Обнимая ветер

– Этот камень мы положим слева, и он будет беречь сердце.

Дрожащая рука, вся в морщинах и пигментных пятнах, потянулась к горстке камней, лежавших в деревянной чаше. Крючковатые пальцы схватили рубин и водрузили его чуть выше и правее центра большой каменной плиты. Серая, она была с человеческий рост, и рубин насыщенного винного цвета, накрепко к ней прилипший, и правда напоминал сердце. Казалось, оно вот-вот забьётся, и оживёт каменный голем. Но рубин молчал, как и подобает любому камню, холодному и неживому.

– Два чёрных оникса, блестящих, словно глаза-бусины, – прошамкали беззубым ртом, и ещё два камня перекочевали из чаши на плиту, только теперь на самый её верх.

Костлявые пальцы, холодные, как лёд, потёрли острый подбородок, на самом краю которого сидела жирная бородавка. Словно третий глаз, она на всё взирала свысока и одобряла продолжающийся ритуал.

Разведённый поодаль костёр старых костей не грел, зато с каждым новым драгоценным камнем разгорался сильнее. Танцующее пламя росло, а дров не прибавлялось.

– Четыре камня силы, – замогильным голосом продолжил горбатый старец и вновь нырнул пальцами в невзрачную чашу. – Яшма – камень земли. Пусть армия мертвецов покоится в гробах и ямах, засыпанная и невидимая глазу. Этой яшмой я запечатываю врата навеки – мертвецам не пройти.

Коричневого цвета камень с красными прожилками лёг с правого края плиты и намертво сросся с ней.

– Янтарь. – Горбун вертел в пальцах огромный, сверкающий камень. Впалые глаза неожиданно широко раскрылись и заблестели, а в чёрных зрачках отразились золотисто-оранжевые языки пламени, пожирающего целые деревни и города. – Камень огня. Внутри тебя застыла жизнь. Огонь вырвался из оков и слизнул всё на своём пути. Пусть пламя навеки уснёт в недрах вулкана и никогда более не пробудится.

Горячий камень нашёл своё место с левого края плиты и тут же погас.

– Вода, – прокаркал старец, – третья стихия. Сила, утащившая на морское дно сотни кораблей и потопившая тысячи моряков. Покойтесь и вы с миром и не думайте возрождаться и примыкать к армии Непокорного. Я запечатываю вас навечно, и морской жемчуг мне в этом в помощь.

Горсть белого жемчуга была рассыпана по самой нижней линии плиты; мелкие бусины застыли перламутровыми слезами.

– И, наконец, воздух. Души, попавшие на небо, да не вернутся больше и не пойдут за Непокорным. Вечного сна ему, а я ставлю четвёртую печать силы.

Алмаз величиной с детский кулак лёг у самой верхней грани плиты, чуть выше чёрных ониксов. Лёг и прилип – не оторвать.

– Восемь камней, – бормотал старец, рисуя на песке посохом знак бесконечности. – Восемь печатей. Четыре печати смертельной силы, две печати глаз, одна печать сердца и... Позвольте... – Старик встрепенулся, нырнул носом в чашу, беспокойно зашарил по её дну рукой да так и застыл на месте, недоуменно озираясь вокруг. – А где же камень, что бережёт душу? Где аквамарин?

Глава 1. Казнить пирата

Каллас, королевский Гранд-порт

– Спешите на площадь, спешите на площадь! – заливались мальчишки-зазывалы, готовые за грош драть горло до осиплости. – Зрелище небывалое ранее! Палач уже подготовил виселицы!

– А кого поймали? – поинтересовался случайный прохожий и тут же пожалел.

Его облепили со всех сторон, и самые наглые стали клянчить монету.

– Да постойте же вы, босоногие! – возмутился прохожий, крепко придерживая и без попрошаек худой кошель. – Кого на площади казнить будут, спрашиваю я вас?

– Шайку пиратов во главе с капитаном, – протараторил самый длинный из босяков. – Дайте медяк, дяденька.

– Медяк? – возмутился прохожий. – Это по что тебе такие барыши?

– Так на площади сахарные кольца продают. Лизнуть бы. Медяк просят за дюжину.

– По случаю казни, что ль, праздник?

– Ага, – жадно сглотнул долговязый, не сводя глаз с кошеля. – Этих пиратов командор гонял-гонял по всем морям и вот сцапал.

– Хорош командор, – одобрительно закивал головой прохожий, ныряя рукой в кошель и вытаскивая медный грош. – Как, говоришь, звать его?

– Хиггинс, дяденька, – только и бросил мальчишка, вырвал цепкими пальцами монету и дал дёру. Толпа подельников ещё долго свистела ему вслед.

Узнать, в какой стороне площадь, труда не составило: все дороги вели к ней, и все жители портового городка торопились в том направлении; оттуда же доносились и шум, и гам.

Квадратная, вымощенная булыжниками площадь народа вмещала много. Место находилось всем. И чинам повыше – для них специально расставили кресла на балконе Адмиралтейства, одними окнами выходившего на голубовато-зелёное море, в древности прозванного Нефритовым, другими – на площадь, в аккурат на эшафот. И простым ремесленникам, честно оттрубившим день в кузницах и прочих мастерских: от гончарных до ткацких. И торговцам, коих в подобные дни насчитывались тучи. И даже зевакам, и беспризорникам, а ещё карманным воришкам и разного рода ворожеям.

Толкаясь, наступая друг другу на ноги, ругаясь и любезничая, толпа не сводила глаз с палача. Невиданное доселе зрелище: казнь сразу двух дюжин пиратов. Да каких пиратов! Стоит только посмотреть на толстяка в рваной майке, обливавшегося потом. Его глаза заплыли, словно окорок, подвешенный к потолку в подполе у трактирщика. Решив, что толстяк – корабельный кок, толпа переключила внимание на второго висельника. Тот был высок и могуч, руками мог разорвать цепи, вот только не цепи командора – те ковались специально для таких случаев.

– Это боцман. – По толпе пронёсся возбужденный шёпот. – Глядите, какие лапищи. Ими одними он десятерых наших уложил. Просто взял и переломил шеи.

– Скоро уже ничего не сможет переломить, – пробасил усач в широкой шляпе. – Сам с переломанной шеей в яме валяться будет, пока черви не сожрут.

– А мальчонку за что? – возмутилась сердобольная женщина, кивнув в сторону паренька лет десяти, тоже дожидавшегося своего часа.

– А командор их всех без разбора, – отвечали ей. – Что рулевой, что юнга – все одно: пират.

– Где капитан? – крикнули из самого сердца толпы, и толпа взорвалась.

Одни твердили, что капитан среди висельников, что это вон тот здоровяк с седыми волосами и шрамом на пол-лица; другие настаивали, что капитан удрал, бросил команду и сидит сейчас на необитаемом острове без пищи и воды, и медленно сходит с ума; третьи возмущались и говорили, что награбил тот в своё время много, всё награбленное попрятал, а сейчас выкопал, купил титул графа и забавляется тем, что стреляет по уткам. Какие бы разговоры ни ходили, все они склонялись к одному: капитан пиратов оказался алчным и жалким трусом.

И только мальчонка-юнга, жить которому оставалось нескольким больше получаса, обречённо косился в сторону помпезного здания Адмиралтейства, в особенности его подвалов, которые начинались на поверхности земли, а заканчивались глубоко в её недрах, а, может, и не заканчивались вовсе.

***

В тёмной камере воняло крысами, кровью и кислым вином. Любое живое существо, волей случая оказавшееся неподалёку, будь то тюремщик или таракан, уже и вспомнить не могло, когда здесь последний раз витал свежий воздух. А редкие гости, стоило им только спуститься по винтовой лестнице в подземелье, тут же стремились вырваться из цепких объятий духоты. Наверх они готовы были лететь, лишь бы вновь обрести глоток свободы. И ради такого глотка они были готовы на всё: предать, оклеветать, согласиться на любую ложь, какую только могут приписать заключённому под стражу ловкие на слог обвинители.

Могильная тишина угнетала. Прошурши в углу редкими полосками соломы тощая крыса – и этому будут рады немногочисленные пленники, сходившие с ума от одиночества и гробового безмолвия. Грязные, вшивые, голодные и в рваных лохмотьях, они уныло доживали свой век и каждую минуту молили о смерти, которая всё медлила с приходом. Последний раз она решилась переступить порог серой обшарпанной темницы лет десять назад и забрала с собой душу столетнего старика. Кто он был таков и за какие грехи оказался в камере, никто не знал. Ставки на день его смерти были большие, но банк никто не сорвал – любители чёрного азарта слегли в могилу раньше, чем старик.

После того случая подобные ставки уже не делались: считалось дурной приметой. Но вот в последние дни желание поспорить возникло почти у всех – уж слишком очевидной была судьба новенького, брошенного в тесную клетушку совсем недавно.

Новоприбывший был не стар, но и не молод: жидкие, длинные, путанные волосы были слегка тронуты сединой, лоб – местами изрезан морщинами, глаза впали, а плечи ссутулились. Прислонившись спиной к холодной стене, он сидел, не двигаясь, и беззвучно шевелил губами. К тюремной похлебке, что давали раз в два дня, прикоснулся лишь однажды и только для того, чтобы плеснуть ею в лицо стражнику. Откуда умудрялся черпать силы на жизнь, никто не знал.

За несколько дней заточения заключённый уже успел обрасти легендами. Тюремщики, которых в подземелье насчитывалось четверо и которые всем своим видом ничуть не уступали упрятанным в клетки преступникам – такие же обросшие, неряшливые, нечёсаные, с гнилыми и жёлтыми зубами, – постоянно шептались друг с другом и обмусоливали новичка.

– Всю шайку привезли в Гранд-порт, а этот умудрился как-то удрать. Второй раз его схватили на заре восьмого дня в хлеву среди свиней. Он жрал помои из общей лохани и визжал, как поросёнок, а вместо носа у него был розовый пятак, – заливался один из четырёх тюремщиков, почёсывая глубокий шрам на потной шее.

– Всё не так было, – оборвал его более пожилой напарник. – Схватили его в объятой пламенем деревне. На голове его были рога, а на лице – козлиная бородка.

Пришла очередь третьего стражника вклиниться в жаркое обсуждение:

– Ой, не бреши. В борделе его нашли, в объятиях черноволосой Карлы. Там подлила снотворное в вино – его и вырубило до самого прихода командора.

– Да всё не так было, – вдумчиво промычал четвёртый и подлил себе в кружку настойку из кактуса. – Попался он в шторм. Корабль на мель сел, команда на реях болталась, а он один живой на деревянных обломках посреди моря качался. Весь продрог и еле дышал. Доставили его на фрегат командора всего в бреду и с пеной у рта. Тамошний кок клянётся, что виной всему был монстр-искуситель. Соблазнил несметными богатствами и силой опытного моряка, дал пощупать руками да сразу и отобрал. А вместе с сокровищами и удачу, и разум, и душу.

– Чего тогда он командору сдался, коль у него за душой ни гроша, ни удачи и ни мозгов? – встрял первый, явно не соглашаясь с тем, что узника представили несчастной жертвой обстоятельств и силы, неподвластной пониманию простого смертного. По шальному блеску в его глазах было понятно, что в наличие свиного рыла он поверил бы куда более охотно, чем россказням о коварном искусителе и штормовой волне.

– Пёс его знает. – Четвёртый задумчиво пригладил усы и короткую острую бородку.

– Он командору в лицо плюнул, – со знанием дела вставил третий. – Его и повязали.

– Значит, поделом голову с плеч. Командор такого не прощает, – подвёл итог первый и поднялся с лавки.

– Пора уже? – встрепенулись остальные.

Ответом им был стук каблуков, что отдавался десятикратным эхом, нагоняя зловещий ужас на и без того запуганных и усиливая отчаяние и без того отчаявшихся.

До той самой камеры было рукой подать, но открыть скрипучую дверь темницы опытный тюремщик решился не сразу. Стараясь оставаться незамеченным, он слился с темнотой стены и вперился взглядом, полным презрения, в узника, судьбу которого скоро будет вершить командор.

Заключённый сидел на холодном полу тесной камеры и не подавал никаких признаков жизни. Длинные, спутанные, засаленные волосы упали на лицо, а он и не торопился их убирать. Худые, но жилистые, руки были скрещены и не думали разниматься. Свети воткнутый в стену факел чуть ярче, можно было бы разглядеть следы грязи, застрявшей под длинными ногтями. Рваная одежда свисала лохмотьями с костлявого тела. Ноги были обуты в такие же рваные сапоги; каблук правого вот-вот собирался отвалиться.

– Эй, ты.

Тюремщик выскользнул из темноты, загремел ключами и крепким засовом. Его грубый отклик не получил ответа – сидевший на полу узник не повёл даже бровью.

– Делаешь вид, что не слышишь, но ты всё слышишь. Ты не мёртв, каким хочешь казаться. Я вижу, как расширяются твои ноздри при каждом вдохе. Со мной ты ещё можешь играть в молчанку, но командор выбьет из тебя всю спесь, и ты запоёшь, как миленький. Про всё, что командору будет угодно знать. А потом тебя повесят.

Последние слова тюремщик злобно выплюнул, склонившись над ссутуленным пленником.

– Не в моих привычках расшаркиваться перед командорскими шестёрками, – змеёй прошипел узник, распрямляя плечи, и хрустнул позвонками. И тут же получил пинок такой силы, что повалился на ледяной пол, корчась от боли.

– Ты пожалеешь о своих словах, вшивая псина, – продолжал захлёбываться злобой тюремщик, силой поднимая пленника на ноги и толкая его в направлении выхода.

– Меня зовут Левассар, – выдохнул тот и грязным рукавом вытер кровь с разбитой губы.

***

На дубовом столе поверх зелёного сукна лежало много чего. Тут были и свёрнутые навигационные карты, старые и новейшие, с самыми последними изменениями и уточнёнными координатами. Были и компас, и перо, на кончике которого ещё не засохли чернила, стопка жёлтой бумаги, пепельница в виде головы чудо-рыбы, полная пепла и недокуренных сигар, а ещё – карманные часы-медальон, с одной стороны которых красовался искусно выполненный циферблат, а с другой – портрет молодой темноволосой женщины, грустной и очень красивой.

Чуть поодаль, у окна, что выходило на площадь и расставленные в её центре виселицы, стоял высокий статный мужчина лет тридцати с небольшим. Одной рукой он опирался на трость, другой – теребил кисти на плотной шторе. Он мог бы стоять ещё долго, но выглянувшее из-за облаков полуденное солнце ослепило его и заставило отступить. Развернувшись, мужчина, слегка хромая, добрался до стола, опустился в обитое бархатом кресло, взял в руки несколько исписанных и исчерченных бумаг, но тут же отложил в сторону и тяжело вздохнул. В рассеянном взгляде читались грусть, тоска и одиночество.

Покрутив в пальцах часы-медальон, мужчина бросил полный нежности взгляд на изображение молодой женщины и защёлкнул крышку. Глаза предательски заблестели, но он сдержался.

По ту сторону двери громко загрохотали. Шум приближался – поднимались по лестнице. Схватив с поверхности стола охапку бумаг, мужчина быстро швырнул их в ящик. Туда же отправились и фамильный компас, и серебряные часы; остались лишь навигационные карты и перо с чернилами. Взбодрив себя парой хлопков ладонями по щекам, мужчина приосанился в кресле и принял суровый вид, изрядно нахмурив густые брови.

Троекратный стук костяшек пальцев в дверь – та отворилась, пропуская гвардейцев и детину-тюремщика, волочившего за собой обессиленного пленника. Стоило им переступить порог, как узника тут же толкнули вперёд и с такой силой, что тот не устоял и упал на колени. Его руки были связаны за спиной, а месяцами нечёсаные волосы распластались по плечам и лицу так, что даже глаз не было видно. Головы пленник не поднимал, по сторонам не смотрел, а лишь мычал, словно полоумный, и слегка качался из стороны в сторону.

– А ну, поприветствуй командора, грязная скотина, – свирепо рыкнул тюремщик и врезал пленнику кулаком по уху.

И каково же было его удивление, когда узник, измученный сырой и тёмной, полной червей и мух камерой, вдруг медленно поднял голову, оскалился и процедил:

– А, Хиггинс. Ну, конечно... Кто же ещё, как не гончая псина Хиггинс, может мною интересоваться?

Предчувствуя, что после таких слов кулак проедет не только по уху, но и голове, и не только кулак, пленник зажмурился и втянул голову в плечи. Но удара не последовало. Сидевший в кресле и вдумчиво смотревший перед собой командор Хиггинс еле заметным жестом остановил попытки тюремщика ещё раз проучить наглеца, а затем поднялся и вышел из-за стола.

– Оставьте нас, – бросил он охране.

– Мы будем за дверью, – промямлил детина, жалея, что не удалось лишний раз размяться.

– Ты не боишься меня, Хиггинс? – съязвил до сих пор стоявший на коленях заключённый. – Во время нашей последней встречи ты дрожал, как рваная майка на ветру. Что если сейчас, когда мы с тобой вот так один на один, без твоих шестёрок, я тебя придушу?

– Ты этого не сделаешь, – спокойно ответил командор и, не торопясь, приблизился к пленнику. – Я знаю, как вяжет руки главный тюремщик. Такого узла ты вовек не распутаешь.

– Моряк, который всю жизнь вязал узлы на судах, будь то дырявое корыто или быстроходный бриг, да не справится с трухлявой верёвкой? – усмехнулись в ответ.

– Пират, – поправил Хиггинс. – Пират, а не моряк. Вор, убийца, предатель и просто мерзкая тварь. Вот ты кто. Но не моряк.

– Меня зовут Левассар, – облизнув сухие губы, вымолвил тот.

– Твоё имя мне известно, – равнодушно бросил Хиггинс. – Как и имена всех остальных.

Командор быстро прошёл к окну, дёрнул в сторону штору и кинул:

– Смотри, Левассар, смотри. Вон твой боцман Марио, у него до сих руки в крови. Вон рулевой и матросня. Все передушили сотни людей и пустили на дно десятки кораблей. Вон даже юнга Эрик, которого ты ночами заставлял перерисовывать тебе карты и таскать в каюту дешёвое пойло, и скоро он тоже будет болтаться на виселице. Сколько золота он успел унести от умирающего Джоуи, вместо того чтобы помочь ему?

Связанный пират посмотрел в окно. Виселица и стоявшие в линию бывшие члены команды были видны ему отчётливо. Казалось, протяни руку и коснёшься задорного вихра Эрика. Но руки никак было не вытащить, и Левассар, хитро прищурив глаза, лишь сухо спросил:

– Чего ты хочешь?

Хиггинс резко развернулся.

– С чего ты взял, что я что-то хочу?

– Я знаю тебя, Хиггинс, знаю не первый день. Если бы ты хотел их повесить, ты сделал бы это сразу. А ты ждал меня... Значит, тебе что-то нужно. Говори, а я подумаю.

– Где золото? – взволнованно спросил командор. – Скажи мне, где золото, и я отпущу Эрика.

Левассар сглотнул.

– Плевать я хотел на Эрика. Сколько учил его – он до сих пор не отличает юферса от талрепа. Вешай мальчишку – ему поделом.

– Скажи мне, что ты хочешь, и я дам. Мне нужно лишь то золото взамен.

– Золото мёртвых королей, – Левассар хищно оскалился. – Я так и знал, что ты его не нашёл. Иначе зачем я тебе живой сдался? Не лезь к этому золоту, Хиггинс. Ты разве не слышал древней легенды? Тронешь золото – и мёртвые короли восстанут. А в их главе и сам дьявол.

– Ты запускал свои грязные лапы в то золото сотни раз, и короли не восстали, – взъелся командор.

– Тысячи раз, – ядовито смеясь, поправил Левассар. – Просто у меня был ключ, а у тебя его нет. И никогда не будет. Как не будет и сына.

Лицо командора побагровело. Схватив пирата за жидкие волосы, он дёрнул его голову на себя и спешно прорычал:

– Что тебе известно о моем сыне, скотина?

– Мальчонка не в ладах с папашей, да? – несмотря на адскую боль, Левассар не сдавался и взгляда от командора не отводил. Напротив, позволял ярким искоркам в своём взгляде издевательской пляской раздражать Хиггинса. – Сбежал из дома и не спешит возвращаться?

– Мой сын там, где и должен быть. Дома с матерью и няньками! – продолжал распаляться командор, то краснея, то бледнея от негодования, злости и беспомощности.

– А я слышал, у тебя два сына, – продолжал издеваться Левассар.

Кровь отхлынула, и лицо командора стало белее снега.

– Что тебе известно об Эдгаре?

– А-а, – протянул пират, – так его имя Эдгар. Вот этого я не знал.

– Да ты и так ни чёрта не знаешь, – облегчённо выдохнул Хиггинс. – А я чуть было не купился. Так ты мне скажешь, где золото? Или...

– Или что?

Выпустив из рук пакли Левассара, командор прошёл к окну, раскрыл створку, выглянул на улицу и кивнул. Тревожно забили в барабаны. Забили и резко оборвали. Гробовую тишину прервал сдавленный вскрик толпы, а потом воздух стал постепенно наполняться привычными шумами ежедневной жизни центральной площади. Пиратов повесили, зрелище окончено, пора расходиться.

– Ты следующий, – бросил командор Левассару и позвал стражников.

***

Для торговцев день удался. До полудня товар так и шёл. Расхватывали всё: от цветастых платков до сушёных скорпионов на палочке. Один незадачливый господин даже купил горсть гвоздей, как будто больше их взять негде, кроме как на центральной площади во время выходной ярмарки.

Воришкам тоже везло. Во время казни на площади яблоку было негде упасть, и «щипач» Рони с десяток кошелей точно стащил. Ещё умудрился прихватить медную брошь, обгрызенный карандаш, завёрнутый в бумагу нюхательный табак и щипцы для колки орехов.

Толпа расходилась медленно – народ никак не мог успокоиться и обсуждал казнь пиратской шайки. Одним – по больше части женщинам и сердобольным старикам – висельников было жаль; другие же радовались, что пиратов в море стало меньше. Хозяева же близких к площади таверн с ума посходили от счастья: прохладное пиво под болтовню и споры продавалось отлично.

И стоило только торговцам и трактирщикам начать подсчитывать прибыль, как им подкинули ещё один подарок. Четверо стражников поднялись на эшафот и сняли тела двух повешенных пиратов, расчищая место. Затем прикатили широкую бочку, а прямо над ней обновили верёвку. Широкоплечий палач вновь занял своё место и стоял, не шелохнувшись, ожидая, когда приведут долгожданную жертву.

Подвыпившая толпа долго ждать себя не заставила, волнительно загудела и поспешила в первые ряды перед висельницей, толкаясь и препираясь грубым словцом. Приличия никто не соблюдал: слишком жирна была верёвка для простого разбойника, а, значит, казнить должны были рыбу покрупнее. Тем более что и двери на балконе Адмиралтейства распахнулись, и вслед за стражниками к толпе вышли командор и его помощники.

Со стороны казалось, что Александр Хиггинс постарел. Нет, конечно, все знали, что недавнее ранение в ногу не могло не оставить следов. Но хромота хромотой, но не могла же она прибавить командору на лицо лет этак пять-десять? Дело было в чём-то другом...

Его помощники, один – худой и длинный, другой – крепкий и в теле, помогли Хиггинсу занять кресло в центре, а сами устроились по бокам. Оба сидели тихо и смирно, потом второй подался чуток ближе к командору и начал что-то нашёптывать на ухо. Хиггинс внимательно слушал и с каждым новым словом всё сильнее хмурился. Потом жестом остановил помощника и кинул пару резких слов. Помощник сразу отпрянул назад и отвёл взгляд в сторону.

Народ же продолжал сбегаться на площадь. В первых рядах давка была такая сильная, что Рони только и успевал высовывать руку из одного кармана и засовывать в другой. Горожане посмекалистей нашли места дальше и повыше: видно оттуда было всё, а шансы стать жертвой Рони сводились к нулю.

Внезапно толпа зашумела. Это противно скрипнули двери, ведущие в подземелье темницы, и из коридора, уходящего глубоко вниз под землю, повеяло гнилой сыростью и трупами.

Когда поднялись решетки, и узкий тёмный коридор выплюнул на свет измождённого Левассара, в толпе заулюлюкали. Кто-то хотел прорваться через плотную стену стражников, чтобы лично дёрнуть ненавистного пирата за волосы или врезать ему звонкую пощёчину; кто-то – пнуть в живот или плюнуть прямо в перепачканное рыбьими кишками и порохом лицо. И не было никого, кто хотел бы просто помочь ему подняться, так как стоило Левассару сделать шаг, он сразу споткнулся о первый же валун и упал на колени, царапая те до крови.

На эшафот пирата уже волокли втроём. Его бывало крепкие ноги не шли, а тащились по камням и сухой земле, руки отекли, а голова свесилась вниз и болталась в такт торопливых шагов стражников. Всё его тело обмякло и напоминало тушу убитого быка, который ещё дышит, но сделать уже ничего не может.

Палач накинул верёвку. Толпа одобрительно загалдела, тыча в пирата пальцами и оскорбляя его. Сидевший на балконе Александр Хиггинс по-прежнему был невозмутим и суров. Его помощник сделал вторую попытку что-то объяснить командору, но был снова остановлен, причём в этот раз быстрее.

Палач ждал, когда командор даст сигнал, но Хиггинс всё не решался поднять руку. А когда уже было нерешительно дёрнулся, Левассар вдруг вскинул голову. Его глаза хитро сверкнули тем самым блеском, которое закатное солнце дарит морской глади прежде, чем спрятаться за горизонт, потрескавшиеся губы разомкнулись, и он прокричал:

– Ты хотел знать, где золото, Хиггинс! – Левассар хрипел и радостно ухмылялся, видя, как замерла рука командора и как тот напрягся. – Так подавись же им!