Вкус твоей кожи

Прошлое

Мама плотно сжимает мою детскую ладонь практически до боли, как в те дни, когда я выводил её из себя своим несносным поведением. Мы отправляемся на выход из больницы, но я не поспеваю за её широкими шагами, хотя стараюсь не отставать.

Подойдя к дверям, я оборачиваюсь. В глубине больничного коридора всё еще сидит она. Темные волосы, глаза цвета мёда, длинные ресницы и пухлые губы. В её руках остались конфеты, которыми она любезна поделилась со мной только что, но я даже не успел её поблагодарить, как мать схватила меня за руку и увела прочь.

И теперь я смотрю на эту девочку и хочу задержаться еще хоть на минуту. В ней есть что-то, чего я до конца не понимаю, какая-то тихая сила, какая-то странная нездешняя мягкость. Она не плачет. Не боится. А просто смотрит на меня.

Но вдруг её лицо начинает расплываться, словно кто-то провел мокрой тряпкой по акварельному рисунку, стирая её милое личико в одно кроваво-красное пятно. В тот же цвет окрашивается больничный коридор. Сначала стены. Потом пол, потолок, окна. Кровь повсюду, она капает с ламп, стекает по стёклам, собирается в лужи на линолеуме и её металлический запах, тошнотворно заполняет всё вокруг.

Руки моей мамы исчезают, никто не держит меня больше. Я остался совсем один в этом кошмаре. А в попытке бежать мои ноги перестают слушаться. Я стою на месте в оцепенении и где-то рядом раздается крик, громкий, пронзительный, он приближается и... Тишина.

Я просыпаюсь в своей серой постели. Собственный крик застрял у меня в горле, превратившись в хриплый выдох. Сердце колотится, простыня сбилась в комок, а подушка стала влажной от пота.

Мне потребовалось несколько минут на то, чтобы отделить реальность от кошмара и напомнить себе, что это был всего лишь сон. Просто сон. Который преследует меня уже многие годы.

— Опять этот сон, — произнес я в тишину, слегка приоткрыв глаза.

Рука потянулась к телефону. На дисплее светилось десять утра. Спешить было некуда, пары сегодня не значились в расписании, а дела могли подождать. Палец скользнул по экрану, открывая ленту новостей. Политический скандал, биржевые сводки, кто-то из элиты снова попался на взятке. Ничего интересного. Ничего, что могло бы отвлечь меня от мыслей, которые крутились в голове, как заезженная пластинка.

Я уже собирался отложить телефон, когда взгляд упал на непрочитанное сообщение. От матери. Всего несколько слов: «Ты не забыл, что сегодня её годовщина?» И горькая усмешка тронула мои губы.

— Как же это можно забыть, — произнёс я вслух, и в этих словах было больше горечи, чем я позволял себе чувствовать.

Но от этих мыслей меня отвлек звонок Кристиана. Я взял трубку.

— Доброе утро, солнышко, — пропел он в трубку. — Ты уже проснулся или тебя можно вывозить на помойку вместе с кроватью, потому что разделять вас уже бессмысленно?

— Вейл. Десять утра. Какого чёрта ты звонишь в такую рань?

— В какую такую рань? — он театрально ахнул — Торн, половина мира уже работает, а ты всё ещё валяешься в своей бетонной коробке. У меня к тебе дело. Нужно подъехать к университету и забрать бумаги. Это по тому делу что мы закрыли вчера.

— Именно сегодня? Там же толпа первокурсников. Ты вообще представляешь, что творится у ворот? — Я потёр переносицу.

— О, я то в курсе, — он хмыкнул. — Первокурсницы, эти юные девы, дрожащие от страха перед взрослой жизнью. Может, наконец-то встретишь прекрасную нимфу, которая одарит тебя своим вниманием? Хотя, признаю, с твоим отшельническим образом жизни это маловероятно.

— Если мне понадобится секс на одну ночь я позвоню кому-нибудь из списка контактов и она приедет через час. Без истерик, без обязательств и «давай сходим куда-нибудь». Но мне слишком дорого обходится моя нервная система, чтобы размениваться на «здесь и сейчас».

— Ладно, не буду отвлекать тебя от размышлений о бренности бытия. Ты подъедешь или мне самому всё забирать?

— Подъеду. Ты тоже будешь в кампусе?

— Да, мне нужно решить пару вопросов с администрацией. Заодно отдам тебе бумаги по другому делу. Жди меня возле главного входа, я подъеду через час-полтора. Успеешь?

— Успею. Но сначала мне нужно заехать кое-куда.

— Ладно, — протянул он. — Только не опаздывай, Николас. Целую в обе щёки.

— И я тебя.

Кристиан засмеялся и повесил трубку. Я бросил телефон на кровать, потянулся разминая затёкшие мышцы и направился в душ. Пар окутал ванную. Горячая вода хлестала по плечам и татуировке змеи на спине, которая обвивала позвоночник. Я стоял, уперев руки в холодный кафель и думал о том, что сегодня её годовщина. И я снова пойду туда.

После горячего душа, я накинул полотенце на плечи и потопал на кухню. Открыл холодильник, достал вчерашнее жареное мясо, банку гороха с остатками риса и смешал всё это в одной тарелке. Не ради вкуса, а ради топлива. Белок, углеводы, энергетик. То, что нужно телу ранним утром.

Остановившись у зеркала, я смахнул на запястье остатки парфюма, что валялся на полке уже чёрт знает сколько, бергамот, смородина, ананас, яблоко, свежо и с кислинкой, но в моей квартире аромат звучал как-то глухо, смешиваясь с пылью и запахом старого кофе. Я обвёл комнату взглядом и понял, что везде, куда ни глянь, один мелкий беспорядок, который я перестал замечать ещё пару недель назад. Кружка на тумбочке, носки на полу, и я даже не дёрнулся это исправлять. Просто взял кружку, отнёс на кухню, кинул в раковину и мысленно закрыл тему уборки до лучших времён, которых, судя по всему, придётся ждать ещё очень долго.

Я вытащил из сушилки черную обтягивающую футболку и штаны, натянул одежду на себя. Застегнул кроссовки, часы, взял шлем в руку и отправился в подземный паркинг, где меня ждал красный Ducati уже готовый к рывку. Мотор ожил с низким урчанием, и я вылетел на улицу.

В цветочный магазин я заскочил на минуту, внутри пахло землёй и срезанными стеблями, а продавщица с усталыми глазами и профессиональной улыбкой уже приближалась ко мне, перехватив мой взгляд.

— Доброе утро. Что-то конкретное или помочь с выбором?

— Орхидеи. Белые. Самые свежие, самые лучшие, что у вас есть.

Она кивнула и принялась за работу, перебирая стебли, отбрасывая те, что уже начали увядать. Потом, не поднимая глаз, спросила:

— Для кого-то особенного?

— Для очень дорогого человека.

Она подняла взгляд и в нём мелькнуло что-то вроде разочарования или даже зависти. Но она быстро справилась с собой и снова улыбнулась.

— Ей очень повезло. Получить такие цветы от такого... — она запнулась, подбирая слово, — красавчика. Это дорогого стоит.

Ответа не последовало, она не понимала о чем говорит, а я не хотел объяснять. Оставив наличные на прилавке, я забрал букет, упакованный так, чтобы он не испортился при езде на мотоцикле и отправился в место празднования годовщины.

Кладбище встретило меня тишиной. Идеально подстриженный газон, ровные ряды мраморных плит и свежие цветы на некоторых могилах, которые принесли совсем недавно. Шаги хрустели по гравийной дорожке. Никого вокруг не было. Только я и усопшие.

Остановившись у нужной плиты, я погрузился в тишину. Минута. Две. А потом убрал упаковку и положил свежие орхидеи на могилу. Белые лепестки дрогнули на ветру.

— Тебе бы исполнилось ровно восемнадцать. Такая маленькая. Такая жизнерадостная. Ты всегда была для меня лучом света в этом чёртовом мире. — сказал я тихо.

Слова давались трудно, я не привык произносить такие вещи вслух. Но не здесь, на этом месте у меня получалось говорить то, чего от меня бы никто не услышал.

— Десять лет прошло, а я никак не могу забыть тебя.

Ветер тронул лепестки положенных цветов. Я простоял ещё мгновение, глядя на могильную плиту и внутри что-то разрывало меня, то самое, что я никогда не показывал другим. Впрочем, как бы мне не хотелось покидать это место, но пора было ехать, я развернулся и нехотя пошёл обратно. Медленно. Не оборачиваясь.

Надев шлем на голову, я завел мотор. Ворота кладбища остались позади, а впереди был университет.

Знакомство

Я ждала этого дня, как ждут исполнения пророчества, в истинность которого уже не веришь. Но где-то внутри меня, было понимание, что сегодня не просто день отъезда, а день желанного освобождения из чёртовой клетки. В ней моя бесценная матушка продержала меня все восемнадцать лет, милостиво разрешая только грызть гранит науки, время от времени выгуливая меня на приёмах, чтобы демонстрировать публике, точно выставочный экспонат, который она выиграла в лотерею.

Мои достижения она с удовольствием приписывала себе, потому что кто, как не она, вырастила меня, оплатила репетиторов и создала ту самую идеальную среду, в которой я росла, а значит и все мои победы, это исключительно её заслуга, не так ли? То, что я была просто послушным ребёнком, который боялся сделать лишний шаг без её одобрения, в расчёт не входило. Долгое время меня это устраивало и я была удобной. Но в последние годы что-то сломалось, то ли во мне, то ли в системе, которую она выстроила. Я перестала улыбаться на званых ужинах, перестала притворяться, что мне нравится быть её проектом. И единственным, что держало меня на плаву всё это время, Конный спорт.

Отец подсадил меня на это, когда мне было восемь. Он возвращался после смены, уставший до чёрных кругов под глазами, и вместо того чтобы идти отдыхать, садился рядом со мной и говорил: «Ну что, Кэрри, прокатимся по ночному Эшвуду?» Мы часто выезжали на рассвете, когда город ещё спал, и скакали по полям за городом. Он обожал эти моменты, ту тишину, ветер, запах свежей травы и ощущение полной свободы. «Это лучшая иллюстрация того, что бывает, когда человек находит свой путь, говорил он. Ты управляешь лошадью, но она чувствует тебя. Это про доверие».

Он не читал мне нотаций, а просто был рядом. Через конные прогулки я понимала о мире больше, чем из всех лекций Беатрис о «статусе» и «положении в обществе». Мать ненавидела моё увлечение. Считала его бесполезным, опасным, недостойным наследницы Блэквудов. Но запретить не смогла, потому что устала со мной бороться.

Время от времени я скучаю по папе, по его доброте и заботе. Я прекрасно помнила его заботливые руки и спокойный голос, который никогда не повышался. В отличии от Беатрис. Она не сдерживалась в выражениях, говоря об отце после его ухода. Словно пытаясь его забыть.

«Твой отец был слишком мягким. Слишком добрым. Но доброта не спасла его. Доброта вообще никого не спасает, Кэролайн». Она говорила это с горечью, от которой у меня сводило живот. Как будто его смерть была его собственной виной. Как будто он предал её, когда умер.

Так что сейчас, сидя на кровати, я думала не о том, как буду знакомиться с соседкой или обустраивать комнату. Я думала о том, что впервые за восемнадцать лет у меня будет пространство, где я смогу дышать свободно. Где никто не войдёт без стука, чтобы сказать мне, что я зря трачу время на то, что люблю. Где я смогу встать на рассвете, собраться и отправиться в конюшню, не оглядываясь на чужие запреты. И это самое лучшее чувство на свете.

— Кэролайн! — крикнула мама где-то недалеко от комнаты, вырывая меня из мыслей.

Дверь распахнулась без стука. Беатрис никогда не стучала, она входила как человек, который уверен, что весь мир принадлежит ей по праву рождения. Её серые глаза сканировали комнату быстрее, чем я успела принять безобидное выражение лица.

— Ты так и собираешься ехать? — спросила она, застыв в проёме.

Я встала, поправив корсетный пояс на талии. Зеркало отразило бледное лицо, тёмный макияж и небрежный пучок с выбившимися прядями. Полупрозрачная блуза винного оттенка поймала свет, бросив красноватый блик на ключицы. Обернувшись, я взглянула на мать. Она выглядела как всегда безупречно: выглаженный бордовый костюм, идеальные чёрные локоны, серые глаза и выражение лица человека, который только что обнаружил таракана в салате.

— Образ закончен, — ответила я спокойно. — Если ты предлагаешь мне ехать голой, это вызовет куда больше вопросов у окружающих.

— Не паясничай. Ты похожа на вдову.

— Возможно, я скорблю по хорошему вкусу окружающих.

— Мы едем в престижное заведение, Кэролайн. На тебя будут смотреть. Преподаватели, сокурсники, попечительский совет, с которым у меня деловые отношения. И ты явишься в этом?

— Именно в этом. Все стратегически важные места прикрыты. Не вижу проблемы.

— Проблема в том, что ты выглядишь не как моя дочь, а как дешёвка.

Я развернулась к ней лицом и сложила руки на груди. Корсетный пояс приятно стянул талию, придавая осанке дополнительную жёсткость.

— Я буду одеваться так, как посчитаю нужным.

— Изволь. Тогда давай побеседуем об изяществе твоих хобби. Долго ещё ты намерена предаваться этой своей лошадиной одержимости? Седло, упряжь, бесконечные скачки на рассвете... И это вместо престижного университета?

— Мои увлечения не касаются ни тебя, ни престижа. Конный спорт не мешает моей учёбе. Или ты считаешь, что наследница Блэквудов должна только сидеть за книгами и ждать, пока за неё всё решат?

— Это незрело, Кэролайн. Твои скачки, грязь, этот запах конюшни... Ты поступаешь на серьёзную дисциплину, а ведёшь себя как подросток, который не хочет взрослеть.

— Я надену пиджак, если ты обещаешь больше не комментировать мой внешний вид. И мы не будем обсуждать мою жизнь.

— Ладно, бесполезно с тобой спорить. Жду тебя в машине. Постарайся не опозорить фамилию хотя бы в первый день.

Она вышла, оставив за собой шлейф ванильных духов. Я последний раз обвела взглядом комнату и вышла в вестибюль.

Выйдя в сад, я смотрела на территорию поместья, будто видела её в последний раз. Беатрис торжественно называла сад «парком», ей нравилось, как это звучит на званых ужинах. «Наш парк» говорила она, обводя рукой ровные газоны и подстриженные кусты. Но я помню этот сад другим. Когда-то здесь росли дикие розы, отец посадил их, когда женился на Беатрис. Но роз давно нет. Она велела выкорчевать их через год после его смерти. Сказала, что они разрослись и портят вид. Я не спорила, ведь была ребёнком.

Но теперь я выросла и покидаю этот дом по-настоящему.

Черная машина ждала у парадного входа. Я нырнула в прохладное кожаное кресло. Мать уже сидела внутри, уткнувшись в планшет. Расстояние между нами, полметра физически, километры тектонического разлома по факту.

Машина тронулась. За окном поплыли кованые ворота.

Я думала о том, что решение уехать в общежитие было верным. Сначала красный диплом, других вариантов нет. Потом стажировка, своя клиентская база, консалтинговая фирма. Через пять лет я открою собственное дело и тогда Беатрис Блэквуд сможет говорить что угодно, её деньги перестанут иметь ко мне отношение.

Я закинула ногу на ногу. Колготы со звездами блеснули в свете из окна.

— Ты могла бы хотя бы улыбнуться, — бросила мать, не отрываясь от планшета.

Я отвернулась к окну и позволила себе тень улыбки, такой, которую она не увидит. Эту главу я начала писать давно. Когда мне было восемь и отец, смеясь, сказал мне, глядя на экран: «Смотри, Кэрри, это не просто игра. Это целый мир, в котором ты можешь делать что угодно».

Так я и сделаю. Папа.

Свобода

В машине пахло кожей и мамиными духами. Чем-то терпким, тяжёлым, что оседало в лёгких и не выветривалось до конца поездки. Я сидела у окна, прижавшись виском к прохладному стеклу и смотрела, как за окном проплывают поля, потом пригороды и первые городские здания.

Беатрис говорила без остановки. Её голос звучал ровно и размеренно, так она разговаривала с персоналом, с деловыми партнёрами и со мной. Разницы не было.

Я не слушала её. Просто смотрела на дорогу и ждала, когда мы приедем. Ведь, впереди была новая жизнь. Где, возможно, у меня получится дышать без вечного давления на грудную клетку.

Машина свернула к воротам кампуса. Я выпрямилась.

— Дальше ты сама, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не поеду в эту... толпу.

Бросив взгляд в окно я заметила, как у кампуса мечется толпа. Студенты, родители с чемоданами, всё смешалось в один огромный клубок. Кто-то тащил коробки, а кто-то обнимался на прощание. Сердце сжалось от тоски, когда я увидела, как мама одной из первокурсниц поправляет воротник дочери, а в глазах у той блестят слезы. Я тихо завидовала ей, понимая, что в моей жизни такого никогда не произойдёт. Но стоя на пороге своей собственной истории, мне вдруг безумно захотелось выбежать в этот хаос, раствориться в нем, чтобы тоже почувствовать этот терпкий вкус свободы и неизвестности.

— С расписанием разберёшься сама, ты же умная девочка, Кэролайн. И помни... — Она поджала губы. Её серые глаза скользнули по мне, оценивающе.

— Никаких глупостей, — закончила я за неё.

— Ты Блэквуд, — сказала она. — Веди себя соответственно.

— Да, мама, — выдавила я.

Она не обняла меня, а просто кивнула и отвернулась. Её холодность была привычной, но сердце всё равно сжималось в ожидании тепла, которого так и не случилось. Честно говоря, я уже перестала ждать от неё чего-то иного. Выйдя из машины, я захлопнула дверь и смотрела, как чёрный автомобиль растворяется в потоке, оставляя меня в одиночестве.

Вокруг меня бурлил кампус. Девушки в брендовых нарядах перешёптывались между собой в ожидании лекций, а парни в костюмах, чья цена превышала годовой оклад любого профессора в этом заведении, хвастались чьё авто престижнее. Кураторы с планшетами метались между группами первокурсников, выкрикивая фамилии. Это был элитный университет «Лоутергейт». Место, где учились дети политиков, бизнесменов и тех, кто привык, что мир вращается вокруг них.

Я не была исключением. Моя фамилия тоже значилась в списках — Блэквуд. Она весила больше, чем я сама. Династия врачей, которая владела сетью клиник и отец... светило хирургии погасшее слишком рано. Деньги, статус, всё заработано их руками. А я... я с четырёх лет отдавала себя числам и формулам. Папа говорил: «У тебя мозг математика, Кэролайн. Не ломай себя, делай то, к чему лежит сердце». Хоть он и шутил, но я запомнила его слова. Я выбрала математику не потому, что не любила медицину. Просто... математика приводила мой разум в порядок. Но я переживала, что сама по себе, без наследства, без врачебного дара и материнского одобрения, ничего не стою.

Поправив сумку на плече и чемодан в руке, я уже собиралась пройти через ворота, когда повернулась на звук.

Не громкий, даже спокойный. Но каждое слово, как лезвие.

— Быстрее, Софи. Соображай быстрее.

У обочины стоял красный мотоцикл и облокотившийся на него парень. Его слегка небрежные чёрные волосы падали на лоб. Почти прозрачная синева его глаз лучилась безразличием, в то время как лицо оживляла неестественно безмятежная, режущая глаз улыбка. Широкие плечи, обтянутые чёрной футболкой делая его грозным. Он скучающе сидел на мотоцикле, опираясь на руль и смотрел на девушку, которая стояла перед ним.

Она молчала, а её лицо застыло где-то между растерянностью и обидой, явно не ожидая его ответа.

Не разобрав его предыдущих слов, я услышала лишь финальную фразу. Но интонация, с которой он её произнёс, не оставляла сомнений, что разговор только что завершился.

Он проводил девушку равнодушным взглядом, когда она развернулась и ушла быстрым шагом. А потом парень медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Я не отвела взгляд. Нет, это не была храбрость, просто тело перестало меня слушаться и я замерла глядя на него, как мотылёк на лампу в ночной тишине.

Он не смотрел на меня с интересом, как обычно парни смотрят на девушек. Скорее с холодным любопытством. Его взгляд был тяжёлым, изучающим и абсолютно спокойным. Никакой нервозности. Никакого желания понравиться. Просто наблюдение.

Секунда за секундой утекали, пока я искала способ переломить ход этой сложной игры.

А потом уголок его губ дрогнул. Как будто я только что подтвердила какую-то его гипотезу. Как будто он ждал от меня именно этого и я не подвела.

Он не отвернулся, продолжая смотреть. Минуту. Две. Я чувствовала его тяжёлый взгляд. Он изучал меня так же, как до этого отшил ту девушку, без эмоций. Просто потому что ему было... интересно?

Внезапно, к нему подошёл парень. Светлые кудрявые волосы, очки в тонкой оправе и зелёные глаза. Он улыбался, двигался энергично и жестикулировал. Блондинчик хлопнул мотоциклиста по плечу так, будто они были друзьями сто лет. От него исходила праздничная атмосфера, как от человека, который только что провернул удачную сделку и теперь ищет, с кем бы это отметить.

Они обменялись парой фраз. Беловолосый оживлённо что-то сказал, а мотоциклист ответил ему коротко и через минуту они уехали. Брюнет на красном мотоцикле, а блондин на порше серого цвета с тонированными стёклами.

Я выдохнула и только сейчас поняла, что всё это время почти не дышала.

«Что это... было?»

Вопрос пульсировал в висках. Я стояла у ворот кампуса и пыталась собрать мысли в кучу. Парень на мотоцикле. Он смотрел на меня. А до этого отшил ту девушку, так холодно и безжалостно, что у меня до сих пор мурашки по коже.

«Кто он такой? Почему он пялился? И что это была за фраза, «соображай быстрее»? Как будто эта девушка была помехой. Как будто он вообще не считал её за человека. А потом повернулся и посмотрел на меня. Так, будто я была следующей в каком-то списке, о котором я ничего не знаю».

Я перевела взгляд на дорогу, где только что скрылись мотоцикл и машина. Этот белокурый парень с улыбкой до ушей стал воплощением шума, веселья и неугомонной энергии, он казался совершенной противоположностью парню на мотоцикле. Рядом с блондином, наверное, легко находиться. А вот рядом с брюнетом сомнительно, опасно и... любопытно.