Тёмный мёд

ЗНАКОМСТВО С КЛЕТКОЙ

— Ты будешь заглатывать этот нож, Кэролайн, его пальцы до боли сжали ее волосы, вынуждая запрокинуть голову. — И если будешь хорошей девочкой, то наградой будет мой член.

Это было невыносимо, но Кэроллайн пыталась не воспринимать его всерьёз. Прикосновения и другие резкие слова внезапно стали чужими, будто все это происходило не с ней, а с кем-то другим. Повинуясь его движению она замерла, но ее мысли уже были далеко. Стены комнаты словно растворились, поглощая его голос и превращая реальность в туман. Она перестала существовать, привычно сбегая в единственное место, где ей было безопасно. В себя. В тишину...

В ночную тишину. В ней можно было дышать....

Утром — холодной, как нелюбимый завтрак, который нужно съесть. Днём — натянутой, как струна, готовая лопнуть. А ночью — глубокой, почти живой. Той, в которой слышно, как плетётся паутина.

Я сидела на кровати и смотрела на стеклянный террариум в углу комнаты. Там, в кокосовом субстрате, перебирал мохнатыми лапками старый птицеед размером с блюдце. Чёрный, с медным отливом на брюшке. Его движения были медленными, почти гипнотическими. Лапка за лапкой. Неторопливо. Ему некуда спешить.

Таких в моей комнате было двое. Мексиканский красноногий птицеед по имени Шелоб и кудрявый птицеед по имени Нокс.

Беатрис не выносила моих восьминогих товарищей. Они казались ей мерзкими. Но трогать их не осмеливалась. Память об отце единственное, что она не решалась выбросить.

Он подарил первого паука, когда мне только исполнилось восемь лет.

«— Живые существа делятся на полезных и бесполезных, Кэролайн, — сказал он тогда, опускаясь на корточки, чтобы быть со мной одного роста. Его руки — тёплые, большие, пахнущие антисептиком, держали стеклянную банку с мохнатым комком внутри. — Но все они достойны жизни. Даже те, кого боятся. Даже те, кого не понимают. Посмотри на это крошечное создание. Его можно раздавить одним пальцем. Но он плетёт паутину. Он полезен. Терпелив. Этому стоит поучиться».

Папа был хирургом. Спасал людей. Но никогда не брезговал и теми, кого обычно обходят стороной. Выхаживал бездомных собак. Лечил соседских кошек. Беатрис это восхищало. «Твой отец святой», — говорила она. Только любовь. Настоящая. Живая. Та, от которой у неё светились глаза.

Меня он тоже любил, защищал, но... ушел. Остановка сердца. Кардиохирург умер от остановки сердца, так иронично.

Я почти не помню его лица, только руки. И голос. Спокойный. Низкий. Который никогда не повышался. В отличии от Беатрис. Она не сдерживалась в выражениях, говоря об отце после его ухода. Словно пытаясь его забыть.

«Твой отец был слишком мягким. Слишком добрым. Доброта не спасла его. Доброта вообще никого не спасает, Кэролайн». Она говорила это с горечью, от которой у меня сводило живот. Как будто его смерть была его собственной виной. Как будто он предал её, когда умер.

Но я помнила другое. Как она смотрела на него, когда он входил в комнату. Как она поправляла ему воротник перед операциями. Как плакала, тихо, беззвучно, в ночь после похорон. Думая, что никто не видит. Она любила его. Я знала это. Но любовь после смерти стала для неё слишком тяжёлой ношей, и она превратила её в презрение.

— Кэролайн! — крикнула мама где-то вдали от моей комнаты.

Дверь распахнулась, без стука. Беатрис никогда не стучала, она входила, как хозяйка, как судья, как человек, который уверен, что весь мир принадлежит ей по праву рождения. Чёрные волосы уже были собраны в идеальный пучок. Серые глаза сканировали комнату быстрее, чем я успела принять безобидное выражение лица.

— Ты ещё не одета? — спросила она с той особой интонацией, которая превращала любой вопрос в обвинение.

— Одета, — ответила я, не двигаясь с подоконника.

— А вещи, собраны?

— Всё готово. Можешь проверить, - монотонно ответила я.

Она не проверила. Вместо этого перевела взгляд на террариумы, и её лицо приобрело то самое выражение: смесь брезгливости и раздражения.

— Ты же не собираешься везти их с собой?

— Нет, мама. Я не собираюсь везти пауков в общежитие. Хотя, уверена, соседка была бы в восторге.

— Не ёрничай.

— Я фантазирую.

Она проигнорировала. Беатрис всегда игнорировала то, что не вписывалось в её картину мира.

— И куда ты их денешь? Оставишь этот зверинец на моей шее?

— В клинику. Экзотическая передержка. Там есть специальный бокс для членистоногих. С температурным контролем, влажностью и профессиональным уходом. Им там будет лучше, чем мне в любом пятизвездочном отеле.

— Я не буду это оплачивать. — Отрезала Беатрис.

— Благо я наследница огромного состояния, что оставил мне папа.

При упоминании отца её лицо дёрнулось — едва заметно.

— Ладно, — сказала она, теряя интерес. — Машина будет через час. Будь готова.

Она вышла, не закрыв дверь. Каблуки простучали по коридору, ровно, ритмично. Я проводила её взглядом и закатила глаза. Привычка. Почти неконтролируемая.

Потом подошла к террариумам. Шелоб пошевелил мохнатой лапкой. Нокс повернул голову.

— Не скучайте, — сказала я тихо, коснувшись стекла. — Миссис Ходж отвезёт вас в клинику, как только я уеду. Она, правда, боится вас до полусмерти — но за тройную оплату её страх чудесным образом испарится. Удивительно, как деньги лечат фобии. Может, мне тоже начать брать плату за общение с матерью? Глядишь, разбогатею ещё до выпуска из университета. Нокс повернул голову, кажется, он оценил мою бизнес жилку. Шелоб пошевелил мохнатой лапкой: то ли «прощай», то ли «оставь меня женщина». Я выдохнула и отпустила переживания. С ними всё будет в порядке. А я... я справлюсь. В конце концов, университет это всего лишь новый жизненный этап.

Я беру сумку. В ней строгие дорогие костюмы, которые выбрала мне мама, и тайный гардероб в ручной клади: джинсы, толстовка, кроссовки.

Поправив серую юбку из тонкой шерсти, та немного кололась, если сидеть слишком долго, я выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало. Жакет сидел идеально по фигуре, но дышалось в нём с трудом: то ли из-за кроя, то ли из-за того, что его выбирала мать. Под ним кремовая шёлковая блуза, застёгнутая до самого горла. Ни единой лишней складки. Туфли-лодочки на каблуке добавляли мне лет десять, во всяком случае, я чувствовала себя именно так.

Я вышла в сад. Беатрис торжественно называла его «парком», ей нравилось, как это звучит на званых ужинах. «Наш парк», — говорила она, обводя рукой ровные газоны и подстриженные кусты. Но я помню этот сад другим. Когда-то здесь росли дикие розы, отец посадил их, когда женился на Беатрис. Но роз давно нет. Она велела выкорчевать их через год после смерти, папы... Сказала, что они разрослись и портят вид. Я не спорила, ведь была ребёнком.

Но теперь я выросла и покидаю этот дом по-настоящему.

— В машину, — торопит меня Беатрис.

Я сажусь. Дверь закрывается. Дом отступает в зеркале заднего вида, медленно, как вода во время отлива. Я не оборачиваюсь. Я смотрю вперёд.

Через час я въеду в новую клетку. Через час начнётся новая жизнь. Но впервые за восемнадцать лет у этой клетки есть дверь. И где-то лежит ключ.

ПЕРВЫЙ ГЛОТОК

В машине пахло кожей и мамиными духами. Чем-то терпким, тяжёлым, что оседало в лёгких и не выветривалось до конца поездки. Я сидела у окна, прижавшись виском к прохладному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают поля, потом пригороды и первые городские здания.

Беатрис говорила без остановки. Её голос звучал ровно и размеренно, так она разговаривала с персоналом, с деловыми партнёрами, со мной. Разницы не было.

Я не слушала. Просто смотрела на дорогу и ждала, когда мы приедем. Там, впереди, была новая жизнь. Может быть, хоть где-то у меня получится дышать без вечного давления на грудную клетку.

Машина свернула к воротам кампуса. Я выпрямилась.

— Дальше ты сама, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не поеду в эту... толпу.

Я выглянула в окно. Толпа действительно была. Студенты, родители, машины, чемоданы, крики, смех, всё смешалось в один огромный клубок. Кто-то тащил коробки, а кто-то обнимался на прощание.

— С расписанием разберёшься сама, ты же умная девочка, Кэролайн. И помни...

— Никаких глупостей, — закончила я за неё.

Она поджала губы. Её серые глаза скользнули по мне, оценивающе, как всегда. Идеальный пучок чёрных волос блестел в солнечном свете.

— Ты — Блэквуд, — сказала она. — Веди себя соответственно.

— Да, мама, — послушно выдавила я.

Она не обняла меня. Просто кивнула и отвернулась. Я даже не удивилась. Честно говоря, я уже перестала ждать от неё чего-то иного. Выйдя из машины, я захлопнула дверь и смотрела, как чёрный автомобиль растворяется в потоке.

Я осталась одна.

Вокруг меня бурлил кампус. Девушки в дизайнерских платьях, парни в пиджаках, которые стоили больше, чем годовая зарплата любого преподавателя в университете. Кураторы с планшетами метались между группами первокурсников, выкрикивая фамилии. Элитный университет «Лоутергейт». Место, где учились дети политиков, бизнесменов и тех, кто привык, что мир вращается вокруг них.

Я не была исключением. Моя фамилия тоже значилась в списках — Блэквуд. Она весила больше, чем я сама. Династия врачей, которая владела сетью клиник и отец — светило хирургии погасшее слишком рано. Деньги, статус, всё заработано их руками. А я... я с четырёх лет отдавала себя математическим вычислениям. Папа говорил: «У тебя мозг математика, Кэролайн. Не ломай себя, делай то, к чему лежит сердце». Хоть он и шутил, но я запомнила его слова. Я выбрала математику не потому, что не любила медицину. Просто... математика приводила мой ум в порядок. Я гордилась своей фамилией. Но боялась, что сама по себе, без наследства, без врачебного дара, без материнского одобрения, ничего не стою.

Поправив сумку на плече и чемодан в руке, я уже собиралась пройти через ворота, когда повернулась на звук.

Не громкий. Спокойный. Но каждое слово, как лезвие:

— Быстрее, Софи. Соображай быстрее.

У обочины стоял красный мотоцикл. А рядом с ним парень. Чёрные волосы, слегка небрежные, падающие на лоб. Голубые глаза, ледяные, почти прозрачные. Широкие плечи, обтянутые чёрной футболкой. Он сидел на мотоцикле, расслабленно опираясь на руль, и смотрел на девушку, которая стояла перед ним, яркую и ухоженную.

Девушка молчала. Её лицо застыло где-то между растерянностью и обидой. Она явно не ожидала такого ответа. Я не слышала, что она говорила до этого, только эту фразу. Но по тому, как он её произнёс, было ясно: он только что поставил точку. Без злости. Без удовольствия. Просто точку.

Девушка развернулась и ушла быстрым шагом. Он проводил её равнодушным взглядом, почти ленивым. А потом медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Я не отвела взгляд. Нет, это не была храбрость, просто тело перестало меня слушаться, и я замерла, глядя на него, как мотылёк на лампу в ночной тишине.

Он не смотрел на меня с интересом, как обычно парни смотрят на девушек. Не с восхищением. Скорее с холодным любопытством. Его взгляд был тяжёлым, изучающим и абсолютно спокойным. Никакой нервозности. Никакого желания понравиться. Просто наблюдение.

Я считала секунды. Пытаясь переиграть его.

А потом уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Удовлетворение. Как будто я только что подтвердила какую-то его гипотезу. Как будто он ждал от меня именно этого и я не подвела.

Он не отвернулся. Продолжал смотреть. Минуту. Две. Три. Я чувствовала его тяжёлый взгляд. Он изучал меня так же, как до этого отшил ту девушку: без эмоций. Просто потому что ему было... интересно?

А потом к нему подошёл парень. Светлые кудрявые волосы, очки в тонкой оправе. От него не веяло холодом. Он улыбался. Двигался энергично, жестикулировал. Он хлопнул мотоциклиста по плечу так, будто они были друзьями сто лет. От него исходила праздничная атмосфера, как от человека, который только что провернул удачную сделку и теперь ищет, с кем бы это отметить.

Они обменялись парой фраз. Беловолосый оживлённо что-то сказал, мотоциклист ответил коротко, не оборачиваясь. И через минуту оба уехали: один на ducati streetfighter V4, второй на porshe 911 turbo с тонированными стёклами.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время почти не дышала.

«Что это сейчас было?»

Вопрос пульсировал в висках. Я стояла у ворот кампуса и пыталась собрать мысли в кучу. Парень на мотоцикле. Он смотрел на меня. Не на толпу, на меня. Несколько минут. Не отводя глаз. А до этого отшил ту девушку, так холодно и безжалостно, что у меня до сих пор мурашки по коже.

«Кто он такой? Почему он пялился? И что это была за фраза — «соображай быстрее»? Как будто эта девушка была помехой. Как будто он вообще не считал её за человека. А потом повернулся и посмотрел на меня. Так, будто я была следующей. Следующей в каком-то списке, о котором я ничего не знаю».

Я перевела взгляд на дорогу, где только что скрылись красный мотоцикл и серая машина. Светловолосый парень с праздничной улыбкой, был полной противоположностью своему другу. Энергичный. Живой. Рядом с ним, наверное, легко находиться. Рядом с мотоциклистом — сомнительно. Рядом с мотоциклистом холодно. Опасно. И... любопытно.

«Стоп, почему мне любопытно? Я должна была испугаться. Я должна была забыть его через секунду. Но я стою здесь и думаю: кто он?»

Я тряхнула головой. Глупости. Просто парень на мотоцикле. Просто случайный взгляд. Просто день заезда, полный суеты и новых лиц. Но что-то внутри меня, тихое, глубокое, то, что я обычно не слушала, говорило: это не случайность. Это начало.

Я развернулась и пошла к «Элизиуму». Но мысли всё ещё крутились вокруг одного. Кто он? И почему я хочу это узнать.

Общежитие «Элизиум» находилось в восточной части кампуса. Трёхэтажное здание из белого кирпича, с колоннами у входа и витражными окнами. Оно больше походило на отель, чем на студенческое общежитие. Вокруг суетились растерянные первокурсники, возбуждённые, кто-то уже громко жаловался, что его комната «недостаточно просторная». Их родители, дамы в жемчугах и мужчины в дорогих пальто, раздавали указания кураторам.

Кураторы — молодые люди в одинаковых бордовых жилетах, носились между группами, выкрикивая фамилии и раздавая ключи. Обычная процедура: первокурсников встречают, провожают в комнаты, помогают с вещами.

Я не нуждалась в помощи. Беатрис прислала мне план кампуса ещё месяц назад, вместе с расписанием и списком «рекомендованных знакомств». Хоть где-то её дотошность приносила пользу.

Моя комната была на втором этаже, угловая, с видом на парк. Я знала номер и дорогу. Не останавливаясь, я прошла мимо кураторов. Никто не окликнул меня. Никто не заметил.

Внутри пахло свежей краской и дорогим деревом. Полы мраморные, лестница с коваными перилами, а на стенах картины в золочёных рамах. «Элизиум» действительно был элитным. Для сливок общества. Для тех, чьи родители могли позволить себе «пожертвование» на строительство нового крыла.

Я поднялась на свой этаж. Коридор был пуст, большинство студентов ещё толпились внизу, ожидая своей очереди на регистрацию. Я нашла нужную дверь. Номер двести одиннадцать.

Ключ лежал в конверте, который мне прислали заранее. Я открыла дверь и вошла.

Комната оказалась меньше, чем я ожидала.

Две кровати, два стола, два шкафа — всё симметрично. Левая половина уже была обжита: постер рок-группы Queen, разбросанные учебники, кружка «Журналисты делают это громко», гирлянда. Пахло кофе, корицей и свободой.

Правая половина пустовала. Моя. Соседки не было. Это к лучшему, подумала я. Спокойно разберу вещи, пока никого нет.

Я подошла к окну. Из него открывался вид на парк, в котором я обязательно прогуляюсь этой ночью, и на кусочек дороги, ведущей к воротам. Дорога была пуста.

Я закрыла шторы. Села на кровать. Вдохнула поглубже. Здесь пахло иначе, не так, как дома. Здесь пахло возможностью.

Завтра начнутся занятия. Нужно посмотреть расписание, потом прогуляться. А пока — тишина. И первый глоток свободы, который я сделала, стоя у окна и глядя на пустую дорогу.

ПУСТОТА И ИСКРА

Я ждал Кристиана.

Он снова опаздывал. Впрочем, как всегда. Я сидел на мотоцикле у ворот Элизиума, курил уже четвёртую сигарету и смотрел на толпу. Первокурсники, родители, кураторы с планшетами. Муравейник. Я не любил муравейники. Слишком много шума. Слишком много людей, которые ничего не значат.

— Привет, — произнесла незнакомая мне девушка.

«Шестая. Или седьмая? Я сбился со счёта. Кристиан, мать твою, где ты? Ты сказал, что будешь через пять минут, а прошло уже сорок. Сорок минут я сижу на этом мотоцикле, как витринный экспонат, а они идут. Одна за другой. Как будто у меня тут запись».

Я поднял глаза. Блондинка. Хорошая фигура. Дорогое платье, не кричащее, со вкусом. Улыбка уверенная, но не наглая. Пожалуй, самая симпатичная из всех, что подходили сегодня. Впрочем, это ничего не меняло.

— Я Софи. Ты, кажется, один и тебе скучно. Я права?

Я выдохнул дым, глядя сквозь неё.

— Ты видишь перед собой человека, который курит и смотрит в пустоту. Из этого ты делаешь вывод, что мне скучно. Напрасно. Мне не скучно, Софи. Мне никак.

Она моргнула, но улыбку не потеряла.

— «Никак»? Это как?

— Это когда тебе не хорошо и не плохо. Не весело и не грустно. Просто — ничего. Пустота. Ты когда-нибудь чувствовала пустоту, Софи? Настоящую. Не ту, что приходит после плохого дня, а ту, что живёт внутри постоянно. Как фон. Вроде есть, а вроде и нет.

Она молчала. Улыбка чуть дрогнула.

— Ты... странный.

Я затянулся, выдохнул дым в сторону.

— Хочешь совет, Софи? Не подходи к странным. Странные не сделают тебе хорошо. Странные заставят тебя думать, а это больно. Ты не любишь думать. Я вижу это по твоему лицу. Ты любишь, когда всё просто. Привет — привет. Улыбка — улыбка. Может, проводишь? — Может, провожу. У тебя простая жизнь, и это прекрасно. Не усложняй.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я не дал.

— Ты подошла ко мне, потому что у меня дорогой мотоцикл и лицо, которое тебе понравилось. Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, чем я занимаюсь. Тебе плевать. Ты видишь картинку и хочешь её себе. Как сувенир. «Смотрите, с кем я познакомилась». Но я не сувенир, Софи. Я даже не человек в том смысле, в каком ты привыкла это понимать. Я — функция. Я выполняю задачи. И ты — не задача. Ты — помеха.

Её щёки покраснели. Улыбка исчезла окончательно.

— Зачем ты так? Я же просто подошла...

— Ты просто подошла. Просто хотела познакомиться. Всё просто. А я не простой. Как уравнение, которое нельзя решить в уме. Ты не решишь меня, Софи. Даже не пытайся.

Она смотрела на меня, растерянная, обиженная. Я видел, как внутри неё борются желание ответить что-то резкое и желание просто уйти. Желание уйти победило.

— Ты... ты псих, — сказала она.

— Возможно. Но это не меняет того факта, что ты всё ещё здесь. — Я затянулся в последний раз и затушил сигарету. — Соображай, Софи. Соображай быстрее. Уходи, пока я не решил, что ты мне интересна. А когда я решаю, что мне кто-то интересен, это плохо заканчивается.

Она развернулась и пошла. Быстро.

Я проводил её взглядом и усмехнулся. «Соображай быстрее». Надо запомнить эту фразу. Кажется, она работает.

«Седьмая будет через пять минут. Нет, вон она, уже присматривается. Девушка в жёлтом. Стоит и думает, подойти или нет. Подойдёт. Они всегда подходят».

Я уже собирался отвести взгляд и сделать вид, что очень занят созерцанием руля, когда заметил её.

Не девушку в жёлтом. Другую.

Серый костюм. Строгий, закрытый, юбка до колена, жакет по фигуре. Чёрные волосы, длинные, до талии. Мягкие волны спускались ниже плеч, переливались на солнце.

Толпа вокруг неё бурлила, но она была отдельно. Как тень, которая не принадлежит никому.

Она повернулась, видимо, услышала мой голос, когда я отшил Софи. И теперь смотрела на меня. Прямо. Без страха. Без кокетства. Просто смотрела.

Я повернул голову. Медленно. Встретил её взгляд.

«Янтарные. Глубокие. Ведьминские. Не злые или колючие, знающие... Так смотрят женщины, которые понимают больше, чем говорят. Она не паникует. Не краснеет. Не пытается понравиться. Просто смотрит и в этом взгляде есть что-то древнее, что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается. Как будто она видит меня настоящего. И не отводит глаз».

Я — тоже. Секунда. Две. Десять.

«Смелая. Или глупая. Или и то, и другое. Обычно люди отводят взгляд первыми. Ты — нет. Почему? Что ты такое? Ты видела, как я только что уничтожил очередную девушку. Ты слышала. И всё равно смотришь. Без страха. Без осуждения. Просто смотришь. Как будто я — задача, которую ты решаешь про себя».

Я улыбнулся краем губ, почти незаметно. Но она заметила. Я видел, как дрогнули её ресницы, едва-едва. Она не отвернулась. Держалась.

Я продолжал смотреть. Она тоже. Минуту. Две. Три. Это было... необычно. Как правило, люди чувствуют дискомфорт от моего взгляда. Отводят глаза. Начинают нервничать. Она — нет. Она стояла и смотрела, как будто мы играли в игру, правил которой я не знал. Я не люблю игры, правил которых не знаю. Но эту игру я хотел продолжить.

«Другая... Я пока не понимаю, в чём разница. Но я узнаю. Я разберу тебя на детали. Я найду твои слабые места. Я узнаю, что ты прячешь. И тогда... тогда посмотрим, останешься ли ты такой же спокойной».

— Торн, я закончил.

Голос Кристиана раздался сбоку. Я не сразу отреагировал, всё ещё смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на друга.

Кристиан стоял рядом с машиной — белые волосы, очки в тонкой оправе, неизменный планшет в руке. Он выглядел так же, как всегда: спокойный, отстранённый, будто только что вышел из лаборатории, а не из общежития, где разбалтывал студентку ради информации.

— Всё чисто? — спросил я, не оборачиваясь к девушке. Она всё ещё стояла там. Я чувствовал её взгляд.

— Да. — Он убрал планшет в сумку и поправил очки. — А ты чего такой довольный?

— Обычный.

— У тебя улыбка на лице застыла. Это твоя версия довольства. — Кристиан сел в машину. — Поехали. Заказ ждать не будет.

Я завёл мотор. Надел шлем. Прежде чем сорваться с места, бросил последний взгляд в зеркало заднего вида. Она всё ещё стояла там. Прямая. Спокойная. В сером костюме. Волосы до талии.

Мы ехали. Кристиан впереди, на своей машине. Я следом, на мотоцикле. Дорога вилась через город, потом через промзону, где мы арендовали серверную. Ветер бил в лицо, но мысли всё равно крутились вокруг одного.

Девушка в сером. Кто она? Почему не отвела взгляд? Почему смотрела на меня так, будто я был для неё угрозой?

Я не привык, чтобы на меня так смотрели. На меня смотрят либо с желанием, либо со страхом. Она не показала ни того, ни другого. Она была... нейтральна. Спокойна. И это задело сильнее, чем я был готов признать.

Мы остановились у серверной. Кристиан вышел из машины, я заглушил мотор.

— Что за девушка? — спросил он, не глядя на меня.

— Какая? — Непонимающе произнес я.

— Та, на которую ты пялился. У ворот.

— Я наблюдал.

— Ты пялился, минуты три. — Он открыл дверь серверной и пропустил меня вперёд. — Кто она?

— Пока не знаю. — Я стянул перчатки и бросил их на стол. — Но узнаю.

Кристиан хмыкнул. Он знал, что это значит. Когда я говорю «узнаю», это не праздное любопытство. Это начало работы. Новая цель.

— Ты же понимаешь, что это странно? — спросил он. — Ты никогда не интересуешься людьми просто так.

— Она странная.

— Разве? Я не ответил. Потому что сам ещё не понял.

Серверная гудела. Я сидел перед монитором, докуривая уже пятую сигарету, и смотрел на строчки кода. Но мысли были не здесь. Они были там, у ворот кампуса, где стояла девушка в сером костюме.

Вот чем я занимаюсь. Я нахожу людей. Точнее, нахожу то, что они прячут. Страхи или секреты. А потом продаю эту информацию тем, кто готов заплатить. Иногда это муж, который хочет узнать, с кем спит его жена. Иногда политик, который хочет убрать конкурента. Иногда корпорация, которая ищет компромат на сотрудника. Я не убиваю. Не запугиваю. Просто ищу. Но то, что я нахожу, часто разрушает жизни. Это не моя вина. Я не заставляю людей изменять, воровать или лгать. Я просто нахожу доказательства. А что с ними делают заказчики — это их дело.

Кристиан мой партнёр. Он химик. Синтезирует препараты, которые не оставляют следов. Мы работаем вместе уже три года. Он единственный, кому я доверяю. Не потому что он хороший человек. Потому что он полезен.