Теория лишнего времени

Девушка сделала вид, что полностью занята пакетом, машинкой и инструкцией на крышке стиралки. Но всё равно успела бросить на меня три коротких взгляда: один на лицо, второй на книгу, третий на мои браслеты с подвесками. Она загрузила бельё в машинку через одну от моей, огляделась и села на соседнюю стиралку. Прямо рядом со мной. Вокруг было полно места. У прохода даже стоял свободный стул.

Интересно.

Я снова осмотрела её. И вообще никогда не умела отводить взгляд от незнакомцев только потому, что им некомфортно. Если человек меня интересует, я смотрю. Изучаю.

Девушка молчала секунд десять. Потом повернула ко мне голову.

— Я Агата. Чернова.

Фамилия подходила.

— Яра, — сказала я.

— Ты с первого курса? Я тебя раньше не видела.

— Верно. А ты?

— Третий. Культурология.

Ну конечно.

— А кто ты по знаку зодиака? — спросила Агата.

Я медленно моргнула. Сегодня что, какой-то день внезапных анкет? И самое странное — новые знакомые не разбегались после первых трёх моих фраз. Наоборот, сами задавали вопросы. Мир явно сломался. А это отличный повод быть собой.

— Скорпион, — сказала я. — Родилась одиннадцатого ноября. Вообще, число одиннадцать почему-то преследует меня всю жизнь. Одиннадцатое ноября, одиннадцатая квартира до переезда, в школе вечно попадала то на одиннадцатое место в списке, то на одиннадцатый вариант контрольной. Даже автобус до универа чаще всего одиннадцатый, хотя я понимаю, что это уже не мистика, а расписание общественного транспорта. Но всё равно. Если число слишком часто лезет тебе в глаза, начинаешь подозревать, что оно либо пытается что-то сказать, либо просто издевается.

Я собиралась добавить, что, возможно, одиннадцать — это мой личный номер в лотерее абсурда, но осеклась. Агата смотрела на меня огромными глазами. Блюдцами.

— Ты родилась одиннадцатого одиннадцатого? — спросила она.

— Ну да. А к чему такое удивление?

Агата не сразу ответила. Быстро опустила взгляд на свои кроличьи тапки, потом снова подняла глаза и натянула улыбку.

— Просто я никогда раньше не встречала человека с такой датой рождения.

— Поздравляю. Теперь встретила. Вручишь мне сертификат в честь этого?

— Это многое говорит о человеке.

— Моей маме это говорит только о том, что торт каждый год должен быть с двумя единицами. Желательно шоколадный.

Агата улыбнулась шире, но улыбка получилась натянутой.

— Я серьёзно. Одиннадцать — сильное число. А одиннадцать одиннадцать... Это может быть знаком. Для чего-то важного.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Ты сейчас говоришь как человек, который знает, для чего именно.

— Нет, — слишком быстро сказала Агата. — То есть нет. Просто интересное совпадение.

— Совпадение, конечно.

Стиральная машинка громко булькнула. Даже техника была на моей стороне.

Агата спрыгнула со своей стиралки.

— Извини, я отойду.

— Ты свободна как птица, не отпрашивайся.

Она снова улыбнулась. На этот раз болезненно.

— Я быстро.

Агата вышла из прачечной и прикрыла за собой дверь — та закрылась не до конца. Я осталась сидеть на стиралке с Платоном на коленях и смотрела на оставшийся просвет.

Ну да. Конечно. Человек в пижаме со звёздами, который подсаживается ко мне в пустой прачечной, спрашивает про знак зодиака, пугается даты рождения, внезапно выходит «отойти». Абсолютно нормально. Ежедневная бытовая сцена. Так у всех бывает.

Машинка подо мной на пару секунд остановилась, и в тишине подвала стало слышно всё: капли за стеной, шорох старых труб и тихие быстрые нажатия по экрану телефона за дверью.

Агата никуда не ушла. Она стояла за углом и увлечённо строчила кому-то сообщение.

Я закрыла книгу (Платон явно умел ждать веками, так что ещё пара минут его не расстроит), спрыгнула с машинки и, осторожно подкравшись к двери, заглянула в узкую щель. Агата стояла ко мне спиной и продолжала что-то печатать. Ситуация меня даже забавляла, но заглядывать ей через плечо я не стала. Всё-таки у каждого человека должны быть личные границы. Даже у подозрительных девушек в пижаме со звёздами. Поэтому я решила поступить по-своему.

— Готова поклясться, что ты пишешь обо мне. — Голос я нарочно сделала игривым.

— Ой! — Агата резко повернулась и схватилась за грудь. — С чего... Почему ты так подумала?

Её испуганная улыбка позабавила меня ещё сильнее.

— Ну, не знаю. Может, потому что ты старательно делала вид, что случайно оказалась рядом со мной в пустой прачечной. Потом начала задавать вопросы и побледнела от моей даты рождения. — Я чуть наклонила голову. — Или ты просто очень эмоционально относишься к астрологии. Такое тоже бывает.

Агата открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Ты проверяла меня на кандидатуру в ваш секретный клуб? — спросила я.

Вот тут она перестала даже изображать спокойствие. Глаза у Агаты стали огромными, телефон она прижала к груди, а потом вдруг развернулась и побежала к лестнице.

— Эй! — крикнула я ей вслед. — Я твоё бельё вытаскивать не буду!

Ответа не последовало. Только сверху хлопнула дверь.

Я вернулась в прачечную и посмотрела на её стиральную машинку.

Вот же странности. Что Агата, что Лиля слишком драматично относились к секретности своего клуба. Учитывая их реакции, они там явно не просто чай с печеньем пили и не обсуждали расписание факультативов. Впрочем, может, красные щёки и побеги по лестнице — это как раз главный индикатор участников тайных студенческих оргий.

Ладно.

Если это оргии, то с очень странным вступительным собеседованием.

***

На следующее утро я сидела на открытой лекции по философии времени и боролась с желанием лечь лицом на парту. Ночью я спала часа три, и то кусками. В какой-то момент решила «быстро» проверить соцсети Лили, Агаты и Тимофея, а в итоге очнулась ближе к трём часам с телефоном в руке, сухими глазами и ощущением, что стала чуть хуже как человек, зато чуть полезнее как следователь.

Самое раздражающее: они правда умели прятаться.

У Лили были фотографии с одногруппницами, эстетичными фото с книгами, каким-то котом у общаги и чашкой кофе на подоконнике. У Агаты — свечи, карты Таро, лекции по культурологии, селфи в зеркале и странные подписи под полнолунием. У Тимофея — сплошная природа и город: лесные тропинки, туман над рекой, крыши в вечернем свете, пустые остановки, фонари в лужах. Сам он появлялся редко: спиной у воды, в профиль на фоне серого неба, тёмным силуэтом на мосту. Ни одной фотографии, где можно было бы рассмотреть лицо.

Друг с другом они не фотографировались. Вообще. Ни одного общего снимка, ни одной отметки, ни одного комментария в духе «ха-ха, помнишь тот вечер». С кем угодно — пожалуйста. Между собой — пустота.

— Время, — говорил профессор у доски, — не сводится к положению стрелок на циферблате. Часы измеряют последовательность, но не объясняют, почему один час тянется бесконечно, а другой исчезает, не оставив следа.

Профессор был старый, сухой, с голосом, похожим на шуршание страниц. Огромные очки увеличивали глаза так, что он временами напоминал филина, который разочаровался в человечестве, но всё ещё вынужден читать ему лекции. А паузы он делал такие длинные, что аудитория за это время успевала переосмыслить бытие, проверить телефон и снова разочароваться в бытии.

Я зевнула в кулак как можно незаметнее, и как раз в этот момент слева от меня села Лиля. Она положила на парту тетрадь и ручку, поставила рядом маленький стаканчик кофе, и её серьги-клубнички качнулись у щёк.

— Доброе утро, — прошептала она с дружелюбной улыбкой.

— Оно спорное.

Лиля посмотрела на меня внимательнее.

— Ты плохо спала?

— Я прекрасно спала. Просто мало и с перерывами на расследование.

Она отвела взгляд к доске, но пальцы на ручке сжались чуть крепче.

— Расследование чего?

— Странностей. Вчера их было слишком много, чтобы я могла спокойно лечь и притвориться нормальной.

— Яра...

— Что? Я же не говорю, что вы с Агатой и Тимофеем состоите в подпольном ордене любителей подвалов и внезапных допросов. Я просто рассматриваю разные гипотезы.

Лиля закрыла глаза на пару секунд.

— Очень громко рассматриваешь.

— Я шепчу.

— У тебя даже шёпот с характером.

Это прозвучало почти как комплимент, и я великодушно решила принять именно так. Профессор тем временем нарисовал на доске горизонтальную линию и несколько точек.

— Физическое время удобно представлять как линию: прошлое, настоящее, будущее. Но переживаем мы его иначе. Внутри сознания время сгущается, распадается, возвращается. Иногда минута вмещает больше, чем целый день, а день оказывается пустым, как плохо прочитанная страница.

Лиля подвинула ко мне кофе.

— Пей, а то ты сейчас уснёшь и ударишься лбом о парту.

— Это забота или взятка за молчание?

— Я совмещаю.

Я отпила кофе и тут же поморщилась. Горький, с привкусом автомата и безнадёги. Зато глаза открылись шире.

Справа от меня еле слышно сел Тимофей. Волосы у него были аккуратно зачёсаны назад, словно утром у него нашлось время не только умыться и одеться, но и привести себя в состояние «свежий огурец, уверенный в сегодняшнем дне». Меня это почему-то возмутило. Люди после нормального сна вообще выглядят подозрительно.

— Доброе утро, Яра, — тихо сказал он.

— Вы что, по расписанию подсаживаетесь? Сначала клубничная разведка слева, теперь голубоглазая справа?

Лиля едва слышно выдохнула, а Тимофей устроился удобнее, положил тетрадь на парту и посмотрел на доску с невинностью, которой я не поверила ни на секунду.

— Я опоздал на пять минут. Это не расписание, это слабая дисциплина.

— Как самокритично.

До перерыва они вели себя почти прилично. Лиля конспектировала, Тимофей делал вид, что внимательно слушает профессора, а профессор рассказывал о Бергсоне, длительности и странной разнице между временем, которое можно измерить, и временем, которое можно только прожить. Всё выглядело бы даже академично, если бы Лиля и Тимофей время от времени не переглядывались через меня.

Один взгляд — случайность. Два — совпадение. На пятом я больше не могла списать это на скуку или обычное студенческое «сколько до конца пары?». Я не понимала, что именно они слышат в словах профессора, но видела: для них обоих это важно. Может, какой-то личный спор?

В любом случае, мне это совершенно не нравилось.

Профессор объявил пятнадцатиминутный перерыв после первого академического часа. Аудитория тут же ожила: кто-то потянулся к выходу, кто-то достал телефон, кто-то побежал за кофе так быстро, будто от этого зависела стипендия. Лиля тоже поднялась, бросила короткий взгляд на Тимофея и присоединилась к общему потоку выходящих.

Я повернулась к нему.

— Почему Агату и Лилю так пугают вопросы о тайных клубах?

Тимофей улыбнулся одними уголками губ, но смех удержал при себе. Вот за это ему можно было поставить маленький плюс: он хотя бы не изображал, что я спросила ерунду.

— Потому что некоторые вопросы лучше задавать тише.

— Ага. То есть... дело не в том, что вопрос глупый, а в том, что его могут услышать?

— Я этого не говорил.

Он посмотрел на профессора, который у кафедры спорил с каким-то аспирантом, и только потом снова повернулся ко мне.

— Ты вчера напугала Агату.

— Агата сама себя напугала. Я просто стояла рядом и была прекрасным поводом.

— Видимо, этого достаточно.

— Для чего?

— Для того, чтобы люди начали нервничать.

Я подалась ближе, но не настолько, чтобы это выглядело как доверие.

— Тимофей, ты сейчас очень старательно не отрицаешь существование тайного общества среди студентов.

— Может, мне просто нравится смотреть, как ты сама себя в этом убеждаешь?

— Осторожнее. Я могу убедиться окончательно.

— Осторожнее, — повторил он, и улыбнулся до ямочек на щеках. — А то вдруг окажется, что тебя никто не собирался останавливать.

Теперь вопросы в голове зудели горячими искрами, а в животе шевелились бабочки. Лиля и Агата пугались, краснели, сбегали. А Тимофей сидел рядом и сам подкладывал веточки в костёр моего любопытства, только делал вид, что вообще-то тушит пожар.

— Ладно, — сказала я. — Допустим, я захочу попасть в ваш странный клуб, где все так драматично реагируют на обычные слова. Что нужно? Тайная клятва? Кровь? Ночной поход вокруг общаги в простыне?

— Залог.

Я ожидала чего угодно, но не этого.

— Деньги?

— Деньги были бы слишком простой ценой.

— Тогда что?

Теперь Тимофей наклонился ко мне, и я уловила лёгкий запах — свежий, сдержанный, как от человека, который знает меру. Оглянувшись по сторонам, он сказал:

— Такой залог, после которого человек трижды подумает, прежде чем взболтнуть лишнего.

Я затаила дыхание.

— Компромат?

— Это твоё слово.

— А твоё?

— Гарантия.

Я ждала, что после этих слов он снова начнёт защищаться, отшучиваться или делать вид, что я всё неправильно поняла. Но ничего из этого не произошло, он оставался серьёзен.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Так что, ты будешь меня отговаривать?

— Увы, мне не придётся. Тебе в любом случае туда не попасть. Лиля совершила ошибку, начав задавать тебе вопросы.

— Почему?

— Потому что туда не берут первокурсников. А даже если исключение возможно, то решение принимает один человек. А ты произвела на него не лучшее впечатление.

— То есть я ему не понравилась?

Тимофей кивнул.

— Значит, этот человек явно не ты? — уточнила я.

— Явно.

Он сказал это так спокойно, что я на секунду забыла, какую колкость собиралась выдать следом. Уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент вернулась Лиля с бутылкой воды. Она села на своё место, мягко улыбнулась мне и аккуратно открыла тетрадь.

Профессор постучал пальцами по кафедре, призывая аудиторию к тишине.

— Продолжим, — сказал он. — Мы остановились на вопросе: может ли человек владеть временем, или время всегда владеет человеком?

Я уставилась в доску, но всё ещё крутила в голове слова Тимофея о том, что в их тайный клуб мне не попасть.

На паре у Руднева я уже не зевала. Кофе Лили оказался спасительным. Надо будет потом поблагодарить её за то, что я не уснула лицом в тетради.

— Мы привыкли думать, что истина сама по себе благо, — говорил Илья Сергеевич, стоя у доски. — Сокрытие истины кажется нам обманом, слабостью или способом удержать власть. Но философия редко оставляет нам удобные ответы. Поэтому вопрос: всегда ли человек имеет право раскрывать правду, если эта правда касается не только его?

В аудитории зашелестели страницы, заскрипели ручки. Я записала в тетради: «Истина как благо» — и поставила рядом вопросительный знак.

— Представьте ситуацию, — продолжил Руднев. — Есть тайна, которая объединяет группу людей. Снаружи эта тайна никому не вредит, но её раскрытие может разрушить жизни тех, кто находится внутри. Вопрос не юридический, а этический: что будет честнее — рассказать правду или сохранить молчание?

Я оторвала глаза от тетради, забыв, что вообще писала. Чернила расползлись на недописанном слове жирной синей точкой.

Вот же.

Это не могло быть совпадением. Или могло, конечно, но после Тимофея и его любви к загадочным формулировкам, вера в совпадения у меня заметно просела.

Сначала ответил парень с первой парты. Долго говорил о конфиденциальности, общественном договоре и личных границах. Потом Маша, которая постоянно поправляла волосы, не отрывая глаз от преподавателя, сказала, что правда должна быть раскрыта только в случае угрозы жизни и здоровью. Очень удобный ответ. Чистенький, выглаженный, как рубашка отличника.

Руднев выслушал всех, кивнул и вдруг посмотрел на меня.

— Ярина? А вы что думаете?

В аудитории сразу стало тише, кто-то перестал щёлкать кнопкой ручки. Я выдохнула и только потом позволила себе откинуться на спинку стула.

— Думаю, всё зависит от того, кто решил, что эта тайна никому снаружи не вредит.

Руднев чуть приподнял бровь.

— Поясните.

— Очень удобно сидеть внутри группы и говорить: «Мы никому не вредим, просто молчим». Только люди снаружи при этом даже не знают, что им чего-то не сказали. Они не могут согласиться, отказаться, задать вопрос, защитить себя. За них уже решили, что им лучше не знать.

— То есть всякая тайна — форма власти?

— Часто — да.

— А если раскрытие этой тайны разрушит людей, которые её скрывают?

— Значит, надо спросить, почему их жизнь держится на тайне.

Несколько человек обернулись. Руднев нахмурился, не отводя от меня взгляда. Я начала незаметно вытирать вспотевшие ладони о карманы джинсов.

— Вы сейчас говорите о ситуации, в которой тайна используется как инструмент контроля. Но вопрос был шире.

— А я думаю, закрытая группа рано или поздно начинает называть контроль безопасностью. Так спокойнее звучит.

Он обвёл аудиторию взглядом и снова вернулся ко мне.

— И всё же. Представьте, что молчание защищает не власть, а людей. Конкретных людей. Тех, кто окажется уязвим, если правда выйдет наружу.

— Тогда надо спрашивать, кто сделал их уязвимыми.

— Иногда сама правда.

— Правда сама ничего не делает, — сказала я. — Её используют люди.

В аудитории стало слышно тиканье часов. Руднев медленно прошёл вдоль доски, коснулся пальцами мела, но писать ничего не стал.

— Хорошая формулировка, — сказал он наконец. — Но опасная.

— Почему?

— Потому что человек, уверенный, что он всего лишь «говорит правду», редко замечает момент, когда начинает причинять ею вред.

Это было уже не в аудиторию. Это было мне.

Внутри поднялось знакомое чувство, от которого у меня раньше начинались проблемы с учителями, одноклассниками, родителями одноклассников и однажды — с женщиной в очереди за шаурмой.

— А человек, уверенный, что молчит ради чужого блага, — сказала я, — не всегда замечает, когда начинает прикрывать этим собственный страх.

На этот раз кто-то сзади тихо сказал: «Ого».

Руднев посмотрел на меня долго и внимательно.

— Возможно, — ответил он. — Поэтому философия и начинается там, где оба ответа неприятны.

Он повернулся к доске и написал крупно:

«Право на истину / право на тайну».

— Запишите, пожалуйста. Это и будет темой сегодняшнего обсуждения.

К концу пары у меня разболелась голова. Руднев продолжал говорить о праве на истину, праве на тайну, границах знания и ответственности за сказанное, а я записывала отдельные фразы и понимала, что всё равно слушаю не лекцию, а подтекст. И чем дальше, тем меньше мне нравилось то, что слышалось между строк.

После последней пары я вышла из корпуса вместе с общей толпой. Кто-то рядом обсуждал зачёт, кто-то ругался из-за расписания, две девушки у лестницы спорили, идти за кофе или сразу в общагу. Воздух на улице был влажный, прохладный, с запахом мокрой листвы. Я подняла воротник куртки и пошла в сторону общежития, стараясь не наступать в лужи и одновременно не думать о Рудневе. Но у меня совсем не получалось. Сначала Лиля. Тимофей. Агата. Теперь Руднев со своим вопросом о тайне, которая объединяет группу людей.

Слишком много совпадений.

До этого я думала о тайном клубе как о студенческой странности. Ну правда: несколько человек слишком серьёзно играют в закрытое общество, задают странные вопросы, краснеют и, возможно, по вечерам собираются где-нибудь в пустой аудитории, чтобы пить чай, спорить о смысле жизни и чувствовать себя избранными.

Но если в этом был замешан преподаватель, всё становилось загадочнее. Интереснее. И я ненавидела себя за этот интерес.

Если Руднев правда имел отношение к их клубу, тогда это уже была не студенческая игра. Тогда кто-то взрослый знал, разрешал, контролировал или хотя бы делал вид, что контролирует. А ещё получалось, что вопрос на паре мог быть задан не просто так. Он не ткнул пальцем в случайную тему, он очень аккуратно положил перед аудиторией нож и спросил, кто готов им резать. А потом посмотрел на меня.

Я вспомнила его взгляд и сжала лямку сумки крепче. Для чего они собирались? Где? Почему так боялись, что о них узнают? Что вообще может быть у студентов и преподавателей такого, что его нужно охранять залогом, молчанием и странными проверками в прачечной?

Может, всё было серьёзнее, чем я решила в начале. Может, я лезла туда, куда нормальный человек должен был бы не лезть.

— Яра!

Я обернулась.

Тимофей догонял меня по дорожке от корпуса к общаге и выглядел до неприличия бодрым. Вот просто преступно бодрым. Волосы всё ещё аккуратно зачёсаны назад, куртка расстёгнута, на лице выражение человека, который не провёл день в подозрениях и попытках не уснуть на философии времени, а отлично отдохнул и теперь решил украсить собой осенний пейзаж.

Я остановилась.

— Ты вообще устаёшь? — спросила я вместо приветствия.

Тимофей сунул руки в карманы куртки и улыбнулся.

— Устаю, конечно. Просто стараюсь делать это не так выразительно, как ты.

Несколько студентов прошли мимо нас к общежитию; у крыльца кто-то громко смеялся, хлопала входная дверь, с мокрого асфальта тянуло холодом. Тимофей дождался, пока рядом никого не останется, и только тогда заговорил тише:

— Я хотел спросить, готова ли ты к последнему этапу отбора.

Я посмотрела на него внимательнее.

— В тайное общество, которого не существует?

— В него.

Вот так просто. Без насмешки. Без этих «какое ещё тайное общество, Яра, ты слишком много читаешь ночью и мало спишь».

Внутри у меня приятно дрогнуло, но я заставила себя не выдать радость слишком быстро. Потому что радоваться предложению вступить в сомнительный тайный клуб после разговора о залоге и компромате — это, конечно, новый уровень самоуважения.

— А как же человек, которому я не понравилась?

— Кое-кто решил, что у тебя всё-таки есть шанс. Небольшой, но есть.

— Ого. Мне уже начинать чувствовать благодарность или можно сначала уточнить, что именно вы собираетесь со мной делать?

— Можно уточнить. Но не здесь.

Чем спокойнее Тимофей говорил, тем сильнее мне хотелось вытрясти из него все ответы прямо сейчас, желательно за воротник куртки и с подробным протоколом.

— У тебя есть время подумать. Полчаса. Если решишь, что готова, приходи в библиотеку. Старый читальный зал на первом этаже. Я буду ждать там.

— А если я не приду?

Тимофей пожал плечами, но взгляд оставался внимательным.

— Пойдёшь в общагу, поспишь, сделаешь вид, что тебе всё равно, и, возможно, даже продержишься до утра, прежде чем начнёшь нас выслеживать. Лучше сразу реши, что для тебя страшнее: узнать правду или оставить всё как есть.

Он сказал это почти ласково, и меня это задело сильнее, чем если бы он открыто дразнил.

— Тимофей.

— Что?

— Ты понимаешь, что такими словами не отговаривают? Так людей вроде меня толкают прямо к двери с надписью «не входить».

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Я знаю. Но я бы правда хотел, чтобы ты пришла.

После этих слов он развернулся и пошёл в сторону библиотеки, оставив меня у входа в общежитие с тяжёлой сумкой на плече и тридцатью минутами, которые внезапно стали слишком короткими.

Ну что, Яра? Отдых в тёплой постели или дверь с надписью «не входить»?