Красная Грива. Две души

Глава 1. Четвёрка жезлов.

Если лето принадлежит Красной Гриве, то зима в городе — мой тихий рай. Снег хлопьями, огни гирлянд, ранние сумерки. Люблю вечерние прогулки, даже несмотря на слякоть под ногами.

Заснеженная, почти безлюдная улица на окраине города убаюкивает своей тишиной. Дара, как всегда, рядом. Она шагает, но босые ноги не касаются земли — очертания стоп тают в сантиметре от снега, ведь земная твердь не для неё. Сейчас я точно знаю: она — дитя Сварога, а Земля — чужая для неё стихия. Эти силы не враждуют, но противоположны: от снега под ногами веет холодом, а от Дары — всегда исходит тепло.

Мысли прерывает одинокая сгорбленная фигура в сером пальто. Она поворачивает прямо на проезжую часть, где нет перехода. На секунду теряюсь, не понимая, а Дара уже смотрит на меня, в ожидании моего решения.

— Стойте! — поскальзываюсь, но делаю рывок вперёд. Фигура замирает в самом центре проезжей части, не замечая несущихся на неё машин.

Не решаюсь выскочить на дорогу, только кричу изо всех сил:

— Уйдите с дороги! — Сердце колотится в предчувствии беды.

С поворота вылетает машина. Я замираю с открытым ртом, в голове проносятся варианты: броситься под колёса? Истерично махать водителю, чтобы остановился? Но в этот момент незнакомка оборачивается — и я вижу лицо старушки, которая улыбается мне. А в следующий миг машина проходит насквозь, как через дымку. Призрачная старушка так и остаётся на своём месте.

Сначала мозг отказывается осознавать произошедшее, но через пару секунд накатывает волна облегчения. Я снова не распознала, что передо мной не живой человек. Призрак смотрит на нас с Дарой, кивает и продолжает свой путь, медленно удаляясь по другой стороне улицы.

У меня подкашиваются ноги от страха, который сейчас уходит, оставляя слабость в теле. Дара всегда знает, когда нужно действовать. Почувствовав мою дрожь, она прикладывает ладонь к моей груди — и всего за несколько секунд тревога отступает, сменяясь привычным теплом.

Она почти не говорит. С того дня, как я забрала её из развалин, Дара произнесла всего несколько слов.

«Кошка». Это было первое. Спустя недели две после возвращения из Красной Гривы, когда я выходила из подъезда, она увидела соседского кота. Я тогда обрадовалась, думала, что она теперь заговорит, как раньше. Но она снова молчала.

«Неприемлемо». Это случилось осенью, на уроке физики. В окно был виден мужчина, который справлял нужду прямо у дерева, под которым на перемене сидели две девочки с учебниками. Дара, сложив руки на груди, чётко произнесла: «Неприемлемо».

«Анна». Это она сказала однажды перед сном, заметив родимое пятно у меня на бедре, пока я переодевалась. С тех пор — ни слова.

В глазах Дары читается понимание, куда более глубокое, чем простое знание. Она не говорит, но всё видит — и окружающий мир, и то, что скрыто внутри людей. Мне не приходится гадать о её мыслях — мы связаны тоньше слов.

Она не только помогает справляться с тяжёлыми эмоциями, страхами, сомнениями. Дара чувствует опасность издалека. Поэтому я не боюсь гулять одна, даже в парке поздним вечером. Ей не нужно ничего говорить: она либо мягко направляет меня в сторону, либо во мне вдруг рождается её тревога.

Однажды, во время очередной прогулки, я внезапно почувствовала ледяной ужас — беспричинный, сжимающий горло. Обернувшись к Даре, я встретила её пристальный взгляд и безмолвный приказ свернуть в ближайший переулок. И лишь отойдя на приличное расстояние, услышала оглушительный грохот. С той улицы, где я только что стояла, доносились визг шин и пьяные крики — машина с подвыпившей компанией врезалась в столб как раз в том месте, откуда Дара отвела меня за несколько мгновений до аварии.

***

Школьная столовая. Оглушительный шум, хлебные мякиши, пулей пролетающие над головами. Моё самое нелюбимое место в школе. Воздух пропитан запахом жирного борща и дешёвых сосисок. Видно, что всем остальным здесь весело, а я своей эмпатией впитываю в себя весь этот коктейль из чужих энергий — восторг, скуку, злость, гормональный всплеск. Мне не хочется выглядеть странной, отдаляться от своих подруг, поэтому я регулярно следую за ними в это ненавистное пекло. Правда, потом приходится подолгу гулять в полном одиночестве, чтобы по кусочкам собрать себя заново.

— Ну что, как там твой загадочный художник? — спрашивает Полина, как всегда, с нарочитой невинностью, но в глазах — живой, неподдельный интерес. Её вообще интересуют любые отношения, если они касаются темы любви, романтики или флирта. Для неё это лучший сериал.

— Как обычно, пишет мне, рисует меня — отвечаю, отодвигая тарелку с остывшим супом.

— Отношения с художником, — протягивает Поля, снимая свою ветровку и бросая её на спинку стула. Она не замечает, как рядом со мной, вернее с Дарой, всем становится жарко, и они один за другим снимают верхнюю одежду, хотя те, кто сидят чуть дальше, могут ежиться от холода и зябко потирать руки.

Дара в таком месте никогда не проявляется, слишком людно. Не рискует. Ведь мы не знаем, кто может обладать способностями видеть её. Она здесь — лишь смутное давление в воздухе, сдвиг в температуре и моё внутреннее знание, что я не одна.

— Так вы виделись на прошлых выходных? — не унимается Поля, заглядывая мне в глаза.

— Виделись, правда недолго, — отпиваю глоток удивительно вкусного компота из стеклянного стакана. Сладкая прохлада разливается по горлу, на мгновение смывая вкус столовской пищи.

— А чего так? — Поля делает то же самое и оценивающе разглядывает стакан, будто пытаясь определить секрет рецепта.

— У него слишком много домашки. Они там всей общагой по ночам рисуют, лишь бы успеть всё сдать. Это он ещё сильно подставился, выделив мне всего пару часов на встречу. И то, полтора из них мы просто бродили по снежному парку, общались.

— Целовались? — Вопрос Полины, заданный с невозмутимым видом, заставляет меня подавиться вкуснейшим компотом. Он идет не в то горло, вызывая приступ кашля.

— Всё-то тебе надо знать, сплетница! — я заливаюсь смехом, краснея и откашливаясь одновременно, а её хитрющая улыбка на загорелом лице становится ещё шире от моей реакции. Она добилась своего, выудила ещё одну крупицу из моего личного романа для своей коллекции.

Громкий взрыв смеха с другого конца столовой заставляет нас обеих повернуться. Кажется, сегодня здесь народу куда больше, чем обычно. Воздух гудит от десятков одновременных разговоров, а столы у дальней стены заняты незнакомыми ребятами в форменных жилетах.

— Что происходит? — переспрашиваю у Поли, чувствуя, как нарастает знакомая тревога от этого скопления людей.

— А, это кстати, снова из универа зазывалы приехали, а к ним и учеников с других школ привезли — на экскурсию и на выступления, — объясняет Полина, с интересом разглядывая новые лица. — Не хочешь сходить послушать?

— Нет, не сегодня, — морщусь я от одной мысли об этом.

— Тогда идем, если ты всё, — Поля указывает на мой полупустой стакан компота.

— Всё, — отвечаю, отодвигая стул.

Мы проходим по коридору, где подростки помладше, пока не чувствуя укора от сверстников, что должны вести себя как-то иначе, занимаются паркуром и скачут по стенам, притворяясь ниндзя. Они даже не видят, кто у них на пути — старшеклассник или учитель, — и то и дело приходится уворачиваться. Это похоже на коридор препятствий, где каждое движение должно быть выверенным.

Остановившись у нашего кабинета, я чувствую, что на этот раз утомилась сильнее, чем обычно. Голова гудит от многоголосия, впитанного в столовой. Но в современном обществе не принято избегать людей и пропускать школу — приходится терпеть, даже когда каждое прикосновение взгляда отзывается легкой болью.

Я то и дело пропускаю мимо ушей то, что продолжает мне говорить Полина про какого-то новенького парня Андрея. Вижу лишь боковым зрением, как Дара стоит рядом, придавая мне сил и согревая теплом у ледяного окна.

Но тут я словно вырываюсь из сна. Тепло резко сменяется ледяным уколом тревоги — это не моя тревога. Вижу, как пальцы Дары сжимаются, и её бездонные голубые глаза пристально устремлены на меня. В чём дело?

Поворачиваю голову вслед за её взглядом.

Она смотрит на незнакомую девушку со светлыми волосами, собранными в косичку и растрепанной чёлкой. Её лицо мне кажется смутно знакомым. Та стоит в паре метров от нас, не отрываясь глазеет то на меня, то на Дару.

Поверить не могу.

Она видит её?

Поглядываю на Дару, в надежде, что она что-то скажет или сделает. Я не знаю, как вести себя в ситуации, когда кто-то с диким взглядом и сжатыми челюстями уставился на тебя. Но Дара, как всегда, молчит. Она застыла, но от неё исходит такое напряжение, что воздух вокруг звенит.

— Юль, ты идёшь? — окликает светловолосую девушку её подруга, бросая на нас настороженный взгляд.

— Мы знакомы? — решаюсь спросить я, надеясь, что атмосфера вокруг наконец станет более ясной.

— Нет, — отвечает эта Юля, и в её голосе звучит такая неприкрытая злость, что я невольно отступаю на полшага. — Но я тебя знаю, — продолжает она и теперь я чувствую опасность, которую излучает для меня Дара.

Всматриваюсь в голубые глаза незнакомки, пытаясь понять, что она от меня хочет, и вдруг вижу… Артёма. Слишком близко, с улыбкой на лице. Яркие, как вспышка, образы проносятся в моём сознании. Кто она? Я отшатываюсь, не ожидав увидеть такое. Она знает Артёма? Это кто-то из его факультета?

Наконец, она отступает, когда её подруга решительно тянет её за рукав, и только сейчас я замечаю, как вокруг столпилось ещё больше народу. Камеры смартфонов нацелены на нас, в ожидании девчачьих разборок.

— И кто это был? — спрашивает Поля, когда незнакомка скрывается за поворотом, а толпа медленно, с разочарованием начинает расходиться.

— Я впервые её вижу, — отвечаю честно, но продолжаю украдкой посматривать на Дару. Та всё ещё полна тревоги, но не может сказать мне, из-за чего. Она лишь смотрит в пустоту там, где только что стояла девушка, и её безмолвие пугает куда больше, чем та злоба.

***

— Дара? — лежу на кровати и бросаю слова в пустоту, пока она не проявляется у изножья. — Пожалуйста, поговори со мной. — Голос дрожит, я так устала от её тишины, мне до боли не хватает наших старых разговоров, а она всё время ранит меня своим молчанием.

На мою просьбу Дара медленно садится рядом, и указывает на телефон, который я бросила на одеяле.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Ком подкатывает к горлу, я вот-вот сорвусь на плач от тоски по той, старой Даре, что вела со мной диалоги. Но она лишь снова смотрит на телефон, и я покорно беру его в руки. Экран загорается, освещая её неподвижное лицо, и я поворачиваю его к ней, ожидая дальнейших указаний. Она медленно, почти церемонно, указывает на лицо Ники на моей заставке. Любимое фото: наше трио, счастливое и беззаботное, в поле из жёлтых лилий.

— Хочешь сказать, что Ника знает ту девчёнку? — начинаю понимать её намёки.

Дара кивает, и взгляд пронзает меня насквозь, цепляясь за самую душу.

Набираю номер Ники. Палец дрожит — непривычно, ведь обычно мы днями переписываемся голосовыми.

— Ало? — Ника явно удивлена. — Что-то случилось? Ты обычно не звонишь… — Она мгновенно начинает беспокоиться, и в голосе слышится напряжение.

— Ника, привет. Слушай, ситуация странная, но ты случайно не знаешь девушку с голубыми глазами и светлыми волосами? Не уверена, но, возможно, она знает Артёма… — Осознаю, как глупо это звучит. Таких девушек может быть сотня.

— А поконкретнее? Можешь просто рассказать, из-за чего у тебя такие вопросы? — Я вдруг представляю, как Ника лежит на кровати, болтая ногами в воздухе и держит в руках домашний красный стационарный телефон, как в фильмах двухтысячных. Игриво прокручивает в пальцах спиральный шнур от трубки, и улыбка тут же проступает на моём лице сквозь тревогу.

Выкладываю все детали встречи, не утаивая даже реакции Дары. Как же приятно говорить без утайки, не скрывая мистических деталей.

— Вот оно что… — выдаёт Ника после паузы. — Я знаю, кто это был.

Я перестаю дышать, ожидая продолжения.

— Это Юля, бывшая Артёма. Но думаю, злится она не из-за него…

Я молчу, вдавливаясь в подушку, слушая тишину в трубке, которая становится всё тяжелее.

— Ау, Саш, ты тут?

— Тут, — голос кажется чужим. — Ты думаешь… она знает о том, что случилось с её домом на самом деле?

— Думаю, да, — отвечает Ника после пары секунд раздумья. — Иначе с чего бы ей так реагировать на тебя?

— Думаешь, если мы с Артёмом приедем в Гриву этой зимой, то нас ждут разборки?

— Артёма? Не думаю. Но вот если эта Юлька тоже приедет… то тебя, возможно, и ждут, — она отчего-то хихикает в трубку. Её это явно не пугает, а лишь будоражит. А я думаю о том, что долгожданные каникулы у бабушки снова могут окунуть меня в водоворот разборок местных жителей и мистических событий любимой деревни. И снова покоя не видать.

— А тебе не кажется странным, что она видела Дару? —  спрашиваю, вглядываясь в потолок и бессознательно ища в её голосе поддержки и подтверждения, что я не сошла с ума.

— Ну… На самом деле не очень, —  отвечает Ника, и в её голосе снова появляется игривая нотка, предвещающая какую‑то пикантность. —  По крайней мере, это объясняет кое‑что. —  Она явно наслаждается моментом и ждёт моего вопроса.

— Что объясняет? —  поддаюсь на провокацию, уже предчувствуя, куда она клонит.

— То, что в ней нашёл Артём! —  она фыркает прямо в трубку, и я слышу, как скрипит её кровать. —  По крайней мере, ясен его тип — парню нравятся только ведьмы! Ха‑ха!

Ника так заразительно и заливисто смеётся, что я не могу устоять и через секунду уже хохочу вместе с ней.

— Дара так и молчит? — Спрашивает Ника, когда наш смех затихает.

— Молчит. Я и свечи жгла, думала, может, ей огонь поможет. Даже костёр на улице развела из веток и щепок. — Вздыхаю. — Думаю, ей просто нужно домой. В Красную Гриву.

В трубке — тишина на пару секунд. Потом Ника решается:

— Хочешь, на Таро разложу?

— Что именно?

— Спросим, что ей нужно, чтобы заговорить.

Я слышу шорох — кажется, Ника тасует колоду. Минутное ожидание, её задумчивое хмыканье — и внутри у меня разгорается любопытство.

— Ты права! — восклицает она.

— Что там?

— Выпало две карты: Четвёрка Жезлов и Мир. Дом, родная земля. Это не совпадение, Саша! Я точно знаю! Её нужно домой. Только здесь она снова заговорит.

В ответ на Никины слова — Дара, до этого сидевшая неподвижно и безучастно, впервые за долгое время улыбается. Не просто легонько изогнутые губы — она расплывается в широкой, почти человеческой улыбке, мечтательной и немного отстранённой. Будто уже пробует на вкус то, что должно случиться, предвкушает возвращение. Это длится всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы внутри меня разлилось тихое изумление — а следом, где-то под рёбрами, загорелась надежда.

Глава 2. Юленька.

— Ну, как дела? В школе? На работе? — начинает мама, как всегда, одновременно обращаясь ко мне и к папе, пока её вилка мягко разрезает запечённую картофельную дольку.

— Всё как обычно, Мариш, — папа отвечает своей стандартной, умиротворяющей фразой, даже не отрываясь от тарелки. Он явно устал, но это спокойная, привычная усталость.

— А к нам сегодня приезжали из университетов, зазывали поступать, — выдаю я первое, что приходит в голову, помимо истории с Юлей, и сразу чувствую на себе мамин внимательный взгляд.

— О, как интересно! — она наклоняется вперёд, а глаза загораются деловым любопытством, которое не исчезло даже после увольнения. — И что рассказывали? Может, уже что-то присмотрела?

— Не-а, — пожимаю плечами, ковыряя вилкой в салате. — Пока что нет.

Мама тихо вздыхает, но не настаивает. Её взгляд на секунду становится отстранённым и она снова принимается за картофельные дольки.

Я откусываю кусочек ароматного филе и смотрю в окно, где уже давно стемнело. До поездки в Гриву я была уверена, что пойду по стопам родителей — в IT, в логичный мир кодов и алгоритмов. Это казалось правильным, безопасным путём. Теперь же эта мысль кажется чужой, как невыносимо тесная одежда. С каждой неделей, проведённой с Дарой, с каждым разом, когда я чувствую, как её тепло проникает в меня и успокаивает тревогу — я понимаю яснее. Мой дар… Наш дуэт может помочь людям. Возможно, моё дело — не в создании новых систем, а в исцелении уже существующих. Не в строках кода, а в живых людях, в их боли и страхах.

Может, лучше посоветоваться с бабушкой, когда мы с Артёмом приедем в Гриву через несколько дней. Не по телефону, а там, на её кухне, под тиканье старых часов. С этой мыслью я смотрю за мамину спину, в дверной проём, где стоит Дара.

— Ну вот опять! — мама оборачивается, хотя, конечно, знает, что никого там не увидит. — Куда ты опять смотришь, Саш?

— Да никуда, это просто привычка, мам, — отнекиваюсь я, как всегда, и утыкаюсь в тарелку.

— Привычка, ага, — бурчит мама, вытирая рот салфеткой. — Прямо как твоя бабуля. Вы меня до чёртиков доведёте.

Папа многозначительно вздыхает, привыкший к нашим перепалкам за столом. Его вздох означает: если мы не прекратим, он уйдёт в гостиную и будет ужинать перед телевизором.

***

— Ну что, пришло время тебе признаться… — Артём произносит это, глядя куда-то поверх моей головы, на темнеющее небо. Он выглядит чуть смущённым. Вокруг нас толпятся люди, кутаются в шарфы, дышат паром и ждут своего автобуса, ровно как и мы наш — до Гривы.

— В чём признаться? — подыгрываю я, хотя по его лицу уже всё понятно.

— В том что… сегодня у меня день рождения, — он наконец выдыхает, и я открываю рот, намеренно преувеличивая удивление.

— Сегодня? Серьёзно? Тридцатого декабря? — Я знала, что этот день настанет. Он упрямо отшучивался все эти месяцы. Поклялся, что скажет только в самую последнюю минуту, чтобы я ничего не дарила и не устраивала праздника. Но он не знал, с кем связался. Его подарок я уже давно носила с собой — на такой вот случай.

— Тогда у меня для тебя кое-что есть! — объявляю я, и рука ныряет во внутренний карман куртки, туда, где лежало что-то маленькое, твёрдое и тёплое от затаённого ожидания.

— Чего? Как ты… — он не успевает договорить, его тёмные глаза расширяются от изумления, когда мои пальцы находят то, что искали. На черном шнурке висит маленький тигр. Не нарисованный, а вырезанный из тёмного, почти чёрного дерева. Каждая полоска, каждый мускул знакомы до боли — это точная, только в миниатюре, копия тигра на воротах его дома. Тигра, что когда-то нарисовал его отец.

Пальцы Артёма, холодные от декабрьского воздуха, осторожно, почти с благоговением, принимают брелок. Он переворачивает его в руках, проводит большим пальцем по гладкой, тщательно отшлифованной спине.

— Где ты…?

— Ну, я конечно сама бы такой не сделала — тихо признаюсь, наблюдая, как он изучает каждую черточку, нахмурив брови. — Заказала у одного мастера. По фотографии. Думала… тот, на воротах, он ведь когда‑нибудь сотрётся. А этот… — я делаю паузу, давая ему понять. — Этот останется с тобой настолько, насколько ты сам захочешь.

Артём ничего не отвечает. Я и не ждала от него бурной благодарности, но в его глазах что‑то гораздо глубже и тише — молчаливое, полное признание того, что я не просто подарила ему безделушку. Я вернула ему кусочек добрых воспоминаний об отце. Я сомневалась, но попала в точку.

— Спасибо, — наконец произносит он, и это слово звучит весомее любых длинных речей.

В этот момент подъезжает наш автобус, и толпа оживляется, сдвигаясь вперёд. Артём, не отпуская брелок, быстрым, почти незаметным движением прячет его во внутренний карман своей куртки, прямо у сердца.

Наши места — в самом конце автобуса. Удобный трон, открывающий обзор на всех входящих. Но даже не будь этого преимущества, я бы всё равно ощутила уже знакомую тревогу, сжимающую живот. В ожидании неизбежного, я начинаю кусать губы и цепляться взглядом за каждого входящего.

Голубые глаза и пушистые светлые волосы, торчащие из‑под серой шапки, я нахожу сразу.

Юля.

Бывшая Артёма.

Ведьма.

И она тоже сразу замечает меня. Нас с Артёмом — мою руку поверх его, на общем подлокотнике.

— Эй, вы проходите? — раздражённый голос женщины в меховой шапке разрезает напряжённую тишину на входе. Она ждёт, пока Юля сдвинется с прохода. Пальцы Артёма разжимаются, и моя рука остаётся в пустоте. Вот чего я действительно не ожидала.

Юля проходит в поисках своего места, а я цепляюсь за подлокотник, мысленно выталкивая её подальше. Ряд за рядом. Она приближается, минуя пустые сиденья, и с каждым шагом моя надежда тает. Ещё три ряда. Два.

Она останавливается через одно сиденье от нас — не рядом, но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать. Бросает ещё один короткий, колючий взгляд в нашу сторону, затем резко отворачивается, натягивая наушники. Их серебристый блеск ловит свет фонаря и на секунду ослепляет, словно вспышка камеры, фиксирующая этот неловкий момент.

Артём набирает в грудь воздух, чтобы что-то сказать, но, повернувшись, видит мою грустную улыбку и замирает. В его глазах — немой вопрос.

— Да я знаю, кто это, — тихо отвечаю я, прежде чем он успевает спросить.

— Ох, ничего не скрыть от маленькой ведьмы, — с облегчением выдыхает он, и его плечи чуть опускаются.

— Но мою руку не обязательно было выпускать, — я слегка, наигранно отворачиваюсь к виду за окном, хотя на самом деле это маленькое отступление и правда кольнуло где-то глубоко внутри.

— Извини, — слышу его шёпот. Его ладонь снова находит мою, накрывает её сверху, и пальцы крепко, с извиняющейся настойчивостью, переплетаются с моими. Тепло возвращается. В этой хватке нет неуверенности, нет страха. Есть только твёрдая, безмолвная благодарность. Благодарность за то, что не нужно объяснять. За то, что я уже всё вижу, всё знаю. Для него, человека, который скорее нарисует чувство, чем назовёт его, — такая тишина между нами дороже любых слов.

Слишком близко сидит эта Юля. Я не смотрю на неё, но всю дорогу ощущаю её раздражение — колючее, как репейник. То ли из‑за Артёма, то ли из‑за сгоревшего дома, а может, всё вместе. Не знаю, как бы я сама отреагировала на ведьму, что спалила мой дом, но явно не с цветами. Интересно, понимает ли она, что Огонь Сварога был очищающим? Что теперь в её доме, наверное, стало тише? По крайней мере, так говорила бабуля. Я там ни разу не была.

После нескольких остановок в паре поселений по пути, в салоне остаётся горстка людей. Ехать ещё около часа, и я заставляю мысли течь в обход — мимо пепелища, возможных проблем и её лица. Смотрю в окно, считаю столбы, вникаю в рокот мотора — лишь бы не думать.

— Эй, — шёпотом обращаюсь к Артёму, который уже начал клевать носом.

Он медленно поворачивает ко мне лицо, в глазах — усталая пелена.

— Как думаешь, Нике понравится тот факт, что у каждого в нашей троице есть цифра три в дате рождения?

Артём на секунду отводит взгляд в потолок и начинает перечислять:

— У меня — тридцатого декабря. У тебя — двадцать третьего ноября. А у Ники… — его губы складываются в трубочку, вспоминая.

— Третьего сентября, мы созванивались втроем по видеосвязи, — уточняю я.

— Да уж. Только она‑то не знает, когда у меня день рождения.

— Вот блин! Ты же не запретишь мне говорить об этом? Она будет в ярости, если узнает, что мы скрывали.

Артём с тихим смешком машет ладонью, как бы говоря: да говори уж, если хочешь.

— Главное, чтобы она не стала мне праздник устраивать. Иначе я перестану с ней общаться.