле пересыхает.

Перед тем как сесть в машину, мама на секунду встречается взглядом с бабушкой. Ни слова. Но в этом молчании столько всего, что я чувствую – между ними есть что-то, о чём никогда не говорят вслух. И, возможно, никогда не скажут.

Машина трогается, и шины тихо шуршат по мокрому гравию. За темным стеклом мелькает папина улыбка и прощальный взмах руки. Я замираю у калитки, провожая взглядом красные огни, пока они не растворяются в наступающих сумерках.

Вечер опускается на дом, как мягкая шаль. Бабушка устраивается в кресле у окна, а я сажусь на диван рядом, где уже лежит серый плед с выцветшими птицами. Укутавшись в него поудобнее, спрятав ноги, чтобы согреться, я вглядываюсь в корешки книг на полках – целую библиотеку забытых сказок и древних заговоров. Всегда боялась прикоснуться к ним, казалось, от одного движения они рассыпятся в пыль.

Бабушка с улыбкой наблюдает за мной, как бывает, когда не видел родного человека так давно, что пытаешься жадно запомнить каждую новую деталь в его взгляде, одежде, даже запахе. Вечерние сумерки за окном и влажный воздух в доме напоминают мне о прожитых здесь днях. В деревню я приезжала не так часто и совсем ненадолго, но вспомнить приятно.

– Бабуль, а помнишь, я дух Красной Гривы в полнолуние караулила? – поворачиваюсь к ней.

– Помню. Дождалась?

– Только комаров, – фыркаю. – Но ты же говорила, что этот дух является только тем, кому действительно нужна помощь. А я думала, она сама ко мне придет, чтобы я желание загадала.

Лампа под абажуром потрескивает, заливая комнату тёплым, медовым светом. И вдруг её взгляд меняется – становится таким, каким бывал в моём детстве, всегда предвещавшим сказку.

– Ну что ж, слушай, раз уж вспомнила.

Она поправляет очки, которые обычно носит только дома, и голос её меняется – становится густым, как смола, сочащаяся из вековых сосен, и таким же липким, слух не оторвать.

Сказание о Красной Гриве

– Давно это было… ещё при прадедах наших. Когда не было тут ни дорог, ни электрических столбов – только лес да речка, тёмно-синяя от глубины.

Жил в этой глуши старик Еремей. Конюх он был. Молчаливый, но с душой широкой, как эти поля. А при нём – кобыла. Не простая, а огненная: шерсть – как медный отблеск заката, а грива… ах, грива-то будто из самого пламени сплетена была.

Люди её за версту узнавали. Скажешь «Красная Грива» – и всем ясно, о ком речь. Она и была приметой этих мест. Где кобыла – там Еремей, где Еремей – там и она. Не разлей вода.

А когда состарился старик и подошёл его срок, кобыла к порогу легла. Ни есть, ни пить не стала. И как он последний вздох испустил – она глаза закрыла. В один день их и схоронили. Под дубом. Рядышком.

Голос бабушки замедляется, становится глубже, и комната темнеет, оставляя только круги янтарного света от лампы.

– С той поры, говорят, над деревней свет особенный является. Алый, как раскалённые угли в печи. То над рекой вспыхнет, то меж деревьев мелькнёт. Люди зовут его Гривкой – Хранительницей. В честь неё и деревню нашу прозвали. Все верили – не ушла кобыла, а осталась духом-защитником здешних мест.

Кто с добром идёт – она выведет. Кто со злом – запутает, заведёт в самую чащу, где и тропинок-то не сыщешь.

Был случай: девочка одна в метель потерялась. Снег слепит, ветер воет – хоть глаза закрывай. И вдруг – огонёк. Красный, тёплый, будто лучина вдалеке. Пошла она на него… а наутро следы её у самого края оврага нашли. Шаг влево – и пропала бы.

Замираю. Хоть и слышала эту историю, но сейчас она звучит иначе. Словно не бабушка рассказывает, а сам лес шепчет сквозь стены.

– Так что ты не бойся, Шурочка, – заканчивает она, и глаза её блестят в полумраке. – Гривка – она своих бережёт. И деревню стережёт. Только…

Она наклоняется ко мне, и я снова чувствую запах шалфея.

– …только надо сердце чистое иметь, чтобы её увидеть.

Глава 2. Знакомства и тайны.

Петушиный крик врывается в сон. Нет – целый хор. Голоса перекликаются, спорят, кто глоткой своей солнце поднимет.

Открываю глаза. Сознание медленно возвращается, собираясь по крупицам: деревня. Красная Грива. Бабушка. И это странное чувство – словно само время здесь движется вразвалочку.

Из кухни тянет сладковатым духом свежей выпечки, но самой бабушки не слышно. Выглядываю из комнаты: на кухонном столе только миска, покрытая салфеткой, да лёгкий сквозняк, треплющий краешек занавески.

Накидываю пижаму, сую босые ноги в стоптанные тапки и выскальзываю на крыльцо. Чистый свежий воздух с запахом скошенной травы и сырой земли заставляет вдохнуть его полной грудью. Прохожу в палисадник, щёлкнув старой калиткой, и замираю: на лепестках лилий дрожат крупные капли, маня своим мерцанием. Прозрачные, идеально круглые, они похожи на россыпь хрустальных бусин. Приседаю, заворожённо наблюдая, как в каждой из них пляшут солнечные зайчики.

«Неужели это та роса?» – мелькает мысль, и я усмехаюсь собственной наивности. Утренняя роса, о которой бабушка рассказывала, – не просто ночная влага, а след, оставленный дыханием лесных духов.

Достаю телефон, ловлю в кадр идеальный цветок с каплей. Палец уже касается экрана…

– Привет!

Вздрагиваю так, что гаджет едва не выскальзывает из рук.

– Ой! – оборачиваюсь. – Привет…

У калитки стоит девчонка. Светлые волосы, ровно подстриженные до плеч, жёлтая футболка с мультяшным котом, потрёпанные кеды. Несмотря на кукольное лицо, в её внешности сквозит небрежность: одежда в едва заметных пятнах, прядь волос выбивается из идеальной линии. Но её это, кажется, нисколько не заботит. Во взгляде светится озорство.

– Я Ника, – представляется она. – Вероника, если официально, но все зовут Никой. Живу вон там. – Взмахом руки указывает на новый, некрашеный забор через два дома. – Вчера видела, как ты приехала. Хотела подойти, но отец не пустил в грозу.

Киваю, выпрямляюсь. Она говорит быстро, жестикулирует и смотрит прямо в глаза, отчего мне становится неуютно.

– Я Саша, – коротко отвечаю.

– Знаю, – ухмыляется Ника. – Бабуля твоя говорила, что ты приедешь. Ну, не мне, папе моему. А ты тут надолго?

– На месяц.

– Ого! – Её лицо вспыхивает восторгом. – Тогда успеем провести время вместе! Ты же не собираешься сидеть всё время дома?

– Ну…

– Отлично! – Ника перехватывает мои колебания. – Тогда сегодня жду тебя у нас. У меня как раз новая приставка, скучно не будет.

– А отец твой не против?

– Он на работе до вечера, мама в городе до пятницы. Полная свобода, – с удовольствием протягивает она.

Мне нравится, как она говорит – без пауз, без сомнений, словно мир уже давно разложен ею по полочкам. Видеоигры кажутся неплохой идеей, особенно на фоне моих планов тихо читать во дворе и объедаться пирогами. Но воспоминания о прошлом приезде встают перед глазами, не давая сразу согласиться. Решаю не ходить вокруг да около и спрашиваю прямо:

– Разве для тебя я не «внучка ведьмы»?

– Да ты что! – Ника чуть не подпрыгивает от возмущения, её карие глаза расширяются. – Конечно, ты внучка ведьмы! Только это же круто! – Она переходит на шёпот, полный заговорщицкого восторга: – Твоя бабушка – самая сильная здесь. Все, кто про неё гадости говорят, потом сами же к ней бегут: то ребёнок заболел, то корова не доится, то в доме стукнет что-то ночью. И кто помогает? «Тётя Вера, спасите!» – и в ногах валяются.

Она фыркает, и я невольно смеюсь. Её прямота заразительна.

– А ты… тоже что-то умеешь? – спрашивает, осматривая меня на признаки колдовства. – Ну там, травы собирать, заговоры читать, знаки видеть?

Теряюсь и качаю головой:

– Нет. Я ничего такого не умею.

– Ерунда, – подмигивает она. – Всё ещё впереди.

Потом машет рукой:

– Ладно, я дома весь день. Заходи когда хочешь. Только не пропадай!

Не дожидаясь ответа, Ника разворачивается и бежит к себе, крикнув через плечо:

– Ты мне нравишься!

Остаюсь стоять среди цветов, с телефоном в руке и странным чувством в груди – словно только что шагнула в мир, где можно быть собой, «ведьминой внучкой». Только возможно, это не клеймо, а ключ к чему-то новому?

Только я захожу в дом, как сладкий запах теста снова ударяет в ноздри, и живот начинает урчать удивительно громко в тишине.

Вернувшись в комнату, натягиваю свободные джинсы и темно-зеленую футболку – моя деревенская униформа. На автомате отправляю телефон в задний карман. Даже здесь, в глуши, от городских привычек не избавиться.

На кухне внимание сразу притягивает миска, на которую, как благословение, падают солнечные лучи, приглашая к завтраку. Приподнимаю край салфетки: два варёных яйца, ещё тёплых, и пара небольших запечённых пирожков. Просто, но от вида разбегаются глаза.

Только собираюсь откусить первый кусок, как слышу шаги за дверью. Бабушка появляется на пороге, снимая фартук, испачканный в земле.

– Ой, Шурочка, ты уже и проснулась! – Она ласково улыбается, поправляя волосы, собранные в привычный крабик. – Я в огороде копалась, а сейчас к тёте Лене собираюсь – помощь ей нужна. Тебе есть чем заняться?

– Да, я как раз познакомилась с соседкой, Никой. Она в гости позвала.

– А! Вероничка! – лицо бабушки расплывается в улыбке. – Девочка хорошая, иди, иди. А я дела только к вечеру закончу.

Она направляется к крошечной кладовой у выхода, сдвигает щеколду и на мгновение исчезает внутри. Слышно, как она перебирает что-то на полках, и выходит с холщовым мешочком в руках, туго набитым травами.

– До вечера, родная! – бросает она на ходу и спешно выходит за дверь. Уже через несколько секунд вижу в окно, как она быстрой походкой удаляется по своим, известным только ей, делам.

Наконец, я с наслаждением откусываю мягкое тесто с сочной капустой внутри. Если бы только мама узнала, чем я завтракаю… Меня смешит мысль, что, возможно, она также питалась выпечкой с утра, когда жила здесь. А теперь заставляет всю семью есть только яйца с овощами и каши.

С каждым глотком чая взгляд невольно скользит к двери в кладовую. Она приоткрыта. Всего на сантиметр, но этого достаточно, чтобы тёмная щель манила и пугала одновременно. Бабушка не заперла её. Может, проверяет меня. Или доверяет. Я могу зайти?

Поставив пустую чашку на стол, подхожу. Рука сама ложится на ручку.

Скрип.

Кладовка оказывается крошечной и тёмной, но внутри…

Это другой мир.

На полках – стеклянные банки с кореньями, сушёными ягодами, настойками. Над дверью висят куклы-мотанки – одна белая, две тёмные, с пустыми лицами. На гвоздях – пучки трав: зверобой, полынь, чабрец, душица. В самом углу, на отдельной полке, притаилась странная фигурка из тёмного дерева – три стилизованные головы, сросшиеся затылками. Я не знаю, что это, но от неё веет такой древней силой, что по коже бегут мурашки.

А ещё – книги и стопка потрёпанных тетрадей. Старых, с загнутыми уголками. На обложках – полустёртые надписи: «У Лысой горы», «От сглаза», «На новолуние». Почему-то они не в библиотеке в гостиной, а здесь. Спрятаны от чужих глаз.

Осторожно тянусь к ближайшей тетради, на ней что-то написано от руки, и в этот момент взгляд падает на маленькое зеркальце, стоящее на полке прямо напротив входа. В нём – моё отражение. Но оно какое-то… неправильное. Размытое, будто сквозь дымку, и неестественно тёмное. Глаза во тьме смотрят пусто, а черты лица плывут, как у призрака.

Ледяная игла пронзает меня от макушки до пят. Сердце бешено колотится, когда я с грохотом захлопываю дверь и выскакиваю из кладовки. Кровь стучит в висках, оглушая собственной пульсацией. Что это было? Зеркало не способно так искажать отражение. Может, я накрутила себя, и мой разум решил надо мной подшутить?

Бегу, не разбирая дороги, через весь огород, пока не оказываюсь у самого забора. Останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но поскальзываюсь на влажной траве. Нелепо шлёпаюсь на пятую точку, макнув ладонью в грязь.

– Хах! Вот это скорость! – раздаётся из-за забора приглушённый, добродушный смех.

Поднимаю голову. Через забор смотрит мужчина средних лет в старомодной фуражке, с широкой ухмылкой и сигаретой в уголке рта. Лицо грубоватое, но голос – неожиданно мягкий.

– Здравствуйте… – поспешно встаю, отряхивая руки и испачканные землёй джинсы.

– Да не смущайся, – он смеётся. – Я Ваня. А ты, выходит, Сашка? Внучка Веры Михайловны?

– Да.

– Ну вот и познакомились. Я человек безобидный, – он улыбается, но в его добром взгляде чувствую удивление, словно он не ожидал, что я вообще заговорю с ним.

– Ладно, беги, куда ты там спешила. А то опоздаешь. – снова тихо смеётся и машет рукой, но взгляд его ещё секунду задерживается на мне.

– До свидания, – киваю, пятясь назад.

– Увидимся ещё, – говорит он. Не как угрозу, а как обещание.

Отхожу от забора, но чувство странности не покидает. Я была уверена, что покосившийся серый дом по соседству давно пустует. Стёкла в окнах пыльные, ставни кое-где оторваны… Как вообще можно жить в таких условиях? И самое странное – он видит меня впервые, но почему-то удивительно добр, словно ждал…

Подхожу к двери дома, но ноги отказываются заходить внутрь. Сердце стучит тревожным сигналом, напоминая о тёмной щели кладовой. Оставаться одной сейчас – всё равно что снова оказаться перед тем зеркалом.

И тут я вспоминаю Нику. Её болтовню, смех, этот надёжный шум, который способен заглушить любой страх.

Дорога к её дому кажется длиннее, чем есть на самом деле. Снова пытаюсь оттереть пятно – после марафона по сырой земле выгляжу так, будто участвовала в археологических раскопках. На голубых джинсах красуется грязное пятно, под ногтями – земля, а на ногах до сих пор бабушкины тапочки. Прекрасный образ.

Передо мной стоит новая деревянная калитка. Захожу медленно, разглядывая новое пространство. Двор ухоженный, совсем не похожий на типичный деревенский. Дверь в дом распахнута настежь. Над гаражом – странная пристройка, похожая на маленький домик.

Из окна на втором этаже мне машет знакомая рука.

– Заходи! – кричит Ника. – Поднимайся сюда!

Лестница слегка поскрипывает, но кажется надёжной. Наверху замираю на пороге.

Комната напоминает подростковый бункер: старый коричневый диван, груда подушек, огромный телевизор с мерцающей игрой, на полу – куртки, пустые банки из-под газировки, стопка комиксов. На диване сидит парень, уткнувшись в геймпад. На меня даже не смотрит.

– Не ожидала? – Ника подскакивает ко мне, сияя. – Это Артём. Живёт напротив тебя. Ну, твоей бабушки.

Напрягаюсь.

– В доме, где ворота с тигром? – уточняю.

Парень отрывается от игры и смотрит на меня. Карие глаза, нос с небольшой горбинкой и черные взъерошенные волосы. Что-то в нём кажется… знакомым. Но не в хорошем смысле.

– Ага, – бурчит он.

– Мне нравится тигр, – говорю. – Его видно с бабушкиной кухни. А кто его нарисовал?