Теория лишнего времени

Глава 1

— Ох! Ненавижу мужиков, которые плюют прямо на асфальт. Или ещё хуже — сморкаются на улице. Носи с собой салфетки! Но нет, зачем? Проще объявить весь мир своей личной ванной комнатой. И ведь самое мерзкое даже не в самом плевке, а в уверенности, что окружающие должны молча это принять.

С моей вилки упала помидорка. Она шлёпнулась в тарелку, оставив пару капель на поцарапанном столе. Я снова насадила её на зубцы — с таким мерзким скрежетом, что сама поморщилась.

— Вообще, у людей странные отношения с общим пространством, — продолжила я. — Идёт кто-нибудь перед тобой по тротуару еле-еле, занимает всю ширину дорожки и даже не думает, что за ним могут идти другие. Самокатчики несутся так, будто у них не средство передвижения, а лицензия на убийство. Дети матерятся на остановке, потому что думают, что взрослеют от количества слов на букву «б». Мотоциклисты гоняют по ночам, мешая людям спать, и считают, что звук двигателя заменяет им харизму.

Столовка вокруг жила своей обычной обеденной жизнью: звякали вилки, хлопали подносы, кто-то у раздачи спорил из-за последней котлеты, а из открытого окна тянуло влажным осенним воздухом и запахом сигарет с крыльца. Мимо нашего столика прошёл парень с сальными волосами и оставил после себя такой шлейф, что я на секунду даже забыла про помидорку.

— А ещё бесят люди, которые не знают, что такое дезодорант! — произнесла я нарочито громко. — Потому что это тоже про уважение к общему пространству. Мы все тут, знаете ли, в одном воздухе существуем.

Парень не обернулся. Зато за соседним столом кто-то подавился чаем.

— И со школой у меня было то же самое, — продолжила я уже тише, но остановиться всё равно не могла. — Там тоже все делали вид, что проблема во мне, а не в том, что взрослые люди спокойно унижают подростков и называют это воспитанием. Преподы буллили школьников и считали, что поступают правильно. Мне от них доставалось почти каждый день, особенно от исторички. «Яра, зачем ты волосы красишь? Что за вид, Яра? На панель собралась в таком виде, Яра?» И ведь она правда думала, что если взрослый человек говорит гадость ребёнку, то это почему-то не гадость, а педагогический метод.

— А, так вот как тебя зовут? — спросила незнакомка напротив меня.

Я замерла.

Опять.

Опять заговорилась. Ну не могу я держать всё в себе. Мы даже нормально не познакомились, а я уже выдала список ненависти к человечеству, школьную травму и личное отношение к дезодорантам.

Вдох, выдох. Как учила мама. И только потом.

— Меня зовут Ярина, — сказала я и включила дружелюбную улыбку, чтобы сбросить нависшую неловкость. — Но все зовут Яра.

Так-то лучше.

— Лиля, — ответила моя новая знакомая.

И вот тут я наконец рассмотрела её нормально.

До этого она была для меня просто девушкой, которая подсела в столовке, потому что свободных мест больше не было. Тихая, почти незаметная среди грохота подносов, очереди за компотом и чужих разговоров. Но теперь, когда она назвала своё имя, в ней сразу появились детали.

Светло-каштановые волосы были собраны в низкий хвост, из которого выбились две тонкие пряди у висков. Зелёные глаза смотрели спокойно и внимательно — без испуга, без раздражения и привычного «господи, зачем я сюда села». На ней был простой серый свитер, рукава которого она то и дело натягивала на пальцы.

А вот серьги я заметила сразу.

Маленькие красные клубнички. Блестящие, нелепо яркие на фоне её тихого лица и серого свитера. И почему-то именно из-за них Лиля перестала казаться совсем уж незаметной. Серьги выдавали в ней что-то упрямое, спрятанное под вежливым молчанием.

С начала семестра я уже много с кем успела познакомиться, да вот дальше обычно не складывалось. Люди узнавали меня получше, начинали переглядываться после моих комментариев, а потом как-то сами собой исчезали.

Я привыкла.

И меняться не собиралась. Сдерживаться, подстраиваться, улыбаться, когда хотелось сказать: «Ты сейчас несёшь чушь», — было не моё. Мама говорила, что если я буду собой, то найду людей, которые захотят дружить со мной, а не с той прилизанной версией, которую я могла бы из себя строить.

Вот я и решила с самого начала следовать её совету.

Да и Лиля теперь показалась мне интересной, хоть и молчаливой. Кажется, с тех пор как она подсела ко мне, я сказала тысячу слов, а она — пять. Но она не убежала. Уже прогресс. И доедать не торопилась, значит, я её не слишком напрягала.

Наверное.

— А ты на каком факультете? — спросила я.

— Гуманитарный. Филология, второй курс.

— Я тоже с гуманитарного. Философия, первый.

— Это я сразу поняла. — Она улыбнулась, опустив глаза в тарелку.

— Чем я себя выдала?

— Ты посмотрела в окно, увидела сморкающегося мужика и за две минуты превратила это в лекцию о культуре поведения, школьном буллинге и моральном разложении общества. — Она пожала плечами. — У нас так обычно с философского разговаривают.

Она протёрла сухой салфеткой крошки со стола и несколько секунд разглядывала меня так внимательно, что я даже перестала жевать. Смотрела с интересом, без тени осуждения — скорее так, будто пыталась понять, можно ли мне сказать что-то ещё.

Я уже успела решить, что сейчас она спросит, есть ли у меня парень, но Лиля вдруг произнесла совсем другое:

— А что ты думаешь о закрытых тайных обществах?

Такого я точно не ожидала, но всё-таки задумалась.

— Что-то типа «Золотой Зари»? Где Кроули обитал и всякие эзотерики? — Я наклонилась чуть ближе над столом, потому что сама тема словно требовала говорить тише. — Или ты про современные студенческие кружки, которые делают вид, что они тайные, хотя у них вся конспирация держится на закрытом чате в телеге?

Лиля впервые за всё время улыбнулась открыто.

— Скорее что-то между.

Она откинулась на спинку стула: то ли мой ответ её устроил, то ли, наоборот, насторожил ещё сильнее.

— Мне всегда были интересны всякие теории заговоров и тайные знания, — я прочистила горло — Но больше с философской точки зрения. Люди обожают верить, что где-то есть группа избранных, которая знает правду обо всём. Наверное, так легче жить. Если кто-то всё контролирует, значит, хаос не совсем хаос.

— А если они правда что-то знают?

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Тогда они либо опасные, либо очень несчастные. Обычно знание, которое нужно прятать, редко делает человека... нормальным.

Лиля опустила взгляд на свой поднос.

— Понятно.

— А что?

— Да так.

Она засобиралась: поставила стакан на поднос, сдвинула к нему тарелку, поднялась и даже не сказала «увидимся».

— Лиль?

Но она уже торопливо уходила между столиками, словно пожалела, что вообще задала вопрос. Я осталась сидеть с вилкой в руке и неприятным ощущением, что только что провалила собеседование, на которое меня никто не приглашал.

Встав из-за стола, я увидела её телефон на стуле. Чёрный, в потёртом прозрачном чехле, с наклейкой в виде маленькой красной клубники.

Улыбка появилась сама.

Телефон придётся вернуть.

— В онтологии мы спрашиваем не только о том, что существует, — говорил Илья Сергеевич, медленно проходя вдоль первого ряда. — Мы спрашиваем, на каком основании считаем нечто существующим. Вещь, событие, переживание, память — всё это требует разных способов подтверждения. И здесь начинается теория познания: где проходит граница между знанием, убеждением и рассказом о собственном опыте?

Третья пара, всё как обычно: Илья Сергеевич что-то рассказывал, парни слушали и записывали, а девочки краснели от одного взгляда преподавателя на них. Жалкое зрелище. Несколько минут назад я видела, как брюнетка Маша не могла попрощаться со своим парнем и лобызалась с ним прямо перед дверью аудитории. А сейчас поправляла волосы, покусывала кончик ручки и глаз не сводила с Руднева.

— Человек может быть совершенно уверен в том, что с ним произошло, — продолжил он. — Но для другого человека эта уверенность сама по себе ещё не становится знанием. Пока событие нельзя проверить, оно остаётся свидетельством. Важным, иногда единственным, но всё же свидетельством.

Свидетельством? Как удобно.

Я попыталась промолчать. Правда попыталась.

— То есть, если родители годами орали на ребёнка или били его, — сказала я, не поднимая руки, — а потом, когда он вырос, спокойно заявили: «Такого не было, ты всё придумал», то это просто проблема проверки свидетельства?

Несколько человек обернулись. Кто-то на задней парте цокнул языком, Маша перестала грызть ручку и посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что вылила кофе на её любимую кофточку. Ну да. Простите, что отвлекла вас от созерцания преподавательских скул.

— Получается, ребёнку надо было не плакать, а камеру искать? — продолжила я, потому что остановиться уже не могла. — Или диктофон включать заранее, чтобы через десять лет его не обвинили в выдумках? Иначе всё, недостаточно доказано, значит, можно делать вид, что ничего не было?

В аудитории стало слишком тихо. Такое молчание бывает, когда все делают вид, что смотрят в конспект, но на самом деле ждут, кого сейчас размажет.

Илья Сергеевич устало вздохнул. Опустил взгляд на кафедру, провёл пальцами по краю раскрытой книги и только потом снова посмотрел на меня.

— Ярина, верно?

Я кивнула. Руки почему-то начали дрожать под партой, и это бесило ещё сильнее. Я не боялась и не собиралась устраивать драму. Просто внутри всё кипело от этого аккуратного, университетского, стерильного слова: «свидетельство».

— Отношения родителей и детей не являются предметом нашей сегодняшней темы напрямую, — сказал Руднев. — Но ваш пример как раз показывает, почему теория познания не сводится к сухому вопросу «есть доказательства или нет». В человеческих отношениях отсутствие доказательства не равно отсутствию события. Это важно.

Я моргнула.

Не такого ответа я ждала.

— Но, — продолжил он, и я сразу напряглась, — для другого человека чужая боль действительно часто приходит в форме рассказа. Иногда только в форме рассказа. И здесь начинается уже не онтология, а этика: имеем ли мы право требовать от пострадавшего невозможной фиксации собственной боли, прежде чем позволим ему быть услышанным?

Маша медленно опустила ручку на стол.

— Если говорить строго в рамках дисциплины, — Руднев чуть повернулся к доске, но смотрел всё равно на меня, — событие могло быть реальным, даже если его нельзя доказать. Память может быть искренней, даже если она неточна. Свидетельство может быть единственным доступным способом передать случившееся. Проблема не в том, что без записи ничего не существует. Проблема в том, что общество слишком часто признаёт существующим только то, что удобно предъявить.

Он сделал паузу.

— Поэтому вопрос не в том, «было» или «не было» только потому, что нет камеры. Вопрос в том, кто получает право решать, какие формы правды мы считаем допустимыми. И почему одним людям верят на слово, а другим приходится приносить доказательства собственной боли.

Я смотрела на него и впервые за всю пару не знала, что сказать.

Вот гадство.

Он не только не разозлился. Он ещё и ответил нормально.

Илья Сергеевич задержал на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось, буквально на пару секунд. Уголок его рта дрогнул в лёгкой победной улыбке. Так улыбаются люди, которые не повышали голос, но всё равно оставили последнее слово за собой.

Меня это задело.

В спорах я не любила чувство, что должна показаться правой. Зато очень любила оказываться правой. И, судя по этой едва заметной улыбке, Руднев тоже.

Ладно.

Это был не последний наш спор. Я почему-то сразу это поняла.

Илья Сергеевич вернулся к теме, а я попыталась вернуться к конспекту. Буквы расползались по строчкам, мысли всё время цеплялись то за его ответ, то за взгляд Маши. Она поворачивалась ко мне примерно раз в десять минут и смотрела с неприкрытым раздражением, словно я нарушила какой-то негласный закон аудитории: преподавателем можно любоваться, но нельзя спорить с ним вслух.

Ну простите.

Я открыла тетрадь, написала: «Свидетельство не равно отсутствие истины», — и тут же зачеркнула. Слишком красиво звучало. Значит, потом обязательно выбесит.

До конца пары я то и дело лезла в сумку за телефоном Лили. Экран молчал. Я нажимала кнопку сбоку, смотрела на тёмное стекло, ждала уведомление, звонок, сообщение, хоть что-нибудь. Лиля наверняка уже хваталась за карманы, возвращалась к нашему столику и думала, что телефон украли. Или потеряла. Или что я решила присвоить себе чужую клубничную собственность, потому что рыжие первокурсницы именно этим и занимаются между парами.

Телефон снова погас. Я сунула его обратно в сумку, продержалась минуты три и достала опять.

Ничего.

Руднев что-то говорил про критерии достоверности и проблему внешнего наблюдателя. Я честно пыталась слушать, но к концу лекции в голове вместо онтологии крутилась одна мысль: на перемене надо найти Лилю.

После пары аудитория взорвалась шумом. Стулья заскрипели, а в проходе тут же образовалась пробка из студентов, рюкзаков, локтей и чужих недовольных «да подожди ты». Я терпеть не могла этот момент: все внезапно забывали, что у них есть тела, границы и элементарная способность не наступать другим людям на ноги.

Меня толкнули в плечо, кто-то задел сумку, а парень с задней парты едва не приложил меня локтем по голове.

Восторг. Реальность снова без редактора.

Я выбралась в коридор вместе с общей волной и сразу начала искать глазами красные серьги-клубнички и зелёные глаза.

Да, дело было не только в телефоне. Признаю.

С одной стороны, мне показалось, что Лиле я правда показалась интересной. Не «странной первокурсницей, которая слишком много говорит», а именно интересной. А это уже можно было считать шансом. Возможно, даже шансом на дружбу, если не пугать человека раньше времени полным перечнем моих недостатков.

С другой стороны, Лиля явно что-то скрывала.

А я ненавижу, когда от меня скрывают секреты. Вот прямо физически ненавижу. У меня от этого чешется мозг. Я хочу знать всё: кто, зачем, почему, как давно, по чьей инициативе и при каких подозрительных обстоятельствах. И пока не узнаю, не могу спокойно спать по ночам. Строю догадки, теории, мысленные схемы, а потом сама же от них устаю.

Лилю я увидела у окна в конце коридора.

Она стояла рядом с каким-то парнем и улыбалась ему. Мило так улыбалась, спокойно. Совсем не как человек, который полпары искал телефон, мысленно прощался со всеми фотографиями, паролями и переписками, а потом решал, идти в деканат или сразу в полицию.

Странно.

— Лиля!

Она обернулась на мой голос, на секунду застыла и мельком глянула на своего собеседника.

— Яра? — На лице Лили промелькнуло замешательство.

Парень рядом с ней тоже повернулся ко мне.

Каштановые волосы, высокий, но без этой дурацкой манеры занимать собой половину коридора. На губах — ухмылка.

— Ты забыла в столовой. — Я достала из сумки чёрный телефон и протянула ей.

Лиля нахмурилась.

— И правда. — Она взяла его, провела пальцем по экрану, проверяя, настоящий ли. — А как ты поняла, что он мой?

— На нём же клубничка, — ответила я с видом человека, только что блестяще раскрывшего дело века.

Ну не говорить же: «Потому что ты сидела на соседнем стуле, резко ушла после странного вопроса про тайные общества, а потом оставила после себя телефон с такой же клубникой, как у тебя на серьгах». Звучало бы слишком длинно.

— А, да. — Лиля смущённо убрала телефон в карман. — Познакомься, это Тимофей.

Парень чуть заметно наклонил голову, всё ещё не убирая ухмылку.

— Привет. Яра, — представилась я.

— Привет, Яра, — поприветствовал он, и его улыбка стала ещё шире. — А мы как раз говорили о тебе, — добавил Тимофей.

Лиля наградила его таким взглядом, что у меня внутри что-то радостно щёлкнуло.

Это уже было похоже на секрет. Маленький, свежий, ещё тёплый.

— Правда? — Я сложила руки на груди. — И что именно? Что я много болтаю? Или что я оказалась не такой удобной собеседницей, как Лиля рассчитывала?

Она заметно покраснела и отвернулась, но эмоции уже выдали её раньше, чем она успела спрятать лицо.

Тимофей коротко рассмеялся.

— Неудобная собеседница. Звучит довольно точно.

— Спасибо. Я запишу это в резюме.

— Думаю, это будет вторым пунктом.

— А что будет первым?

— Умеет замечать лишнее.

Лиля тихо кашлянула. Вот оно. Секрет стал ещё теплее.

Я не повернулась в её сторону, но, видимо, на лице всё равно проступило слишком много самодовольства, потому что Тимофей тут же прищурился. Он смотрел с таким интересом, словно только что увидел развёрнутую схему у меня в голове. Его взгляд небрежно прошёл мимо моей причёски, одежды, сумки — всего, за что люди обычно цепляются при знакомстве, — и снова задержался на лице.

Глаза у него оказались голубыми — ясными, холодноватыми, без той приторной красивости, которую обычно вписывают в плохие любовные романы.

— Слушай, а ты всё успеваешь? Со временем как вообще?— вдруг спросил Тимофей.

Я моргнула.

— А в этом универе так принято — задавать неуместные вопросы, которые вообще не касаются контекста?

— А ты сначала ответь, потом обсудим контекст.

Я выдержала паузу.

— Конечно, не успеваю. Я думаю, как и все, кто здесь учится. Если кто-то на первом курсе философского факультета говорит, что всё успевает, он либо врёт, либо уже достиг просветления и может идти преподавать онтологию вместо Руднева.

Уголки губ Тимофея дрогнули.

— Значит, времени не хватает.

— Именно это я только что объяснила целой речью.

— Я люблю точность.

— Тогда тебе точно не ко мне. Я люблю лишние уточнения, драматические обобщения и иногда оскорбительные выводы.

— Это я уже понял.

Лиля шумно выдохнула. Она явно хотела вмешаться, но пока не решила, кого спасать — меня или Тимофея.

— На каком этаже ты живёшь? — спросил он.

Я прищурилась.

— Сначала время, теперь координаты. Тимофей, ты случайно не составляешь на меня досье?

— Случайно — нет.

— То есть намеренно?

— Мне просто интересно.

— Мне тоже много чего интересно, но я же не спрашиваю у людей сразу после знакомства, на каком этаже они спят.

Соврала, наверняка такое было.

— Можешь спросить.

— Спасибо, обойдусь. — Я посмотрела на Лилю. — Он всегда такой?

— Не всегда, — ответила она слишком быстро.

Я покачала головой.

— Ладно. Я на первом. Теперь твоя очередь отвечать.

— На что?

— На очевидное.

Я шагнула чуть ближе и понизила голос, хотя вокруг всё равно шумели студенты.

— Вы пригласите меня в своё тайное общество или как?

Я не была уверена, но похоже, попала в точку, потому что Лиля побледнела. Вот прямо заметно. Сначала с щёк ушла краска, потом она быстро оглянулась по сторонам, словно я не глупость сказала, а пароль от чужого сейфа вслух произнесла.

А Тимофей, зараза, расплылся в улыбке.

— Тайное общество? — переспросил он.

— Не изображай удивление. У тебя плохо получается.

— А я и не удивляюсь. Я уточняю, с чего ты это взяла.

— С того, что Лиля в столовой спрашивала меня про закрытые общества, потом резко сбежала, оставила телефон, а теперь ты интересуешься, хватает ли мне времени и на каком этаже я живу. Ну, или я ошибаюсь и это худший флирт в истории университета.

Лиля закрыла глаза всего на одну секунду. Но мне хватило.

Тимофей посмотрел на неё, улыбка не исчезла, только стала менее заметной. Реакция не заставила себя ждать.

— Лиль, нам пора. — Он отлепился от стены и поправил лямку рюкзака. — Увидимся, Яра.

Развернулся, и Лиля пошла за ним не сразу. Сначала задержалась передо мной, сжимая телефон обеими руками.

— Спасибо, что вернула, — сказала она.

— Пожалуйста.

Она хотела добавить что-то ещё. Я видела это по её лицу: по тому, как она чуть приоткрыла рот, как взгляд метнулся от меня к Тимофею. Но Лиля только кивнула и пошла следом.

Я осталась стоять посреди коридора, среди чужих голосов, шагов и запаха дешёвого кофе из автомата.

Восторг.

Сегодня я точно не усну.

Глава 2

Я лежала на спине, закинув ноги на изголовье, и уже минут десять держала раскрытую страницу перед лицом. Читать Платона получалось примерно так же успешно, как поверить, что Маша всю пару смотрела на Руднева исключительно из любви к онтологии.

Оля, соседка по комнате, старалась без нужды ко мне не заходить. В первый же день я сдуру выложила ей всё о своей первой школьной любви, и она с тех пор предпочитала ночевать у подруг. Меня это не обижало — одной было даже спокойнее.

А сегодня Оля заболела, осталась в общаге с температурой, красным носом и трагическим видом человека, которого предали собственные миндалины. Я отдала ей свой конспект по онтологии, удержавшись от комментария «Сама виновата, нечего было вчера гулять без шарфа».

Себе оставила учебник и Платона.

Нам велели прочитать отрывок про пещеру. Про людей, которые с детства видят перед собой только тени и принимают их за настоящие вещи.

Очень мило. Особенно после дня, в котором мои новые знакомые вели себя как тени от какого-то общего секрета. Мелькнут, исчезнут, оставят на стене странный контур — и попробуй потом докажи себе, что ты не придумала лишнего.

Я опустила книгу на грудь.

Может, и придумала.

В конце концов, два странных знакомства — ещё не тайный заговор. Неуместные вопросы — ещё не доказательство. Чужая улыбка — тем более. Иногда люди просто ведут себя подозрительно, потому что люди вообще не самый совершенный вид.

Я перевернулась на бок, уставилась на стул и поняла, что бытовая реальность решила вмешаться. На спинке висела красная кофта. На сиденье лежали джинсы, а под столом валялись носки, которые я уже третий день делала вид, что не замечаю. В углу пакетом скучала одежда для стирки.

Когда мысли начинают бегать кругами, их нужно либо записать, либо занять руки. Записывать я не хотела: тогда пришлось бы признать, что у меня уже есть полноценная теория из пары совпадений, чужих взглядов и собственного неумения успокоиться. Поэтому и решила заняться стиркой.

Очень взрослое решение.

Я собрала в мешок чёрные футболки, носки, джинсы, красную кофту и ещё несколько вещей, которые давно пора было отправить в барабан. Спустилась на первый этаж, дошла до вахтёрши и попросила ключ от подвала.

Вахтёрша сидела за своим столом, вязала что-то серое и объёмное, как ноябрьское небо, хотя был только конец сентября.

— Фамилия? — спросила она, даже не подняв головы.

— Ветлугина.

Она подвинула ко мне тетрадь в клетку. На обложке было написано «ПОДВАЛ» таким почерком, что под ним хотелось сразу подписать: «И всякий, кто войдёт сюда, оставь надежду».

Я расписалась, получила ключ на тяжёлой железной бирке и пошла к лестнице. Прачечная оказалась в конце узкого коридора, за облезлой дверью с табличкой «СТИРКА ДО 23:00». Кто-то снизу дописал маркером: «А страдания круглосуточно».

Вот это я понимаю. Философия быта.

Свободных машин было много, но я выбрала ту, что выглядела наименее мстительной, закинула вещи, насыпала порошок, нажала кнопки и некоторое время смотрела, как вода затягивает ткань внутрь барабана.

Уселась на соседнюю стиралку, упёршись спиной в стену и снова открыла Платона. Гул стиральных машин был ровным, даже приятным, убаюкивающим. За стеной размеренно капало, а из машинки то и дело доносился короткий лязг — кажется, пуговица.

Я нашла нужное место.

Платон писал примерно о том, что человек, привыкший к теням, не сразу обрадуется настоящему свету. Сначала свет причинит боль. Потом придётся признать: всё, что раньше казалось реальностью, было только плоским отражением на стене.

Я прикрыла страницу ладонью.

С тенями была одна проблема: иногда они и правда ничего не значили. Просто кто-то прошёл мимо огня — и на стене дрогнуло пятно. А ты уже строишь выводы и чувствуешь себя философом, хотя на деле тебе просто надо выспаться.

Возможно, с Лилей и Тимофеем было именно так. Возможно, я прицепилась к пустякам. Возможно, мне просто не нравилось, когда люди знают что-то без меня.

Дверь прачечной скрипнула. Я подняла глаза.

Внутрь вошла невысокая девушка с большим клетчатым пакетом белья. На ней была тёмно-синяя пижама, усыпанная мелкими звёздами, а на ногах — смешные тапки с кроличьими ушами. Широкий фиолетовый ободок сдерживал чёрные волосы, открывая красивые карие глаза.