Союз. В поисках нас

Глава 1. Лука

Пять дней назад я, возможно, впервые за много лет начал верить в Бога. Потому что только чудо может вернуть её ко мне. Мой ангел борется за жизнь. Я сидел возле больничной койки и смотрел на неё. Уже не помню, когда в последний раз покидал эту палату больше чем на несколько минут. Это место стало моим домом. Здесь я ел, если Маттео или мать заставляли меня. Здесь засыпал на неудобном кресле и здесь же просыпался, не сразу понимая, что всё произошедшее не было страшным сном.

Лия лежала неподвижно. Её лицо было ровным и спокойным, словно она просто спала. Исчез привычный румянец, который всегда появлялся, когда она смущалась или улыбалась мне. Я осторожно провёл большим пальцем по её щеке. Холодная, не ледяная, но и не такая тёплая, как обычно. Мой взгляд остановился на её губах. Я люблю их. Люблю целовать их по утрам, когда она ещё не до конца проснулась. Люблю, как она закусывает нижнюю губу, когда нервничает. Люблю проводить по ним пальцами, наблюдая, как она смущённо отводит глаза. Я взял её руку в свою и медленно переплёл наши пальцы.

— Просыпайся, fiore mio … — мой голос прозвучал хрипло. — Пожалуйста.

Тихий звук аппаратов, напоминающих, что она всё ещё здесь, что она всё ещё со мной. Моя красивая, добрая, ранимая и такая сильная девочка. Она была готова отдать за меня жизнь. А я… я позволил ей это сделать. Я опустил голову и прикрыл глаза. Сон стал моим врагом. Каждый раз, когда я засыпаю, оказываюсь на том складе. Снова слышу выстрелы, снова чувствую запах пороха и крови, снова вижу её. Она идёт ко мне и садится на колени, плачет. Говорит, что любит меня и снова закрывает меня собой. Каждый раз я просыпаюсь раньше, чем всё заканчивается. Я не хочу видеть конец этого сна, потому что боюсь, увидеть, что она не поднялась, что её глаза больше никогда не откроются.

Пять чёртовых дней я живу возле кровати своей жены. Пять дней врачи говорят одно и то же: «Мы делаем всё возможное.» Я ненавижу эту фразу. Она ничего не значит, не даёт надежды, не обещает, что всё будет хорошо. Она просто оставляет тебя один на один со своим страхом. Я поднял голову и посмотрел на Лию. Сколько ещё, моя девочка? Сколько ещё ты будешь бороться? Я осторожно поднёс её руку к губам и поцеловал тонкие пальцы.

— Ты обещала быть рядом со мной, помнишь? — тихо произнёс я. — Так вот… я тоже обещаю, — мой голос дрогнул. — Я не отпущу тебя. Не в этот раз.

В палате было тихо, за окном уже начинало светать. А я сидел возле неё и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно беспомощным. Снова это чувство, снова я ощущаю то, что уже чувствовал однажды, когда умерла Элиза. Я мог защитить семью, мог уничтожить любого врага, мог построить империю и удержать власть, но не мог сделать самого главного – защитить свою жену.

***

Пятью днями ранее. Лука

Дождь моросил с самого утра. Серое небо низко нависло над кладбищем, словно не решаясь отпустить землю из своих холодных объятий. Я стоял неподвижно. Уже давно. Настолько давно, что промокшее чёрное пальто стало тяжёлым. Но мне было всё равно. В руках я держал букет полевых цветов. Я медленно опустился на корточки и положил букет возле надгробия. Пальцы скользнули по холодному камню. На секунду глаза закрылись. Столько слов. Столько мыслей. И ни одной возможности услышать ответ. Губы дрогнули. Я опустил голову.

— Прости меня...

Слова прозвучали почти шёпотом. Тихо. Будто я боялся, что даже ветер услышит мою слабость. Я провёл ладонью по лицу. Но легче не стало. Не становилось уже очень давно. Ты ведь всегда верила мне. Всегда. Даже тогда, когда не должна была. Даже когда весь мир говорил тебе обратное.

Пять дней. Пять чёртовых дней моя жена борется за жизнь. Лия выжила, но сейчас она лежит в реанимации и ведёт свою самую страшную битву. А я… не могу быть рядом, меня не пустили к ней. Если бы не отец, который буквально удержал меня за плечо, я бы разнёс половину больницы и угрожал каждому врачу расправой. Но разумом я понимал: они пытаются спасти мою девочку.

Но сейчас я стою на кладбище посреди могил, у надгробия Элизы Вальентино. Впервые за четыре года на этом кладбище с другими мыслями. Я пришёл просить прощения. Четыре года назад я поклялся, что никто и никогда не займёт твоё место в моём сердце. Я жил этой клятвой, держался за неё. Боялся предать нашу любовь. Но любовь имеет одну опасную особенность… она не спрашивает у нас разрешения, кого нам любить.

Я опустил глаза на фотографию, которая стояла у надгробия. И впервые не почувствовал привычной боли.

— Я пришёл попрощаться, Элиза.

Эти слова дались мне тяжелее всего. Ветер качнул ветви деревьев. Я невольно улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

— Ты навсегда останешься частью моей жизни. Всегда. Ты была моей первой любовью, матерью моей дочери, моей семьёй.

Я сглотнул ком, вставший в горле.

— Наша любовь продолжается в Авроре. Каждый день я вижу тебя в ней. В её улыбке. В глазах. В том, как она смеётся.

Я сделал глубокий вдох. За последние четыре года я приходил сюда бесчисленное количество раз. Рассказывал обо всём, что происходило, говорил о работе, о дочери, о своей жизни без неё. Задавал каждый раз один и то же вопрос: «Почему ты ушла и оставила меня, нас?» Я уже давно тебя отпустил. Не забыл, не перестал любить, а просто отпустил. Моё сердце больше не принадлежит прошлому. Я долго смотрел на надгробие. А потом тихо сказал:

— Я полюбил снова.

В груди что-то болезненно дрогнуло, но чувства вины больше не было. Только страх. Страх потерять её.

— И если там, наверху, ты всё ещё присматриваешь за мной… помоги ей.

Мой голос сорвался.

— Не забирай её у меня.

Я опустил голову. Несколько секунд просто стоял, слушая дождь. А потом поднялся, поправил пальто.

Впервые за четыре года понял, что больше не приду сюда один, чтобы излить душу именно тебе, потому что у меня снова есть человек, которому я хочу рассказывать обо всём. Человек, рядом с которым я снова научился жить. И сейчас этот человек борется за жизнь. Я посмотрел на фотографию ещё раз.

— Спасибо тебе за всё, Элиза.

И, развернувшись, медленно пошёл к выходу. Мне нужно было вернуться. К моей жене.

***

Настоящее. Лука

Помимо меня, Лию почти каждый день навещали мои родители. Мать проводила у её кровати по несколько часов, тихо разговаривая с ней, будто Лия могла её услышать. Она поправляла ей волосы, держала за руку и каждый раз уходила из палаты со слезами на глазах. Отец приезжал реже, но никогда не уезжал, не зайдя к ней. Он долго стоял рядом. Марко приходил почти каждый вечер. Он никогда не умел показывать свои чувства, поэтому просто садился в кресло у окна, смотрел на неё и уходил, бросив мне короткое:

— Она сильная. Выкарабкается.

Рафаэль тоже приезжал часто. Иногда привозил еду, заставлял меня есть, иногда просто сидел рядом, не говоря ни слова. Джулия плакала каждый раз, когда заходила в палату. Она успела полюбить Лию как сестру и теперь болезненно переживала её состояние. Маттео вообще стал моей тенью. Он был рядом постоянно, помогал с делами, решал вопросы семьи и следил, чтобы я хотя бы иногда выходил из этой палаты.

Сегодня должна была приехать Лилия, сестра Лии. После случившегося я не знал, как смотреть ей в глаза. Что я должен ей сказать? Что не смог защитить её сестру? Что женщина, которая была готова умереть за меня, сейчас лежит между жизнью и смертью?

Я тяжело выдохнул и поднялся с кресла. За окном медленно темнело. За эти пять дней многое изменилось. После нападения на нас отношения между нашими кланами практически перестали существовать. Адриано несколько раз звонил мне лично. Он хотел сам наказать своего консильере. Хотел доказать, что не имеет отношения к предательству и всему, что произошло. Но я не дам такой возможности никому.

Никому.

Этот сукин сын принадлежит мне. И только мне. Я подошёл к окну и засунул руки в карманы брюк. Гнев внутри меня давно перестал быть яростью. Теперь это было что-то другое. Смертельно опасное. Он ещё жив только по одной причине. Я жду, когда Лия откроет глаза, когда снова услышу её голос, когда она возьмёт меня за руку. И только после этого я сотру этого человека с лица земли. Я не подарю ему быструю смерть. Нет. Он будет молить меня о ней. Он забрал у меня покой. Он чуть не забрал мою жену. Он лишил нас будущего, которое мы только начали строить. И за это он заплатит.

Я повернул голову и посмотрел на Лию. Она всё так же лежала неподвижно. Я подошёл к кровати и осторожно взял её ладонь в свою.

— Просыпайся, моя девочка, — тихо сказал я, проводя большим пальцем по её пальцам. — Мне ещё слишком многое нужно тебе сказать.

Я наклонился и коснулся губами её лба.

— И мне очень нужна ты.

Глава 2. Алессандро(отец Луки)

Мы снова приехали в госпиталь. Я уже сбился со счёта, который это день подряд. Здесь всё пахло болью и стерильной надеждой, которая каждый раз обманывала нас одним и тем же способом — обещанием, что «всё под контролем». Изабелла шла рядом со мной, но я видел, как она с трудом держится на ногах. Она уже вытирала слёзы, даже не пытаясь их скрыть. Моя жена всегда была сильной, но сейчас в ней не осталось этой привычной стойкости. Она не могла смотреть на страдания нашего сына. И я понимал её. Лука не должен был быть таким. Да, он Дон. Да, он вырос в нашем мире, где слабость — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Но он всё ещё мой сын. И сердце матери, как бы она ни пыталась, не умеет отключаться. Он уже однажды потерял любимую женщину. Я помню тот период слишком хорошо. Тогда он не был человеком, которого можно было назвать живым. Он существовал, но не жил. Работал, принимал решения, управлял делами, но внутри него всё давно умерло. И я видел, как это медленно разрушало его изнутри. Если он потеряет Лию… я не хотел даже формулировать эту мысль до конца. Он либо сожжёт весь мир, либо сгорит сам. И в обоих случаях последствия будут катастрофическими.

Мы вошли в госпиталь. Воздух здесь всегда был одинаковым — холодным и тяжёлым, будто стены впитывали чужие страхи и не отпускали их. Я привычно кивнул охране у входа и прошёл вперёд. Изабелла осталась чуть позади, останавливаясь у стены, чтобы перевести дыхание. Я не стал её торопить. Она имела право на эти минуты слабости. Я направился в сторону палаты. Каждый раз перед тем, как войти, я останавливался. Не из страха. Из привычки понимать, с чем именно я сейчас столкнусь. И всегда видел одно и то же. Мой сын сидел там. Он держал за руку женщину, которая сейчас была для него всем миром. Я вошёл внутрь и сразу почувствовал знакомое напряжение. Лука поднял взгляд. Он не сказал ни слова и я тоже. Между нами давно не было необходимости в разговорах. Я подошёл ближе и посмотрел на Лию. Такая хрупкая, слишком тихая для человека, который однажды закрыл моего сына собой. Врачи говорили, что состояние стабильно тяжёлое. И этого было недостаточно. Стабильность не означала спасение. Я перевёл взгляд на Луку. Он не отводил глаз от неё. Словно если он отвернётся хоть на секунду — она исчезнет. Я знал его слишком хорошо. В такие моменты он был опаснее любого врага. Не потому что терял контроль. А потому что начинал контролировать всё слишком жёстко. Включая себя. Я тихо выдохнул и посмотрел в сторону коридора.

— Доктор здесь? — спросил я спокойно.

Лука даже не повернулся.

— В кабинете, — коротко ответил он.

Я кивнул. Мне нужно было услышать правду ещё раз. Только мне. Потому что если Лука услышит хоть слово, которое он воспримет как угрозу её жизни, он не остановится ни перед чем. Он уже не раз показывал это. Я вышел из палаты и направился по коридору. Белые стены, гул шагов, запах лекарств. Доктор ждал меня, как всегда, с усталым взглядом человека, который слишком долго живёт рядом с чужими трагедиями.

— Как она? — спросил я сразу.

Он не стал уходить от ответа. И за это я уважал его.

— Состояние остаётся крайне тяжёлым, — сказал он. — Но мы наблюдаем медленную положительную динамику.

Я не моргнул.

— Она придёт в себя?

Он выдержал паузу. Слишком длинную.

— Мы делаем всё возможное.

Я уже был готов выходить из кабинета, когда доктор Грейсон тихо кашлянул, привлекая моё внимание. Я остановился. Он не был из тех, кто теряется. Сорок лет он работал на меня, лечил моих людей, вытаскивал их с того света, не задавая лишних вопросов. Старый, упрямый, профессиональный до костей. И именно поэтому его сегодняшнее поведение мне сразу не понравилось. Он выглядел странно. Неуверенно. Глаза бегали, пальцы сжались на папке с документами, будто он пытался выиграть время. Я медленно повернулся к нему.

— Говори, — сказал я спокойно, но так, чтобы он понял: вариантов у него нет. Грейсон выдохнул.

— Алессандро… тут такое дело, брат.

Я прищурился.

— Не тяни.

Он провёл рукой по лицу.

— Лия была беременна. И она потеряла ребёнка.

На секунду в кабинете стало слишком тихо. Даже звук часов будто исчез. Я почувствовал, как внутри всё резко сжалось, но лицо не дрогнуло. Привычка, выработанная годами.

— Повтори, — сказал я ровно.

Грейсон поднял на меня взгляд.

— Беременна. Ребёнок не выжил.

Я медленно подошёл ближе. Каждый шаг давался слишком спокойно для того, что происходило внутри.

— Подробнее.

Он сглотнул.

— Лия поступила в крайне тяжёлом состоянии. Мы боролись за её жизнь в первую очередь. Про беременность мы не знали. Даже если бы знали, это ничего бы не изменило. Она бы всё равно потеряла ребёнка. Препараты, которые мы вынуждены были вводить, не позволили бы беременности развиваться.

Я слушал, не перебивая. Но каждое слово ложилось внутрь, как тяжёлый камень. Он продолжил:

— Мы узнали об этом только вчера, когда пришли расширенные анализы. Пять недель. Очень ранний срок.

Пять недель. Я медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, пытаясь удержать контроль. В голове не было мыслей — только шум.

— Если бы мы пытались сохранить беременность, — тихо добавил он, — мы бы потеряли их обоих.

Эти слова ударили сильнее остальных. Я медленно опустился в кресло напротив стола. Несколько секунд просто смотрел в одну точку.

— Ты уверен в результатах анализов? — спросил я ровно.

— Да, — сразу ответил Грейсон. — Я перепроверил лично.

Я кивнул. Молчание снова повисло между нами.

— Алессандро… — осторожно начал он.

Я поднял руку, останавливая его. Я медленно встал.

— Никому ни слова об этом, — сказал я холодно. — Ни в документах. Ни в разговорах. Ни при персонале.

Грейсон кивнул.

— Конечно.

Я посмотрел на него прямо.

— И особенно Лука не должен узнать.

Он не стал спорить. Он хорошо знал моего сына. Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри медленно нарастает тяжесть, которую невозможно было назвать просто эмоцией. Это было предчувствие. Потому что я слишком хорошо знал Луку. И знал, что правда, которую он не готов услышать… может оказаться опаснее любого врага.

Показатели стали лучше. Врач сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде за окном, а не о жизни моей невестки. Но в этом мире хорошие новости всегда звучат слишком тихо, чтобы в них сразу поверить. Я видел, как у Изабеллы впервые за долгое время чуть разгладилось лицо. Она всё ещё была напряжена, но слёзы сегодня не текли так часто. Надежда — вещь опасная. Она появляется медленно, а потом либо спасает тебя, либо ломает окончательно. Лука сегодня впервые за долгое время вышел из больницы. Я наблюдал за ним перед этим. Он выглядел так, будто не спал несколько суток подряд, хотя я точно знал — он не спал гораздо дольше. Он держался на упрямстве, на злости, на одной единственной мысли: она должна проснуться. И пока она не проснётся, он не уйдёт. Но сегодня дела семьи не позволили ему остаться. Маттео и Рафаэль уже не справлялись в одиночку. Даже они, при всей своей выучке и опыте, начали выдыхаться. Дон всё-таки должен был вернуться к управлению. Слишком много всего происходило вокруг. И самое странное — почти подозрительное спокойствие наших врагов. Рафаэль держался уверенно. Он контролировал ситуацию так, будто Лука вообще никуда не исчезал. И, возможно, именно поэтому внешний мир думал, что всё в порядке. Дон и его жена якобы проводят время наедине друг с другом. Второй медовый месяц. Хорошая легенда.

Ко мне подошёл Грейсон. Он не торопился. Не повышал голос. Но в его взгляде было то самое напряжение, которое появляется только тогда, когда ты стоишь на границе между жизнью и тем, что после неё.

— Господин Вальентино… Лия пришла в себя.

На секунду мир вокруг будто перестал двигаться. Я не сразу ответил. Просто посмотрел на него, пытаясь убедиться, что правильно услышал. В таких местах слова слишком часто означают надежду, которая может рассыпаться через минуту.

— Она в сознании, — уже увереннее добавил он.

Я развернулся и пошёл к палате. Грейсон шёл рядом, но я уже почти не слышал его шагов. В голове было только одно — слишком долго мы ждали этого момента, чтобы позволить себе хоть одну лишнюю эмоцию до того, как я её увижу. Дверь палаты открылась. И я вошёл. Лия действительно пришла в себя. Она лежала уже не так, как последние дни. В её взгляде появилась осознанность, пусть и слабая, будто она только что вернулась из места, где нет ни звуков, ни времени, ни боли. Я остановился у входа, на секунду просто смотрел на неё. Она медленно перевела взгляд на меня. Будто только сейчас заметила, что в палате находится кто-то ещё. Я подошёл ближе и опустился на стул рядом с кроватью. Сердце почему-то билось непривычно тяжело. За эти дни я сотни раз представлял этот момент. Представлял, как она откроет глаза, как улыбнётся, как спросит, что произошло. Но сейчас, глядя на неё, я вдруг не находил слов.

— Лия… — тихо позвал я. — Ты узнаёшь меня?

Она моргнула. Один раз, потом ещё и продолжала смотреть. Так, словно пыталась увидеть во мне что-то, скрытое от остальных. Передо мной лежала та же девушка. Те же золотистые волосы, сейчас чуть спутанные, бледное лицо, но её взгляд… Взгляд был другим, не было больше той робости, с которой она когда-то вошла в наш дом, не было испуга, не было привычной неуверенности. Возникало странное ощущение, будто за эти несколько дней она прожила целую жизнь. Будто ей уже не девятнадцать. Будто она стала старше на несколько лет. Я видел в её глазах боль. Она медленно перевела взгляд на окно, затем снова посмотрела на меня.

Я сидел рядом с её кроватью и смотрел на эту хрупкую девочку, которая несколько дней назад закрыла собой моего сына. До сих пор не мог понять, как в таком маленьком человеке оказалось столько силы. Она едва пришла в себя, сама была между жизнью и смертью, а думала не о себе. Я осторожно сжал её ладонь.

— Дочка, проси у меня всё, что хочешь, — тихо сказал я. — Я обязан тебе жизнью своего сына. Мы все обязаны тебе. Если бы не ты… пуля прошла бы ему прямо в сердце.

Она смотрела на меня несколько секунд, словно решалась произнести то, что давно уже приняла для себя.

— Если вы и правда готовы сделать для меня всё, что я попрошу…

Она замолчала. Каждое слово давалось ей с трудом. Будто причиняло физическую боль.

— Отпустите меня… помогите мне уехать.

Я застыл, наверное, впервые за долгое время я действительно не нашёлся что ответить. Я был готов услышать всё что угодно.

— Дочка… — я нахмурился. — Я не могу.

Она опустила глаза.

— Мой сын будет искать тебя. Ты даже не представляешь, через что он прошёл за эти дни. Он не отходил от тебя ни на шаг.

Она молчала. Я тяжело выдохнул.

— Почему? Почему ты хочешь уйти?

Несколько секунд она просто смотрела в окно. Потом её губы дрогнули.

— Потому что я устала приносить ему боль.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Она медленно повернула ко мне голову. В её глазах стояли слёзы.

— Мой отец чуть не убил моего мужа…

Голос дрогнул.

— И пусть это делала не я… но он мой отец. Моя кровь.

Слеза скатилась по её щеке.

— Лука считал меня предательницей… а получилось, что так и есть.

— Нет, дочка…

Она покачала головой.

— Да. Если бы не моя семья, этого никогда бы не произошло.

Она судорожно вдохнула.

— Я даже не знаю, почему отец пошёл на это. Почему решил, что власть стоит жизни людей.

Её голос становился всё тише.

— Но я каждый день буду видеть глаза Луки и вспоминать, что мой отец хотел его убить.

Она закрыла глаза, и ещё одна слеза скатилась по бледной щеке.

— Я не смогу так жить.

Я молчал. Потому что понимал. Но вместе с тем понимал и другое. Лука без неё тоже жить не сможет.

— Наш брак с самого начала был какой-то глупой ошибкой, — почти шёпотом сказала она.

Я нахмурился.

— Не говори так.

Она грустно улыбнулась.

— Но это правда. Я знаю, что это вы заставили его жениться на мне.

Каждое её слово било точно в цель.

— Нельзя заставить полюбить человека, который уже любит другую.

Она наконец подняла на меня взгляд. И я увидел в её глазах такую боль, что стало трудно дышать.

— Он навсегда останется с ней.

Я понял, о ком она говорит. Об Элизе. Она до сих пор думала, что живёт в её тени, что никогда не сможет занять место в сердце моего сына. Слёзы просто бежали по её лицу. Она даже не пыталась их вытереть. И я не знал, от чего она плачет сильнее. От физической боли. От потери. Или от того, что сейчас своими руками отказывается от человека, которого любит. Я смотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал себя старым. Потому что иногда жизнь ломает людей не пулями. Не предательством. Не смертью. Иногда она ломает их любовью. А эта девочка сейчас ломала себя сама, потому что считала, что так будет лучше для моего сына.

— И у меня к вам будет ещё одна просьба…

Я уже поднялся со стула, но остановился и снова посмотрел на неё.

Лия выглядела такой слабой. Бледное лицо, потухший взгляд, тонкие пальцы, которые нервно перебирали край больничного одеяла.

— Перед тем как уйти… я бы хотела попрощаться с Авророй, — её голос дрогнул.

— Я должна ей многое объяснить.

Я молча кивнул. Отказать ей в этом я не мог. Тихо вышел из палаты и прикрыл за собой дверь и несколько секунд просто стоял в пустом коридоре. Лия ничего не знала, не знала, что носила под сердцем ребёнка, не знала, что потеряла не только несколько дней своей жизни. Я тяжело выдохнул. Нет, я не мог сказать ей правду, по крайней мере, не сейчас. Она едва открыла глаза после комы. Её сердце и так было разбито. Эта новость уничтожила бы её окончательно, слишком хорошо понимал, что некоторые раны не заживают никогда. Я медленно пошёл по коридору. Аврора находилась в комнате отдыха вместе с Изабеллой. Последние дни моя внучка почти не разговаривала. Закрылась в себе, она перестала смеяться, даже её большие голубые глаза стали какими-то пустыми. От моей маленькой принцессы почти ничего не осталось. Она слишком сильно любила Лию. И слишком сильно испугалась, что может потерять ещё одного дорогого человека. Я переживал за неё. Когда я вошёл в комнату, Аврора сидела в кресле, обняв своего плюшевого медведя. Мы шли по коридору молча. Маленькая ладонь крепко сжимала мою руку. Слишком крепко. Будто она боялась, что если отпустит меня, то всё снова окажется страшным сном. А я думал совсем о другом. О времени – его почти не осталось. Нужно было действовать быстро. Лука не должен узнать, что Лия пришла в себя, иначе весь наш план рухнет. Он никогда не отпустит её.

Никогда.

А значит, увезти её нужно было раньше, чем он вернётся в больницу. Когда мы подошли к палате, Аврора остановилась. Я почувствовал, как дрожат её пальцы.

— Дедушка… а Лия больше не уйдёт? — тихо спросила она.

Я посмотрел на закрытую дверь, я не знал, что ответить ребёнку. Поэтому просто наклонился и поцеловал её в макушку.