Операция "Нянька в погонах", или укрощение строптивой

Глава 1. Опер принцессе не товарищ

Демид

Три коротких стука, и я, приготовившись к словесному расстрелу, жму на ручку двери с табличкой: «Начальник УГРО Шайтанов В.В.». При других обстоятельствах ввалился бы вальяжно, со стаканчиком кофе и сигареткой «перетереть по душам». Но после вчерашнего косяка моих оперов по статусу положено сегодня заходить на полусогнутых и испуганным. Что я и пытаюсь изобразить на своей «наглой роже», как говорит сам генерал.

Слышу из-за двери:

– Кто? – недовольным басом начальства.

Заглядываю в кабинет:

– Вызывали, Виктор Васильевич?

– А, ты. Вызывал. Проходи, присаживайся, Тарханов. Поздравлять тебя сейчас буду, – одаривает меня свирепым взглядом Василич.

– Так вроде не праздник. С чем поздравлять, товарищ генерал?

– А у тебя всегда один праздник, Тарханов. Залет называется, – громко и показательно захлопывает увесистую папку с документами генерал.

Моментом понимаю – мое личное дело…

Труба.

Но если в двадцать два года, когда я только поступил на службу в ряды нашей доблестной полиции (тогда еще милиции), у меня такие взгляд и жесты руководства вызывали дрожь в коленях и панический спазм, то, отмотав шестнадцать лет этой лямки, я стал совершенно непрошибаем. Холодный, черствый, заматеревший и охуевший вконец старший оперуполномоченный. И нынче руководство может хоть до усрачки распекать за провинности меня или моих парней, но свою жопу под пули преступника подставляют не они, а мы. А значит, можно иногда и борзануть. Особенно когда дело касается откровенной несправедливости и безнаказанности.

– Твои ребята вчера слишком весело проводили время в ночном клубе, майор.

– Кхм, – я в курсе. – Насколько весело?

– Трещина в ребре, сломанный нос и фингал. Снятые побои и заявление от сына уважаемого в городе бизнесмена Сомова на твоих полуоперов, – кидает мне бумажку генерал. – Вот. Полюбуйся.

Пробегаю глазами по кривому, пляшущему во все стороны почерку явно нетрезвого пассажира. Мимоходом вчитываюсь в ту белиберду, что накатали на одного из моих оперов, который всего лишь зарвавшемуся петуху объяснил, как нельзя обращаться с женщиной. Но у этих мажоров свое видение мира.

– Впредь будет знать, как женщинам «несогласным» шары подкатывать…

– Что ты сказал, Тарханов?

– Я сказал, что не понимаю, о чем вы, Виктор Васильевич, толкуете. Больше бы конкретики.

– Борзой, значит?

– Никак нет.

– Демид, давай без официоза. Ты ведь понимаешь, что мое терпение тоже не безгранично? Пачка жалоб на тебя и твой отдел уже почти такая же толстая, как стопка с нераскрытыми делами. Еще немного, и вы все влетите на служебную проверку, и в лучшем случае полетят звезды с погон. А в худшем – головы! Возможно, и моя.

– По-моему, вы раздуваете из мухи слона, Виктор Васильевич.

– Загибай пальцы. Месяц назад твои олухи сорвали операцию, которую мы готовили почти два месяца. Две недели назад решили поиграть в гонщиков «Формулы 1» и разнесли служебную машину, которую нам пришлось списать. На прошлой вы залетели всем отделом на огонек к юбиляру-губернатору и повязали половину его гостей, не имея на арест ни единого основания.

– Вот это было эпично, – хмыкаю я.

– А до этого ты имел неосторожность послать на хер прокурора области…

– Формально я его не посылал, а всего лишь указал направление.

– …и ты понятия не имеешь, каких трудов мне стоило его утихомирить и отмазать тебя от служебной проверки тогда. А теперь это? Ты в курсе вообще, что Сомов – дальний родственник Капитанова, полковника из УСБ? И им возбудить против тебя проверку, как чихнуть – дело двух секунд!

– Звучит комично, вам не кажется?

– Что именно тебя так веселит?

– Полковник Капитанов. А когда он был капитаном… Капитан Капитанов? Вот коллеги над ним ржали, поди.

– Тарханов, мать твою! – грохает по столу Шайтанов, поднимаясь с места. – Уволю! – Упирает массивные кулаки в красное дерево столешницы. – Задним числом и по статье!

– Да пожалуйста, – отодвигаю я от себя заявление, которым этот мажористый пацан может подтереть свой золотой зад, и вальяжно разваливаюсь на кресле. – Увольняй, Василич. Работать кто будет? Ты прекрасно знаешь, что пока я держу своих клоунов – прости, оперов – в ежовых рукавицах, они дают тебе девяносто процентов раскрываемости. Это под влиянием моей плетки они скачут, как резвые кони. Если я уйду, этот карточный домик развалится, ты даже дунуть не успеешь. Ну порамсили парни с золотым мальчиком, с кем не бывает?

– Это ты мне сейчас угрожаешь? – выпучивает охреневшие глаза Шайтанов.

– Это я тебе даю реальный расклад. Этот сосунок по-хамски подкатывал к официантке. Мои парни просто заступились за студенточку. Не было бы заявления о мордобое, было бы об изнасиловании. Хрен редьки не слаще. Можно сказать, что ребята сработали на опережение. За такое вообще-то премии выписывают, – расплываюсь в нахальной улыбке.

– И у тебя хватает наглости еще просить премию? А благодарственное письмо вам не дать? А потом догнать и дать еще одно! Да я по вашей милости… – начинает распыляться генерал, но его разгоняющийся гневный спич прерывает звонок телефона.

Я почти облегченно выдыхаю.

– Шайтанов! – рявкает в трубку нач, тут же обтекая и бледнея. – Прошу прощения, товарищ генерал-лейтенант. Нервы ни к черту. Да… Добрый день. Да, так точно. Работаем! – вытягивается по струнке Василич, пуская взглядом молнии в мою сторону. – Все стабильно хорошо, Андрей Геннадьевич. Беззащитных защищаем, преступников сажаем…

Я закатываю глаза и прихожусь взглядом по кабинету Шайтанова. Пока он сам лебезит и стелится перед вышестоящим руководством. Сразу на ум приходит устойчивое выражение: на любого зверя найдется зверь покрупнее. Все мы перед кем-то бегаем на полусогнутых. Даже генералы-лейтенанты.

Отключаюсь от разговора, ибо подслушивать нехорошо, так меня мама учила. И использую паузу в распинаниях, чтобы скинуть племяшке сообщение. Быстро настукиваю:

Демид: «Утро, мелкая. Яичница на столе, сок в холодильнике, мороженое в морозилке. Посуду за собой убрать. Соседский урожай не тырить – статья 158 УК РФ, карается штрафом в виде отсутствия сладкого до конца месяца».

Отправляю. Вижу, что прочитано. Тут же прилетает ответное:

«Доброе утро, дядя зануда».

Дядя зануда.

Хмыкаю и прячу телефон в карман.

По счастливой – или не очень – случайности: гиперактивная, любознательная и капризная восьмилетка – дочка моей младшей сестры – в это лето гостит у меня. И пока моя сестрица с благотворительной врачебной миссией спасает детей в Африке, я спасаю свою последнюю нервную клетку, убегая из дома на работу. Хотя и тут, и там – один пиздец и полное отсутствие уединения.

– …вашу малышку? – слышу растерянный голос Шайтанова и крайне неожиданное уменьшительно-ласкательное в разговоре двух генералов.

Смотрю на начальство. Виктор Васильевич задумчиво чешет затылок. Прохаживается около рабочего стола взад-вперед.

– …проследить? – явно повторяет за собеседником. – Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Найдем. Надежного. Да. Без лишнего шума. Принято. Глаз не спустим, само собой! – пауза. – Чтобы ненавязчиво? Понимаю, – кивок. – Встретить в аэропорту? Когда? – тишина. – Будет сделано. Да. Вопрос на моем личном контроле. На связи!

Шайтанов кладет трубку. В кабинете устанавливается напряженная тишина. Василич делает еще пару кружков по периметру стола и смотрит на меня. Долго. Пристально. Медленно выражение его лица с задумчивого трансформируется в победоносное. Глаза загораются нездоровым, ехидным огнем, не сулящим мне ничего хорошего. Генерал улыбается. Все шире и шире. Очень «плохо» улыбается. Моя пятая точка уже начинает подгорать от предчувствия конкретной подставы.

– Ну что, Тарханов, кажется, вселенная тебя услышала и дала тебе и твоим клоунам шанс на амнистию.

– Мне не нравится начало.

– А дальнейшее понравится еще меньше, – обещает мне повеселевший Шайтанов, усаживаясь в свое генеральское кожаное кресло. – Будешь заглаживать вину.

– Это вопрос?

– Констатация факта.

– А если я и мои клоуны не чувствуем себя виноватыми? – осторожно интересуюсь я.

– То я вам этого чувства сполна навешаю!

– Понял. Весь во внимании.

– Предлагаю сделку. Я решу вопрос твоего парня с Сомовым-младшим и не дам делу со служебкой набрать обороты.

– А я продам вам душу?

– Почти. Окажешь мне услугу. Вернее, не мне, а генералу-лейтенанту Антипову. Встретишь в аэропорту, доставишь до дома и любезно присмотришь за его драгоценной дочуркой-фотографом.

– Дочуркой? – офигев, переспрашиваю я. В голове тут же рисуется образ капризной принцессы в розовом, с чемоданом размером с однокомнатную квартиру и тоном «вы знаете, кто мой папа». Из тех, кто читает, что кофе в стаканчике появляется само, а люди вокруг созданы, чтобы носить ее штативы. И я терпеть не могу таких!

– Василич, – снова перехожу я на неформальный тон общения, – я не телохранитель и не нянька! Я оперативник.

– Был оперативником. Пять минут назад ты был проблемой на грани увольнения. А сейчас у тебя появился шанс снова стать оперативником. И тебя никто не просит бросаться грудью под пули. Хотя если придется – бросайся. Иметь в должниках генерала-лейтенанта никогда не бывает лишним.

Я громко и мучительно выпускаю воздух из легких, чувствуя себя загнанным волками в угол зайцем, пасть одного из которых уже почти сомкнулась на моем хвосте.

– И надолго?

– Пока там, – показывает пальцем наверх начальник, – не скажут «хватит».

– То есть навсегда.

– Не драматизируй. Это работа.

– Это ссылка.

– Это альтернатива служебному расследованию. Скажи спасибо, что я даю тебе возможность дослужить свои четыре года и выйти на пенсию по выслуге лет. А не прошу написать «по собственному» и до восьмидесяти лет гадать кроссворды за стойкой охраны супермаркета.

Вот тут мне крыть нечем. Потому что начальник прав. А правый начальник – явление редкое и имеющее особо мерзкий привкус. И все, что мне остается – развести руками от безысходности и спросить:

– Вводные данные есть?

– Есть. Антипова Василиса Андреевна. Двадцать три года. Фотограф. Едет сюда для участия в каком-то проекте. Девочка чересчур самостоятельная. Иногда заносит. Твоя задача – тормозить. Мягко. Без жести.

– А если я мягко не умею?

– Значит, самое время научиться, майор. Прилетает Василиса сегодня. Номер рейса, телефон и фото сейчас перешлю сообщением. Еще вопросы есть?

– Есть. Добро на применение оружия дадите? В крайнем, разумеется, случае.

– И к кому ты собрался его применять?

– По ситуации. Может, сам застрелюсь от отчаяния, а может, ее пристрелю. Ну, если совсем сильно занесет.

– Тарханов, если провалишь это задание, я тебя в цирк по договору преемственности передам. У меня там как раз есть подвязки. А у них на прошлой неделе клоун умер. От смеха.

– Смешно.

– Я закрываю глаза на твою самодеятельность. Ты закрываешь рот и едешь в аэропорт. И смотри мне, чтобы больше ни единого залета! – машет пальцем Шайтанов угрожающе мне вслед. – Больше я тебя прикрывать не буду!

Я, раскланявшись, сваливаю из кабинета начальства, проклиная этот день, работу и бесславную жизнь мента. Вот так все свои почти сорок лет задницу рвешь, а тебе вместо благодарности – великовозрастного ребенка под опеку и выговор.

Перед выходом на пять минут залетаю в кабинет своих оперенышей и выдаю вниз по цепочке пиздюлей. Правда, подсластив их благодарностью за бдительность и джентльменское воспитание. Строго рыкнув, чтобы за сегодня скинули с нашего отдела минимум один висяк, выезжаю в аэропорт.

Всю дорогу мысленно заковыристо матерюсь. Мало мне было ребенка сестры, мне до кучи заслали еще чужого. Какого хера, эй?

В аэропорту, как и всегда летом, толпы «понаехавших» туристов, бесконечный поток такси и толкучка такая, аж дышать нечем. Проезжаю место массового столпотворения и торможу прямо у выхода из терминала. Врубаю аварийку. Надеюсь, принцесса способна сама докатить свой чемодан от багажной ленты до тачки?

Набираю номер, что скинул Шайтанов. Но ответом мне служат лишь длинные гудки. В момент, когда кажется, что сейчас врубится автоответчик, девчонка отвечает. Бросает в трубку:

– Алло, – надо признать, приятным голосом, с мягкими вибрациями. Образ сразу рисуется новый. В розовом, но уже далеко не платьишке. Пошлый. И совсем не к месту.

– Василиса? – для верности уточняю я, собирая яйца в кулак.

– Она самая. А вы тот самый нанятый папочкой «нянька»?

– Нанятым за работу платят. А я принудительно приставленный охранять. Где ты?

– Получила багаж, выхожу. А ты? – без обиняков так же переходит на «ты» генеральская дочурка.

– Черный внедорожник на аварийках. Прямо у выхода. Помаши ручкой, папина принцесса, чтобы я тебя срисовал.

– Срисовывают преступников, товарищ… кто вы там? Сержант? Или уже лейтенант?

Майор, вообще-то. И очень хочу грубовато съязвить, что «опер принцессе не товарищ». Но в этот момент бросаю взгляд в окно с пассажирской стороны и выхватываю взглядом стройные, загорелые женские ножки в экстремально коротких джинсовых шортиках и белых босоножках на внушительной платформе. И эти ножки так соблазнительно двигаются, что я – загипнотизированный – залипаю, позабыв про «птичку» на проводе.

Не сразу смекаю, что эта красота двигает в сторону моей тачки…

А когда смекаю…

Еду взглядом вверх и от дерзкой улыбки на пухлых губах, словно получаю невидимый генеральский подзатыльник, понимая, что она и есть объект моего наблюдения. И что этот «объект» заметил мой неуместный, излишний интерес к ее ногам.

Осечка, майор.

Я сбрасываю вызов. Девчонка открывает переднюю пассажирскую дверь моей тачки. Острый взгляд зеленых глаз смотрит с насмешкой, когда эта пигалица бросает:

– С чемоданом поможешь или как?

– Мне сказали, что ты девочка самостоятельная. Сама справишься, – бросаю с ухмылкой. Не хрустальная, не сломается.

– Ясно, курсы джентльменства не заканчивал. Так и запишем.

– Да и ты, в таких коротких шортах, на благородную леди не тянешь.

Принцесска фыркает, но чемодан в багажник убирает. Сама. Напоследок так шарахнув дверцей багажника, что мне физически становится плохо. Занимает переднее пассажирское кресло и едва успевает пристегнуться, как я жму по газам.

– А что, «охранника» помоложе не нашлось в вашей деревне? Думала, отец звонил в уголовный розыск, а не в пенсионный фонд.

– Не нашлось. Меня как самого опытного воспитателя детского сада прислали.

Опера – они ведь как дети. За ними глаз да глаз нужен. Чуть зазеваешься, они уже сопли свои по стенам размазывают и в важных документах закорючки рисуют везде, где можно и где нельзя.

– УГРО… Самый опытный… Опереныш, ты, значит, старший в отделе? Я-я-ясно. М, а по званию кто? Капитан? Или уже сам «товарищ майор»?

– Ну, до твоего папочки-генерала точно далеко, принцесса, – язвлю я.

– Майор, – щелкает пальцами Василиса. – Точно майор. А лет тебе сколько? Сто…два?

– Столько не живут.

– Не сомневаюсь. Особенно с вашей работой.

– Имеешь что-то против нашей работы? – кошу угрожающий взгляд в сторону пассажирки, призывая ее десять раз подумать, прежде чем снова открыть свой рот.

Но Василиса лишь безразлично пожимает плечами. Такой палец в рот не клади, по самую шею откусит, прожует и не подавится. Лишь пару минут спустя напряженной тишины девчонка выстреливает ахеренно прямолинейным:

– Просто хочу предупредить сразу – ты мне не нравишься.

– А я и не обязан тебе нравиться.

– И ситуация мне не нравится.

– Все вопросы к батеньке, принцесса.

– И перестань меня называть «принцессой».

– Тогда ты забудь про «опереныша».

– М-м, дай подумать… Нет. Я буду называть тебя так, как захочу.

– Ну тогда смиритесь, ваше высочество, потому что это правило работает в обе стороны.

Моя головная боль хмыкает и отворачивается к окну, тихо пробубнив себе под нос:

– И свалились же на мою голову сто килограмм «счастья»…

Я беззвучно посмеиваюсь.

Ни хрена себе папина принцесса. Кажется, это мое «спецзадание» будет веселее, чем я предполагал.

Глава 2. Клубничный патруль

Василиса

– Если мы с вами сработаемся, то в конце испытательного срока вас ждет командировка с последующей возможностью остаться на ПМЖ в нашем европейском головном офисе, – вещает представитель престижного бренда, закрывая портфолио и многозначительно постукивая по обложке пальцем.

Я победно улыбаюсь, чувствуя, как внутри все так и поет от предвкушения.

– Ух, чудесно! Я вас не подведу!

– Не сомневаюсь, Василиса Андреевна. Ваше портфолио произвело на наш отдел маркетинга… скажем так, эффект разорвавшейся бомбы. Особенно серия с водой. Очень живо.

– Спасибо, – киваю с улыбкой, в которой ровно столько кокетства, чтобы это считалось профессионализмом.

– Контракт пришлю на почту в течение суток. Первая съемка – через десять дней. Локация – побережье. Конкретное место мы еще подбираем. Точную информацию я сообщу вам в отдельном письме. И, Василиса… – он чуть наклоняется вперед, и в глазах мелькает откровенный мужской интерес.

М-да, неужели мужики думают, будто им удается это скрыть?

– Мы очень рады, что вы согласились.

– Я тоже. Поверьте. Работа с вашим брендом – работа мечты.

Мужчина – лощеный, в костюме за пару моих гонораров – протягивает мне руку через стол. Жму ее крепко, по-мужски. Папа всегда говорил: рукопожатие у девочки должно быть таким, чтобы после него мужик пять минут разминал пальцы и думал, кто к нему, черт возьми, пришел на переговоры.

Вот пусть думает.

Выхожу из бизнес-центра, гордо стуча каблуками. Хочется визжать. Орать дурниной прямо на улице до хрипоты. Хочется звонить всем подряд и хвастаться. Хочется купить шампанского, огромный торт и кота. Особенно кота, понятия не имею почему.

Но я делаю самое логичное, что может сделать двадцатитрехлетняя девчонка, только что урвавшая контракт мечты. Ловлю такси и еду домой. Точнее, в тот гигантский папин загородный особняк, в котором мне предстоит провести ближайшие два месяца. Под чутким, мать его, полицейским надзором Опереныша.

Я ухмыляюсь, вспоминая физиономию этого медведя тем самым утром, когда вышла из терминала. Как он залип на мои ноги с лицом провинившегося кота, которого хозяйка застукала с лапой в сметане. Медленно так поднимал глаза. Изучал. Облизывался почти.

Я чуть не заржала ему в трубку!

И зря. Потому что потом он сделал такое лицо, что захотелось ему по этой морде ладонью съездить. Еще и это его цинично-снисходительное: «Папина принцесса». Тьфу.

– Приехали, девушка.

– Спасибо.

Расплачиваюсь. Выгружаюсь у высоких кованых ворот. Вбиваю код, который скинул отец, и просачиваюсь на свою временную территорию. Захожу в пустой дом, скидывая на ходу обувь, и взбегаю по лестнице на второй этаж. Несусь в спальню с единственным желанием – содрать с себя всю одежду и пойти загорать.

Шорты, топ и белье летят прямо на пол.

Падаю на колени перед чемоданом, который так и не удосужилась разобрать, и роюсь в вещах до самого дна. Где-то тут был… Ага. Попался.

Черный купальник. Тот самый. Раздельный, с тонкими ниточками на бедрах и микроскопическими треугольниками сверху. Как говорила моя Светка – он прикрывает ровно столько, чтобы тебя не забрали за нарушение общественного порядка.

Опереныша бы точно инфаркт шарахнул, если бы он меня в таком виде застал.

Хихикаю себе под нос, натягивая эти полоски ткани. Сдергиваю с запястья резинку, скручиваю кудри в небрежный пучок на макушке, подхватываю с тумбочки крем для загара и пулей несусь вниз.

Толкаю стеклянную дверь на задний двор. Горячий воздух тут же бьет в лицо, а плиты террасы обжигают босые ступни, заставляя ускорить шаг к шезлонгу. Оглядываюсь чисто рефлекторно, подмечая высоченный глухой забор, кусты сирени да старую яблоню на границе участков. И никаких окон соседского дома, выходящих на мою территорию. Идеально. Хоть голой бегай, все равно никто тебя не увидит.

Плюхаюсь на лежак так, что пластик тихо скрипит подо мной, и откручиваю крышку, щедро выдавливаю на ладони кокосовый крем. Размазываю его по коже, жмурясь от удовольствия. Было бы совсем хорошо, если бы кто-то сделал мне массаж, а я бы лежала и только балдела, как ленивый тюлень. Но, к сожалению, вокруг меня нет ни единой души, только слышно как где-то в траве надрывается кузнечик и над ухом деловито пробасил шмель и улетел по своим шмелиным делам.

Растягиваюсь на шезлонге во весь рост.

Кайф.

– Я молодец, – сообщаю белому облаку, ползущему над крышей. – Я красавица. Я профи. И батя теперь может засунуть свои «доча, я договорился с одним человеком в журнале» себе глубоко и надолго.

Лежу. Дышу. Просто растворяюсь в моменте.

Минут пятнадцать мозг еще подкидывает обрывки разговора с заказчиком, строит ракурсы для будущей съемки. Потом все это медленно уплывает, оставляя после себя только приятную усталость в моем теле.

Полчаса абсолютного блаженства.

А потом – тс-с-с.

Тс-с-с.

Ш-ш-ш.

Я не открываю глаз. Сначала думаю: ну, может, кошка где-то играется. Потом – ветка. Потом – ну, может, кошка на ветке. Да и вообще, мало ли какая тут живность водится. Главное, чтобы не змея. Вот с ней бы столкнуться мне совершенно не хотелось.

– Тише ты, чмо! – раздается сдавленный шепот.

– Сам чмо! Слезь с моей ноги!

– …да заткнитесь, придурки, она услышит!

– Сам придурок. Лезь давай!

– Я что, дурак? Сам лезь!

Так. Это уже точно не кошка. И даже не змея.

Я медленно приоткрываю один глаз. Прислушиваюсь. Звуки идут от дальнего угла – там, где глухой деревянный забор отделяет мой сад от чужого. Шепот мальчишеский, ломающийся, с придыханием. И, судя по голосам, нарушителям моих границ – лет по десять. Максимум.

Я медленно сажусь.

Ясно.

Соседская мелочь решила, что хозяев нет. Логично – дом практически все время пустовал, и для местной шпаны это была не территория, а ничейная земля с интересной растительностью. И не важно, что огороженная и под охраной.

Хорошо. Поиграем.

Очень осторожно сползаю с шезлонга. Босиком, на цыпочках, крадусь к кустам. Прячусь за ними. Выглядываю.

Картина маслом.

На толстой ветке соседнего дерева – которое растет с той стороны забора и ветками вальяжно нависает над моим участком – расселись три пацана. Лет по десять. Чумазые, в шортах, у одного панамка набекрень, у другого футболка задом наперед. А прямо на краю забора, свесив одну тощую ногу внутрь моего сада, балансирует девчонка.

Светло-русая косичка растрепана. На коленке – свежая ссадина. Глаза – даже отсюда видно – горят, как у кошки на охоте.

– Давай, Яська, слабо? – шипит самый наглый из пацанов, тыча пальцем в мою сторону, точнее – в мою клубничную грядку. – Ты ж хвасталась.

– Ничего я не хвасталась, – задиристо отвечает девчонка, но в голосе явно проскальзывают нотки «сейчас докажу». – Я говорила, что мне не слабо.

– Ну так и не слабо?

– И не слабо!

– А чего сидишь тогда?

– Тактику разрабатываю, балда.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не заржать в голос. Плечи трясутся. А девчонка тем временем продолжает:

– Да я вам ща столько натаскаю – обожретесь и лопнете! – горделиво вздергивает подбородок Яся, от чего косичка подпрыгивает у нее на плече. – И никакая вредная старая карга меня не поймает!

Карга…

Это я-то?!

Двадцать три года, мать вашу, и я уже вредная старая карга? Дожила, называется.

Старая, значит. Ну, держись, Яська-как-там-тебя!

Логика подсказывает: выйти, заорать, спугнуть. Папина клубника – свята.

Но я отчего-то стою и смотрю.

Тем временем разбойница принимает решение. Девчонка ловко – реально ловко, как мартышка – перекидывает вторую ногу, повисает на руках и приземляется на мою территорию. Замирает. Прислушивается. Бросает быстрый взгляд по сторонам.

Меня не видит.

Удостоверившись, что «старая карга» не выскочила из-за угла с поварешкой, Яся подкрадывается к клубнике и садится на корточки, бережно приподнимая один лист. Второй. Под третьим обнаруживает ЕЕ. Гигантскую, идеально красную, с глянцевым боком ягоду размером с детский кулачок.

Глаза у Яси становятся круглые.

Она срывает ягоду. Подносит к носу. Нюхает, зажмурившись от наслаждения еще до укуса. И только потом – медленно отправляет клубнику в рот.

– Мммм-ммм, – раздается приглушенный стон.