Дочь смотрителя воронов

Серия «Tok. Туман над Скотланд-ярдом»

Lana Williams

The Ravenkeeper's Daughter

Copyright © 2024 by Lana Williams

All rights reserved.

Перевод с английского Олега Алякринского

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

Лондон, 1883 год

Сердце Эйберфорта Притчарда бешено колотилось о ребра, и он высоко поднял фонарь, чтобы рассеять жутковатую ночную мглу. С немалой тревогой он огляделся вокруг.

Бартрам выбрал весьма неподходящее время, чтобы улететь. От Темзы, словно призрачный саван, поднимался туман, отбрасывая этим холодным октябрьским вечером причудливые тени на стенах и дорожках Лондонского Тауэра. Густые клочья тумана плескались перед длинными полами куртки, которые хлопали его по ногам, словно протестуя против его быстрых шагов.

Крепче сжав фонарь, Эйберфорт устремил взгляд на высящиеся прямо перед ним ворота Средней башни, опасаясь, что она вот-вот исчезнет в тумане. То, что должно было показаться знакомым, таковым отнюдь не казалось. Даже воздух в этот морозный вечер пах странно – как влажная, солоноватая смесь серы и сажи.

– Проклятые вороны, – пробормотал он и, приблизившись к воротам, достал из кармана связку старых железных ключей. – Никогда не остаются там, где им положено находиться. Выдергивают меня из уютной теплой постели!

При этих словах изо рта у него вырвались облачка пара. Он не мог понять, говорил ли он это для того, чтобы успокоить себя или чтобы отогнать прочь беспокойных духов в этот темный поздний вечер. Мало кто стал бы спорить с тем, что в Тауэре не обитало ни одно, а то и два привидения. Он, разумеется, не стал бы. Эйберфорт был суеверным человеком, несмотря на свои сорок семь лет – или, возможно, благодаря им. Йомен-стражник, прослуживший четверть века в армии и продолжающий службу в качестве стражника Тауэра, не должен бояться темноты.

Но события этого вечера выбили его из колеи. Он успокаивал себя, внушая, что тревожиться не о чем. Он намеревался, как и всегда, сохранять самообладание. Маленькая дочка, которой было всего семь лет, ждала в его личной резиденции на противоположной стороне Лужайки[1]. После того как малютка потеряла мать, умершую при родах, он оставался в ее жизни единственным близким человеком. Он надеялся, что Мэйв безмятежно лежала в кроватке, где он оставил ее крепко спящей.

Если бы только этот проклятый ворон поступил так же. Бартрам был своего рода бунтарем и, как на грех, слишком уж умен. Ава, его подруга, устроила переполох, что и побудило ворона улететь.

Эйберфорт проснулся, чтобы разобраться. Аве не нравилось, когда Бартрама не было дома по ночам, и она позаботилась о том, чтобы Эйберфорт знал об этом. В последнее время кто-то вмешивался в дела его подопечных, и у него возникли подозрения относительно того, кто и почему.

Охранять воронов Тауэра было нелегкой задачей. Черные птицы отличались недюжинным умом и своенравием. Не всем йоменам-стражникам нравились эти птицы, но Эйберфорту хотелось верить, что вороны уважают его так же, как он их. Только сегодня утром Ава принесла ему крысиный хвост. Что это, если не знак привязанности? Вороны хорошо разбирались в людях и не любили некоторых. Незнакомцев просто терпеть не могли, когда те смотрели им в глаза. Не дай бог, чтобы птицы почувствовали человеческий страх. Их укусы был сильными, и Эйберфорт получил немало шрамов в те моменты, когда не обращал на них внимания.

Легенда гласила, что Карл II издал указ, согласно которому в Тауэре всегда должно обитать не менее шести воронов, иначе корона падет, а вместе с ней и Англия. Бартрам был одним из этих шестерых, поэтому Эйберфорт и пустился его искать. Ночь была опасной порой для воронов. Именно в это время они могли больше всего пострадать от коварных лисиц и подобных им хищников. В темноте было чертовски трудно найти черную птицу. Воронам по обычаю подрезали крылья, но это не означало, что они не будут слоняться по окрестностям, когда у них возникнет такое желание.

Он уже обыскал Лужайку перед Тауэром, но безрезультатно. Времени у него было в обрез, так как туман скоро поднимется настолько высоко, что скроет полную луну, лишив его возможности найти Бартрама прежде, чем это сделает лисица.

Эйберфорт отпер железную калитку и, оставив ее открытой, проскользнул внутрь. Хотелось бы надеяться, что вскоре он вернется вместе с Бартрамом. Эта птица уже несколько раз сбегала. Дважды Эйберфорт находил ворона на берегу Темзы, где прилив, как правило, выбрасывал на берег разнообразный мусор, остававшийся там лежать. Бартрам, как и большинство воронов, обожал блестящие предметы, которые были бы отлично видны, покуда на землю не опустился бы туман.

Легкое покачивание горящего фонаря придавало Эйберфорту уверенности, когда он шагал по дорожке и спускался по скользким ступеням к реке. Он старался не упасть и упустил из виду тени, которые подкрадывались к нему, как только он отводил взгляд. По мере приближения к реке запах воды становился все сильнее. Осталось пройти еще совсем немного.

Он лишь надеялся, что маленькая Мэйв не проснется в его отсутствие. Мысли о ней ускорили его шаг, и он быстро достиг кромки воды. В спешке он почти не услышал приглушенный голос, донесшийся сверху.

– Она приедет поездом.

Эйберфорт остановился, вздрогнув от голоса, который отвлек его от размышлений.

– И что дальше? – спросил другой мужской голос.

Эйберфорт опустил фонарь, осознав, что беседующие мужчины находятся на дорожке над ним. Он бы столкнулся с ними, если бы не спускался к реке по ступенькам.

К сожалению, осознание того, что не он один вышел на воздух в столь поздний час, не принесло ему облегчения. Более того, по его коже пробежали мурашки. Он убеждал себя, что их разговор его не касается, но неприятный спазм внизу живота свидетельствовал об обратном.

– Карета доставит ее с вокзала во дворец.

Сердце Эйберфорта бешено колотилось: он понял, что речь шла о королеве, хотя и не мог объяснить причину своей тревоги, учитывая, как мало было сказано.

– Вот тогда мы и начнем действовать.

В приглушенном тоне говорившего слышалась неколебимая уверенность.

В темноте прозвучало воронье карканье, словно зловещий вестник рока. Должно быть, это закаркал Бартрам, но Эйберфорт не двинулся с места. Как он мог преследовать птицу, коли тут затевалось нечто мерзкое?

Долг требовал, чтобы он что-то предпринял. Но что? За последнюю неделю он дважды замечал возле Тауэра двух мужчин, и ему тогда не понравился их внешний вид, пускай один из них был хорошо одет и даже показался знакомым. Обрывки подслушанного разговора вызвали у него подозрения, и он задался вопросом, не были ли эти двое теми же самыми людьми.

Затевать драку с ними было слишком рискованно, ведь он был один, а их двое. Возможно, на лестнице их окажется еще больше. Он надеялся подойти к ним поближе, чтобы услышать, о чем они говорят, и попытаться разглядеть их, чтобы, возможно, позже опознать.

Он погасил фитиль в фонаре, после чего поставил его на землю и выпрямился в полный рост. Тут сказалась его военная выучка. Стараясь быть незаметным, он вернулся к лестнице и поднялся наверх, держась ближе к стене. Сердце его глухо колотилось, колени подкашивались, как у испуганного ребенка.

Он напомнил себе, что здесь, в крепости, за стенами Тауэра, находилось более сотни человек, тридцать шесть из них – солдаты. Но они с таким же успехом могли бы находиться за Каналом[2], и пользы от них было бы не больше.

– Я бы предпочел, чтобы нам не пришлось ускорять смерть ее величества.

В низком голосе мужчины слышался ирландский акцент.

– Болезненный конец послужил бы более четким сигналом.

– Только если вы возьмете на себя ответственность.

Мужчина усмехнулся, как будто пошутил.

– Когда придет время, мы расскажем всем, кто мы такие и за что боремся.

Треск ветки заставил Эйберфорта замереть. Но не он вызвал этот треск.

– Кто здесь?

Эйберфорт ждал, уверенный, что стук бешено колотящегося сердца выдаст его. Если бы он смог подойти немного ближе, то, возможно, сумел бы разглядеть мужчин, пока те были отвлечены посторонним звуком и тем, кто – или что – его произвел.

Необходимо было установить их личности.

Он снова стал красться вперед, шаг за шагом, пока его голова не оказалась на одном уровне с верхней ступенькой. Затем он выглянул из-за каменной колонны, отмечавшей начало лестницы.

Чья-то сильная рука схватила его за предплечье и протащила остаток пути вверх, что вызвало у него панику.

– Кто это у нас тут? Шпион?

Щегольская одежда мужчины выдавала в нем джентльмена, хотя его сила свидетельствовала о том, что он вел весьма деятельный образ жизни. Его говор был четким и лаконичным. В этом говоре угадывался выпускник Оксфорда. Эйберфорт узнал этого человека…

– Немедленно отпустите меня! – потребовал Эйберфорт, держа спину прямо, как солдат, кем он когда-то и был. Он сжал кулаки, изготовившись к драке.

– Боюсь, это невозможно!

К ним присоединился мужчина, говоривший с ирландским акцентом. В одной руке он сжимал нож, и его лезвие сверкало в тусклом лунном свете, быстро таявшем в тумане.

Эйберфорт с трудом сглотнул и постарался, чтобы гнев придал ему дополнительных сил.

– Я – йомен-стражник! Отойдите!

Ирландец усмехнулся, и его крайне неприятный смешок пробрал Эйберфорта до костей.

– Ну и что с того?

– Вы подслушали частный разговор!

Джентльмен покачал головой, в его голосе прозвучало вежливое сожаление.

– Мне жаль.

– Я ничего не слышал. Я ищу пропавшего ворона из Тауэра.

Эйберфорт попытался высвободить руку, но безуспешно.

– Отпустите меня, и я пойду своей дорогой.

– Ах, если бы только вам можно было поверить. На днях я видел, как вы околачивались около Тауэра. Вы и эти надоедливые вороны.

Джентльмен кивнул ирландцу, как бы давая ему разрешение продолжать.

Эйберфортом овладел панический страх, требуя от него каких-то действий. Он ударил ирландца свободной рукой в живот и высвободился. Он переместился, балансируя на носках, и со всей силы замахнулся в сторону ирландца, но смог лишь слегка задеть его челюсть. Он снова нанес удар, сражаясь так, словно от этого зависела его жизнь – потому как был уверен, что так оно и есть.

Первый удар ножом застал его врасплох. Лезвие прошло сквозь толстую ткань, как сквозь масло. Нож появился и исчез прежде, чем он что-либо почувствовал. От второго удара, а затем и от третьего у него перехватило дыхание. Он опустил взгляд и увидел, что лезвие по рукоять вошло ему в грудь, прежде чем нападавший успел его выдернуть. Возмущенный дерзостью нападавшего, Эйберфорт сильно ударил его по руке.

Хотя мужчина застонал от боли, лезвие сверкнуло снова. Затем еще раз.

Эйберфорт продолжал драться, но его ударам не хватало мощи, как будто силы у него были на исходе. Слабея, он впускал боль внутрь. Он уже не мог нормально дышать. То, что он считал мелкими уколами, горело так, будто эти ожоги оставил сам дьявол. Его зрение начало затуманиваться, все поплыло перед глазами. Туман ли это сгущался вокруг, или это было что-то гораздо хуже? У него подкосились ноги, и он упал на колени, изо всех сил стараясь не потерять сознания.

Затем его взгляд наткнулся на силуэт в белом на другой стороне дорожки.

Мэйв. О, Боже милостивый! Слезы наполнили его глаза, дыхание стало прерывистым, горячая кровь забурлила в глотке. Должно быть, она пришла его искать. Его милая маленькая дочка.

– Беги, – прошептал он одними губами, молясь, чтобы она услышала. Ее глаза округлились от ужаса, когда отца ударили еще раз и его тело дернулось от удара. Она сгорбилась, подняв плечики, и отступила в тень.

– Беги! – снова беззвучно крикнул он. Затем все погрузилось во тьму.

Глава вторая

Амелия Грейстоун осторожно насыпала в мерную ложку белое порошкообразное вещество – бикарбонат натрия, если быть точной, или пищевую соду – и разровняла его тыльной стороной лезвия ножа. Она высыпала порошок в стакан с водой и размешала, с удовлетворением отметив, что жидкость слегка забурлила. Утренний эксперимент носил практический характер и был направлен на то, чтобы найти лучший способ очистки кирпичей от сажи. День за днем Амелия наблюдала, как горничная изо всех сил скребла кирпичи камина в гостиной, чтобы удалить черные пятна гари с каминной кладки. Должен был быть более простой способ.

Сквозь высокие окна за ее длинным рабочим столом в помещение проникал ранний утренний свет.

Скромная лаборатория, которую она обустроила на чердаке, доставляла ей огромное удовольствие – и аккуратные ряды баночек разного размера, и медные весы, и воронка-фильтр, и фарфоровая ступка с набором пестиков.

В дальнем конце комнаты стоял высокий шкаф из орехового дерева, в котором хранились другие принадлежности. В противоположном конце находились полки со стеклянными сосудами, где хранились разнообразные жидкости и вещества, с которыми можно было проводить различные опыты.

Хотя Амелия отдавала себе отчет, что химия – необычное увлечение для женщины, она была обязана своей любовью к ней отцу, аптекарю, который работал в маленькой деревушке недалеко от Лондона. Однако продажа тоников и микстур от простуды для широкой публики не входила в сферу интересов Амелии. Она предпочитала заниматься токсикологией, хотя химия в любом виде ее увлекала. Сосредоточенность, столь необходимая для проведения экспериментов, помогала ей не погружаться в мрачные мысли. Несмотря на то, что Амелии было всего двадцать девять лет, она испытала немало горя в жизни.

Она и ее муж Мэттью потеряли своего единственного ребенка Лили в нежном возрасте трех лет из-за скарлатины. Эта потеря три года назад едва не сломала Амелию и поставила под угрозу ее брак.

Мэттью стал предаваться излишествам – излишне много работал, пил, играл в карты, – в то время как Амелия слишком много времени проводила в постели, не в состоянии заняться чем-то полезным. Потребовались месяцы, чтобы выползти из раковины и начать жить заново. Несмотря на то, что они восстановили подобие дружбы, которая поспособствовала их сближению, их отношения больше не были нежны и по-настоящему глубоки после того, как из-за бремени общей утраты они потеряли друг друга.

Затем, почти год назад, Мэттью был убит. Его смерть стала для нее шоком, хотя она полагала, что справилась с этим лучше, чем с кончиной Лили. Его убийство так и осталось нераскрытым, что лишь усилило ее чувство тревоги, которое до сих пор ее преследовало.

Но жизнь требовала ее активного участия, вне зависимости от того, готова она была к этому или нет. Лучшим способом справиться с ситуацией, который она придумала, стало желание найти себе постоянное занятие. Постепенно дни ее жизни становились легче, хотя и не все. Определенно не все. Но она научилась принимать их такими, какие они есть.

Сегодня был хороший день.

Перед ее локтем были выложены в ряд четыре кирпича, покрытые примерно одинаковым слоем копоти. Она намеревалась экспериментальным путем опробовать четыре разных способа очистки, чтобы посмотреть, какой из них будет работать лучше. Та часть ее души, которая ценила порядок и контроль, получала огромное удовольствие от этих экспериментов. Ведь она могла выбирать между разными веществами и идти при этом на разумный риск. Ах, если бы только жизнь была такой же! Если бы только любовь была такой!

Амелия аккуратно нанесла жидкость на закопченный кирпич, слегка потерев поверхность. В конце концов, ее цель состояла в том, чтобы не прилагать усилий и не оттирать сажу с кирпича. Затем она перешла к следующему способу очистки – истолченной скорлупе утиных яиц, смешанной с лимонным соком. Этот вариант оказался гораздо менее практичным.

Яичная скорлупа размазывала грязь, хотя и обладала в некотором роде абразивными свойствами. Тем не менее, она нанесла смесь на следующий кирпич, уже будучи уверенной, что это не самый лучший вариант. Затем она использовала карбонат аммония, хотя исходивший от него сильный неприятный запах делал раствор малопригодным для применения. Наконец, она использовала смесь бикарбоната натрия и уксуса. Результат проявился почти мгновенно, и она удовлетворенно улыбнулась. Хотя запах был немного едким, в итоге опыт оказался куда более благоприятным по сравнению с другими.

– Миссис Грейстоун?

Амелия оторвала взгляд от ряда мензурок и перегонных кубов и увидела в дверях миссис Фернсби, свою экономку.

– Да?

– Извините, что беспокою вас, но, боюсь, у нас неожиданный гость.

– Да что вы? И кто это?

Амелия знала, что пришел, вероятно, важный гость, иначе ей бы не помешали. Прислуга избегала тревожить ее, когда она уединялась в своей лаборатории, за исключением случаев крайней необходимости. Слуги уважали ее потребность в тишине, когда она проводила научные эксперименты. Фернсби выполнял в ее доме обязанности дворецкого, а его жена – экономки. Пара жила вместе с горничной и кухаркой. Численность прислуги казалась слишком большой для одинокой госпожи, но их наем давал Амелии свободу заниматься тем, что ее интересовало.

Ее благодарность Мэттью за то, что тот оставил ей достаточно денег, чтобы она могла делать все, что только пожелает, пускай и в разумных пределах, была безмерной. Но это не уменьшало ее горя и не уберегало от тревожных вопросов, связанных со смертью. И не приносило утешения во мраке ночи, когда она мучилась бессонницей. Миссис Фернсби нахмурила брови, но в остальном выражение ее лица оставалось непроницаемым.

– Возможно, лучше, если бы вы сами посмотрели.

Теперь Амелия была заинтригована. У нее редко бывали посетители, тем более в столь ранний час. Тот факт, что именно миссис Фернсби, а не ее муж, пришла сообщить ей о госте, также вызвал у нее недоумение. Но, возможно, она придавала слишком большое значение подобным мелочам.

– Очень хорошо!

Она сняла белый фартук, который носила в лаборатории, и последовала за миссис Фернсби, на мгновение остановившись, чтобы повесить фартук на крючок у двери. Экономка была невысокой, полной, трудолюбивой женщиной с седыми волосами. Она была строга и требовательна. Она многого ожидала от персонала, но не меньше и от себя самой. Ее муж благоразумно соглашался со всеми ее пожеланиями. Вместе они были незаменимы.

Амелия спустилась вслед за экономкой по лестнице. Ее спальня находилась в передней части дома, рядом с двумя гостевыми комнатами. Комната мистера и миссис Фернсби располагалась в задней части. Амелия прижала руку к сердцу, чтобы унять постоянно возникавшую боль, когда они проходили мимо маленькой спальни, которая некогда принадлежала Лили, но теперь пустовала и дверь в нее была закрыта.

Они продолжили спускаться по следующему лестничному пролету. Любопытство Амелии росло с каждой минутой, когда они миновали гостиную, прежде чем спуститься еще на один пролет. Они прошли через вестибюль и крошечную приемную, где обычно хозяйку дожидались гости, если у нее вообще бывали гости.

Однако миссис Фернсби не остановилась там. Вместо этого она направилась по коридору в заднюю часть дома мимо кабинета Мэттью. Амелия взглянула на дверь, когда они проходили мимо, уже не в первый раз подумав, что ей следовало бы самой занять этот кабинет.

Иногда она использовала его для написания статей и заметок о своих экспериментах, но незримое присутствие Мэттью по-прежнему омрачало это помещение. Поначалу находиться в окружении его вещей было приятно, но с некоторых пор ее перестало посещать это теплое чувство. Было ли это из-за того, что она переживала свое горе, или из-за вопросов, которые у нее возникали не только о его смерти, но и о жизни, которой он жил до этого, она не знала. Возможно, и то и другое. Как она слишком часто говорила себе, сейчас не время беспокоиться о таких вещах.

Миссис Фернсби продолжала спускаться по последнему лестничному пролету, ведущему на кухню и в комнату кухарки, чем еще больше разожгла любопытство Амелии. Надеясь вскоре получить ответы на все свои вопросы, она хранила молчание, но не смогла скрыть удивления, когда экономка направилась к служебной двери для доставки. Амелия заметила озабоченное выражение на лицах кухарки и горничной Иветты и вышла вслед за экономкой на свежий утренний воздух.

Как и во всех домах из красного кирпича на Блумсбери-стрит, служебная дверь была частично расположена ниже уровня земли. Низкие кованые ворота, от которых спускалась лестница к служебной двери, куда доставляли посылки, были закрыты, и там на нижней ступеньке сидела, съежившись, маленькая фигурка, фигурка в белом. От осознания того, что это была девочка в длинной ночной рубашке, у Амелии перехватило дыхание. На какое-то мгновение ее мозг пронзила мысль, что это Лили.

Но конечно же, это была не Лили.

Девочка уронила головку на сложенные на коленях руки. Ее пепельно-каштановые волосы были неряшливо заплетены в длинную косу, спускавшуюся чуть ниже ее плеч. Амелию охватило смутное чувство узнавания. Она прошла мимо экономки и приблизилась к девочке на ступеньках, протянув руку, чтобы нежно коснуться ее плеча.

– Мэйв? – она не знала, зачем назвала девочку по имени.

Мэйв была глухонемой. От ее прикосновения Мэйв напряглась, подняв головку, и Амелия увидела ее заплаканное лицо и округлившиеся от страха карие глаза.

Сердце Амелии сжалось при виде испуганной девочки, и она тут же раскрыла объятия, надеясь, что этот особенный ребенок примет ее предложение об утешении. После минутного колебания Мэйв приникла к Амелии и крепко ее обняла, обхватив за шею.

Неожиданное проявление нежности еще больше растрогало Амелию, хотя она едва знала этого ребенка – она познакомилась с Мэйв всего неделю назад, когда брала интервью у смотрителя воронов Лондонского Тауэра для журнальной статьи. Общение с маленькой девочкой было, что называется, горько-сладким; ей было примерно столько же лет, сколько было бы сейчас Лили, если бы та выжила. Вот отчего у Амелии застрял ком в горле с того самого момента, как смотритель воронов Притчард познакомил ее со своей семилетней дочкой.

– Я не могу себе представить, что привело ее сюда в таком состоянии, – заметила миссис Фернсби.

– Я тоже не могу. Полагаю, она вспомнила посещение моей лаборатории.

Амелия сразу почувствовала жалость к Мэйв, запертой в своем беззвучном мире, и попыталась тогда установить с ней контакт. В ходе беседы она упомянула о своей лаборатории йомену-стражнику Притчарду, и тот объяснил это Мэйв. Девочка проявила живое любопытство, поэтому на следующий день Амелия пригласила их обоих к себе домой, чтобы провести для них ознакомительную экскурсию.

– Ее лицо просияло, когда она увидела мензурки, стеклянные пробирки и тому подобное, – добавила Амелия.

– Визит, должно быть, произвел на нее сильное впечатление! – миссис Фернсби не сводила глаз с девочки.

В тот раз Амелия показала Мэйв, как провести пару простых опытов. Сначала они заставили воду подняться в неглубокой миске: зажгли короткую свечу и опустили на нее стакан. Затем они заставили изюминки танцевать в стакане с раствором бикарбоната натрия и уксуса. Восторг девочки и гордость ее отца за то, что малышка помогала в химических опытах, убедили Амелию, что она поступила правильно.

– Не могу даже представить, что случилось!

Амелия долго не выпускала из объятий плачущую девочку, ее встревоженный взгляд встретился со взглядом экономки, которую охватило такое же беспокойство. Худенькое тельце Мэйв сотрясали судорожные рыдания, усиливая смятение Амелии. Напомнив себе о том, что девочка ничего не слышит, Амелия попыталась отстраниться от малышки, чтобы поговорить с ней, но Мэйв крепко обхватила ее ручками. Подождав еще минуту или две, она слегка отстранилась от девочки, чтобы взглянуть ей в лицо, и убрала прядь волос с ее лба. Амелия коснулась пальцем ее маленького подбородка, надеясь поймать взгляд девочки.

– Что случилось?

Она произносила слова медленно, чтобы Мэйв могла прочитать по губам, но девочка только покачала головой, ее лицо исказила гримаса, когда она продолжала плакать. Амелия снова обняла ее, раскачиваясь взад-вперед, снова и снова шепча «ш-ш-ш», хотя и знала, что девочка ее не слышит, и надеялась, что ее ласка успокоит Мэйв настолько, что девочка сможет каким-то образом поделиться с ней тем, что произошло.

Через несколько минут Мэйв судорожно вздохнула. Амелия искренне надеялась, что в любом случае с ней стряслось нечто не слишком ужасное. Что-то, что было в ее силах разрешить. Она отбросила воспоминания о Лили и тот факт, что тогда она не сумела ей помочь. Она моргнула, чтобы словно затолкнуть куда-то поглубже свою душевную боль, затем отстранилась и снова посмотрела в карие глаза девочки.