Лиминум. По ту сторону выбора

Глава 1

ПРОЛОГ

– Я должна уйти, малышка. Ради твоей безопасности, – шепчу я, прижимая её к себе.

– Надеюсь, ты будешь счастлива… и никогда не пустишь его в свою голову.– Пошли, – грубо обрывает голос за спиной.

Крепкая рука сжимает моё запястье и тянет назад. Я наклоняюсь к девочке в последний раз.

– Я надеюсь, мы ещё увидимся, – шепчу ей на ухо.

Подбородок предательски дрожит.

Слеза скользит по щеке. Я стираю её свободной рукой – и ухожу в темноту.

За человеком, который отнял у меня всё.

Боль

Она накрыла не сразу.

Сначала – глухо, изнутри, будто где-то глубоко под черепом что-то сдвинулось не на своё место.

А потом – вспышка. Резкая. Ослепляющая.

Так болит, словно в голову медленно, с усилием, вбивают гвозди. Один за другим.

Я пытаюсь вдохнуть – и воздух царапает горло. Лёгкие сжимаются, будто забыли, как это делается.

Пальцы дёргаются сами по себе. Тело есть – но я будто не в нём.

Я осторожно приоткрываю глаза… и тут же жмурюсь.

Слишком светло.

Белизна давит, пульсирует, лезет под веки.

Воспоминания вспыхивают обрывками, несвязно, будто кто-то бросает в меня кадры чужого фильма:

синий цвет – небо? фары?

чьё-то лицо – женщина, рот широко открыт, губы искажены криком…

Я вижу это – но не слышу.

В голове стоит глухая тишина. Как под водой.

Авария.

Осознание приходит не сразу. Оно медленно, тяжело оседает где-то под рёбрами.

Я попала в аварию. Кира.

Я сжимаю губы. Внутри поднимается тёплая, липкая волна сожаления.

Я не хотела с ним ехать.

Помню это слишком ясно.

Я стояла у машины, сжимая ремешок сумки так сильно, что кожа врезалась в ладонь. Внутри всё сопротивлялось.

Было чувство – тихое, навязчивое, как зуд под кожей, – что это плохая идея. Что нужно развернуться. Уйти. Просто уйти, пока ещё можно.

Я даже сказала ему об этом.

Сказала, что устала.

Что хочу домой. Что, может быть, в другой раз. Но он улыбался. Спокойно. Уверенно.

Говорил, что я накручиваю себя.

Что всё будет нормально.

Что он знает дорогу.

Что «пять минут – и мы на месте».

Говорил мягко, почти ласково. Так, что мои сомнения начали казаться глупыми. Ненужными. Слабостью. Я поддалась.

Когда веришь, что ничего страшного не случится – просто потому, что не может же.

Теперь это воспоминание давит сильнее боли в голове.

Оно лежит где-то под рёбрами, тёплое и липкое, не даёт вдохнуть полной грудью.

Я пытаюсь собрать картинку целиком, но мысли расползаются, как мокрая бумага. Чем сильнее тяну – тем больше она рвётся.

Нужно открыть глаза. Нужно понять, где я.

Я снова поднимаю веки. Медленно. Через боль.

Потолок. Свет, который режет.

Запах – стерильный, холодный, чужой.

Больница. Конечно.

Я пытаюсь повернуть голову – и тут же жалею об этом. В затылке вспыхивает острая боль, будто кто-то резко дёрнул за оголённый нерв. В висках гулко, тяжело отдаётся пульс.

Рука непроизвольно тянется назад – и я тут же одёргиваю её, сдавленно выдыхая. Слишком больно.

Я сглатываю. Во рту сухо, язык будто налит свинцом. Даже это простое движение даётся с усилием.

Мой взгляд медленно скользит по палате.

Капельница. Прозрачная трубка, уходящая прямо в вену.

Монитор, тихо пищащий где-то сбоку – ритмично, равнодушно.

И кресло у двери.

В кресле, свернувшись клубком, спит моя сестра. Арина.

От этого имени внутри что-то отпускает. Совсем чуть-чуть – но достаточно, чтобы я снова смогла дышать. Глубже. Медленнее.

Она старше меня на два года.

И самый близкий человек в моей жизни.

Мы всегда были вдвоём против всего мира. Потому что наш отец – козёл. Любитель выпить и повысить голос. Особенно когда в очередной раз срывается на своей подружке.

Но нас двое. А он – один. Мамы в нашей жизни было мало.

Арина помнит её смутно – обрывками. Запах духов. Чужие руки, которые когда-то касались волос. Отголоски голоса, потерянные во времени.

А я… я не помню совсем.

Для меня она – пустое место. Белое пятно. Что-то, о чём говорят другие, но что никогда не было моим.

Отец говорит, что она ушла к другому мужчине.

Что забыла про нас.

Что мы должны быть благодарны ему за то, что он тянул нас все эти годы. Тянул.

Слово неприятно царапает изнутри. Как будто мы были ношей. Обузой. Да уж.

Жизнь у нас была так себе, но ныть – не в моём стиле. Если постоянно жаловаться, легче не становится. Проверено.

Я собираюсь с силами. Горло саднит, будто я долго кричала или плакала – хотя не помню, чтобы делала это вслух. Воздух проходит с трудом.

– Ариш… – хрипло зову я, прочищая горло.

Звук выходит слабый, чужой. Будто это не мой голос, а чей-то ещё.

Она медленно открывает глаза.

Секунду смотрит на меня сонно, не понимая, где находится. Взгляд расфокусированный, тяжёлый.

А потом до неё доходит.

Арина резко выпрямляется. Сон слетает с неё в один миг. Взгляд становится ясным, в глазах вспыхивает что-то живое, тревожное – и сразу тёплое.

На лице появляется улыбка. Настоящая. Та, от которой внутри становится чуть спокойнее.

– Гретти… – выдыхает она и встаёт с кресла. – Боже, я так переживала. Я не спала всю ночь… но под утро всё-таки сдалась.

Она тихо смеётся, проводя ладонью по лицу, будто стирая усталость.

– Голова болит… – шепчу я. – Кто-нибудь ещё пострадал? Кира? Вика? Я не помню, кто был в машине…

Пока я говорю, память снова подбрасывает обрывки – рваные, болезненные.

Лес. Скорость.

Кира, уверяющий, что знает «крутое место».

– Нет, – нахмурившись, отвечает Арина. – У Киры всего пара царапин. Его дружков я не видела.

Мне становится не по себе.

В груди появляется неприятное, тянущее чувство, будто что-то сжимают изнутри.

Почему больше всего досталось именно мне?

– Где мой телефон? – прошу я после паузы. – Подашь?

– Он был в твоей сумке. Сейчас.

Арина подходит к столу у окна. Там стоит ваза с хризантемами – белыми, с едва заметным желтоватым оттенком. Они выглядят слишком живыми для больничной палаты.

Я всегда их любила.

– Бинго, – говорит она, возвращаясь с телефоном. – Уверена, там куча сообщений от друзей и твоего козла-парня.

Она морщит нос – привычно, с лёгкой насмешкой, будто старается разрядить обстановку.

– Красивые цветы, да? – улыбается Арина, наклоняясь ближе к вазе и вдыхая аромат.

– Очень, – тихо отвечаю я. – Ты же знаешь, как я их люблю.

– Это не я, – с усмешкой говорит она и снова садится в кресло. – Честно.

Слова повисают в воздухе. Странно.

Кира вряд ли стал бы приходить. Мысль возникает сама собой – холодная, неприятная. Я чувствую, как внутри что-то сжимается, будто организм заранее готовится к разочарованию.

Я открываю телефон не сразу.

Сначала просто держу его в ладони, ощущая холод стекла кожей. Он кажется тяжелее, чем должен быть. Пальцы дрожат – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это начало раздражать. В голове всё ещё гулко, будто внутри черепа перекатывается что-то тяжёлое, металлическое.

Сообщения от Ники – одно за другим.

Короткие. Сбивчивые. Живые. «Ты как?» «Ответь, пожалуйста» «Я рядом, если что»

От них становится теплее – и одновременно больнее. В груди появляется знакомое сдавливание, дыхание сбивается, словно я слишком долго держала его и только сейчас позволила себе вдохнуть по-настоящему.

Последнее сообщение заставляет нахмуриться.

«Видела Киру сегодня в универе. Он точно был с тобой?»

Я задерживаю взгляд на этих словах. Сердце делает неровный толчок и отдаётся где-то под рёбрами, неприятно, глухо. В висках начинает пульсировать.

И ещё одно сообщение. От него.

«Киса, прости за вечер. Всё должно было быть иначе. Поправляйся».

Слова аккуратные. Выверенные. Слишком правильные – как фраза, сказанная не из чувства, а потому что так положено.

Во рту появляется горечь. К горлу подкатывает тошнота. Я отворачиваюсь, будто от физического раздражителя, и медленно кладу телефон на тумбочку. Стекло тихо стукается о поверхность – звук кажется слишком громким.

Так заботливо, что аж выворачивает.

История с Кирой вообще была странной. Если честно – нелепой.

Он мне никогда не нравился. Не по-настоящему.

Слишком самоуверенный. Слишком красивый – из тех, кто это знает и умело этим пользуется.

Слишком уверенный, что мир вращается вокруг него и обязан подстраиваться под его шаг.

Типаж «я здесь главный».

Таких обычно любят девочки с блёстками на веках и пустотой в голове. Те, кто путает уверенность с силой, а напор – с заботой. Я – не из них.

И всё же… что-то во мне тогда щёлкнуло.

Не вспыхнуло – именно щёлкнуло. Тихо. Почти незаметно. Как ломается тонкая защёлка внутри, которую ты даже не осознавал.

Это было после очередной ссоры с отцом.

Он орал в трубку, как всегда – грубо, зло, с надрывом, будто срывал злость не только на меня, а на весь мир сразу. Цеплялся за мать, как за открытую рану, ковырял её снова и снова. Говорил, что она ушла из-за меня. Что я неблагодарная. Что если бы не он, нас бы давно не было.

Каждое слово ложилось точно – в самые уязвимые места. Я чувствовала это телом: плечи сами сжимались, живот сводило, а дыхание становилось поверхностным, будто воздуха внезапно стало меньше.

Я не выдержала. Просто швырнула телефон в сумку – слишком резко, будто хотела разбить не экран, а сам голос. И расплакалась прямо в коридоре универа.

Пара уже началась.

Коридор был пустой и гулкий. Запах пыли и старого отопления висел в воздухе, смешиваясь с чем-то металлическим. Я сидела на корточках у батареи, уткнувшись лицом в ладони. Плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, а кожа на ладонях стала влажной от слёз.

Я надеялась, что никто меня не увидит. Не повезло.

– Грет, ты что ли там хныкаешь?

Я вздрогнула всем телом, будто меня окликнули слишком близко. Сердце дёрнулось так резко, что на секунду стало больно. Я быстро вытерла слёзы тыльной стороной ладони, втянула воздух, стараясь выровнять дыхание, и подняла голову.

Кира стоял в паре метров от меня.

В одной руке – телефон. В другой – зажигалка, которую он машинально щёлкал, даже не глядя. Щелчок. Пауза. Щелчок. Звук раздражал и одновременно заземлял.

Он смотрел на меня так, будто наткнулся на что-то неожиданное. Не неприятное – просто выбившееся из привычного сценария. В его взгляде не было насмешки. И это сбивало.

– К сожалению, ты не ошибся, – хрипло сказала я. Горло саднило, слова царапали изнутри. – Всё нормально. Иди куда шёл.

Я попыталась выпрямиться, сохранить лицо. Но голос предал – слишком слабый, слишком живой.

Подводка потекла, глаза щипало, кожа вокруг них тянула и жгла. Лицо наверняка было опухшим, красным, жалким. Я чувствовала это почти физически – как неловкость липнет к щекам. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в этом пустом коридоре.

Он прошёл мимо. Секунда. Две.

Я уже выдохнула – коротко, судорожно, – когда услышала, как шаги замедляются.

Он остановился. Вернулся.

Присел на корточки напротив меня – слишком близко. Настолько, что я уловила запах его парфюма: резкий, тёплый, чужой. Он вторгался в личное пространство, но почему-то не отталкивал. Сердце снова дёрнулось, но уже иначе – не от испуга, а от напряжённого ожидания.

В его взгляде было что-то странное.

Не насмешка. Не жалость. Внимание.

– Тебя кто-то обидел или гормоны шалят? – спросил он с кривой ухмылкой.

Голос прозвучал почти небрежно, но глаза следили за мной слишком внимательно.

– Отец, – коротко ответила я. – Ничего нового.

Я поднялась, не глядя на него, и начала отряхивать джинсы. Движения были резкими, неловкими. Пальцы подрагивали, и я злилась на себя за это. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно.

– Мой тоже козёл, – неожиданно серьёзно сказал он, глядя в пол.

Я невольно замерла.

– Но я научился отвечать так, что он теперь лишний раз рот не открывает.

Я подняла голову.

– И как же? – спросила я, сама не заметив, как в голосе появилась искра интереса.

Он усмехнулся – коротко, без веселья.

– Кулаками.

Я подняла на него взгляд. Он был спокойным. Слишком спокойным для этих слов.

– Я уже не маленький мальчик, – продолжил он ровно. – А ты девочка. Тебе сложнее.

Пауза.

– Но можешь сказать, что у тебя появился сильный парень. Иногда это работает.

И тут я рассмеялась.

Резко. Громко. Совершенно неуместно.

Смех вырвался сам – нервный, рваный, будто из меня резко выпустили воздух. Он звучал чуждо, почти истерично, но остановиться было невозможно. В груди щёлкнуло, напряжение ослабло, и вместе со смехом из глаз снова потекли слёзы.

Кира нахмурился.

– Ты чего?

– Всё нормально, – сказала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Голос дрожал, но в нём уже не было прежней пустоты. – Просто… спасибо.

Я сделала паузу, подбирая слова.

– Последняя фраза почему-то подняла настроение. Хотя вообще-то всё это ни капли не смешно.

Он не обиделся.

Даже улыбнулся – коротко, почти незаметно.

Наверное, мне стало смешно потому, что с парнями у меня всегда было плохо.

Первый был Саша. Нам было по шестнадцать.

Тогда всё казалось почти правильным: неловкие прогулки, смущённые улыбки, ощущение, будто впереди обязательно есть что-то светлое и важное. Лес пах хвоей и влажной землёй, под ногами хрустели ветки, а я чувствовала себя слишком доверчивой. Слишком открытой.

А потом что-то резко оборвалось.

В один момент я поняла, что моё «нет» для него ничего не значит. Что он уже решил – я должна.

Тело среагировало раньше мыслей: холод прошёл по спине, дыхание сбилось, внутри всё сжалось, будто меня выдернули из собственной кожи. После этого мир стал другим – тише, жёстче, чужим.

На следующий день он рассказывал всем, что у нас был «бурный секс».

Слова липли к коже, как грязь. Я опровергла – и ушла. Резко. Без оглядки.

С тех пор в груди поселилось странное напряжение, будто я всё время держу плечи чуть приподнятыми, готовясь к удару.

Второй – Кирилл. Через год.

Он был старше. Сначала – внимательный, заботливый, будто всё понимающий. Я расслабилась. Позволила себе поверить.

А потом забота превратилась в контроль. Взгляды – в подозрение. Тон – в злость. Воздух рядом с ним стал тяжёлым, вязким, от которого хотелось отступить на шаг.

Когда под раздачу попала даже Арина, внутри меня вспыхнула красная лампочка. Я почувствовала это телом – резкое напряжение в животе, холод в пальцах, ясное, звенящее понимание: дальше нельзя.

Я ушла. Без сожалений.

И это было единственное правильное решение.

Так что мой смех тогда был не радостью.

Он был защитой. Нервной. Ломкой.

Кира смотрел на меня внимательно, будто разглядывал под другим углом.

И в его взгляде не было ни грязи, ни давления.

Только странная, неожиданная мягкость – почти осторожность.

– Смеёшься как чайка, – сказал он.

Я почувствовала, как уголки губ сами дёрнулись вверх – против воли, будто тело на секунду забыло, что ему вообще-то нельзя расслабляться.

– Но мне нравится, – добавил он. – Пошли, я провожу тебя.

– Я домой, – ответила я.

– Тогда подвезу.

Он усмехнулся – легко, почти беззаботно.

– И хватит смеяться, а то я начинаю чувствовать себя идиотом.

Мы ехали молча.

Машина мягко покачивалась, будто убаюкивая. За окном тянулись фонари – жёлтые, размытые, один за другим. Город проплывал мимо, и я впервые за долгое время не чувствовала, что должна быть настороже. Не ловила каждое движение, не прислушивалась к интонациям, не держала плечи напряжёнными.

Я просто сидела. Дышала.

У дома он не спешил выходить. Двигатель ещё работал, тихо урча, а он смотрел куда-то вперёд, будто подбирал слова.

– Слушай… – наконец сказал он. – Не хочешь как-нибудь увидеться?

Он повернулся ко мне, и в этот момент в нём не было привычной самоуверенности. Почти робость. Почти неловкость.

И мне почему-то стало тепло. Осторожно, где-то под рёбрами, словно там загорелся маленький, неуверенный огонёк.

– А Тина не будет против? – спросила я тихо. – Вы же вроде были вместе.

– Были, – коротко ответил он.

Пауза повисла, между нами, плотная, ощутимая.

– Я её бросил. Я свободен.

И хочу увидеться с тобой… в другой обстановке.

Я пожала плечами, ощущая, как сердце делает неровный, но живой толчок – будто напоминая, что оно всё ещё умеет чувствовать.

– Тогда можно.

Так всё и началось.

А потом… Он снова стал тем самым Кирой. Наглым. Холодным. Высокомерным.

Я убираю телефон на тумбочку.

Пальцы ноют, будто устали держать прошлое. Будто я слишком долго сжимала что-то ненужное и только сейчас позволила себе разжать ладонь.

Слишком много мыслей о нём. Он не стоит ни моей боли. Ни этой больничной койки.

И уж точно – не моих снов.

В голове снова простреливает боль – коротко, остро, будто кто-то дёргает за тонкий нерв. Я невольно морщусь и глубже вжимаюсь в подушку. Белый потолок плывёт, лампа над кроватью кажется слишком яркой, слишком чужой.

Я закрываю глаза. И стараюсь не думать о том, как легко было тогда поверить, и как дорого мне это обошлось.

Арина стоит у окна. Свет из двора ложится на её профиль, подчёркивая резкие линии – скулы, напряжённую челюсть. Делает её старше. Жёстче. Она с кем-то говорит по телефону – тихо, но раздражённо. Я узнаю этот тон сразу, ещё до слов.

– Отцу звонишь? – спрашиваю безразлично, хотя внутри всё уже сжалось, будто кто-то заранее приготовился к удару.

Она оборачивается на секунду, смотрит на меня так, словно проверяет, стоит ли отвечать. Потом снова отворачивается к стеклу.

– Да, – резко говорит она. – Он не брал трубку всю ночь. Опять пьёт.

Она сбрасывает вызов с таким движением, будто хочет швырнуть телефон в стену – и в последний момент сдерживается. Пальцы сжимают корпус, побелев. Я слышу, как она шумно выдыхает, словно выталкивает из груди злость.

– Почему ему плевать? – продолжает она, и голос предательски дрожит. – Он даже не знает, что ты в больнице.

Я закрываю глаза. Не потому, что хочу спать – просто так легче. Темнота под веками успокаивает, глушит резкие углы мыслей.

– Не злись, – говорю спокойно, почти устало. – Ты же знаешь нашего отца. Пусть живёт своей жизнью.

А мы… своей. Слова даются тяжело, будто я проталкиваю их сквозь вязкий, густой воздух. После них внутри остаётся пустота – знакомая, выученная.

Арина недовольно качает головой, сжимает губы.

– Нам нужно срочно съезжать, – говорит она тихо, но решительно.

Я не отвечаю.

Просто лежу и слушаю: как за стеной кто-то катит тележку, как щёлкает выключатель, как где-то в коридоре смеются – слишком громко, слишком живо для больницы. Этот смех режет слух, будто напоминание о том, что мир снаружи продолжается, не замечая нас.

День тянулся медленно.

Между уколами, короткими вопросами медсестры, гулкими шагами в коридоре. Я почти не двигалась – тело будто налилось свинцом, стало тяжёлым и чужим. Иногда смотрела в окно, где небо медленно меняло цвет: от бледно-серого к тёплому, выцветшему вечернему. Иногда просто считала трещинки на потолке, будто в этом была какая-то система, порядок.

Арина приносила воду, поправляла одеяло, садилась рядом и молчала – так, как умеют только самые близкие. Мы почти не говорили. И в этом молчании было больше заботы, чем в любых словах.

В какой-то момент дверь палаты тихо открывается.

Заходит доктор – весёлый, слишком бодрый для этого места, словно он пришёл не к людям с болью, а на дружескую встречу.

– Ну что, больная с прекрасным именем, как самочувствие?

Я открываю глаза, моргаю, привыкая к свету.

– Терпимо, – отвечаю честно. – Затылок простреливает.

– Это нормально, – говорит доктор уверенно, словно ставит точку. – Всё пройдёт.

Он что-то быстро отмечает в карте. Ручка тихо царапает бумагу, звук растягивается, будто становится дальше. Я уже почти не слышу его слов – сон подкрадывается внезапно, тяжёлый, тёплый, как волна, накрывающая с головой.

– Я зайду вечером, – добавляет он и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

В палате снова становится тихо. Слишком тихо.

Арина подходит ближе, наклоняется ко мне. Я чувствую знакомый запах её духов – домашний, спокойный, такой родной, что от него щемит где-то под рёбрами.

– Гретти, мне нужно на работу, – говорит она вполголоса. – Звони, если что. Я рядом.

Я хочу ответить, но язык будто не слушается. Только едва заметно киваю.

Она задерживается ещё на секунду, словно хочет что-то сказать, потом выпрямляется и выходит. Дверь мягко щёлкает, и я остаюсь одна.

Тело постепенно тяжелеет. Руки и ноги словно наливаются свинцом, становятся чужими. Боль в затылке отступает, растворяется где-то на фоне, превращаясь в далёкое эхо. Веки медленно опускаются, будто их тянут вниз.

Последнее, что я ощущаю, – тепло под одеялом и глухую, вязкую тишину палаты.

И я засыпаю. Я бегу.

Лес вокруг слишком тёмный, будто свет здесь не существует вовсе. Не ночной – мёртвый. Деревья стоят слишком близко друг к другу, их кроны смыкаются над головой, не оставляя ни единого просвета. Ветки хлещут по лицу, царапают руки, цепляются за одежду, но я не останавливаюсь.

Мне нельзя останавливаться.

Я знаю это так же ясно, как то, что у меня есть сердце.

Я слышу собственное дыхание – рваное, хриплое. Оно звучит слишком громко, будто выдаёт меня. Лёгкие горят, горло дерёт, воздух не успевает наполнять грудь.

За спиной – шаги. Не быстрые. Не тяжёлые. Спокойные.

От этого становится страшнее.

– Гретти… – раздаётся голос.

Он не кричит.

Он будто скользит между деревьями, просачивается под кожу, оседает внутри, как холод.

– Верни…

Последнее слово тянется, ломается, словно сказано не ртом, а чем-то другим. Чем-то, у чего нет формы.

Я бегу быстрее – или мне только кажется. Ноги наливаются свинцом, каждый шаг даётся с усилием. Земля подо мной становится вязкой, мягкой, как мокрая глина.

Я спотыкаюсь. Падаю.

Ладони вязнут в холодной земле. Она липкая, тяжёлая, словно не хочет отпускать. Пальцы соскальзывают, дрожат, не находя опоры. Воздух выбивает из лёгких.

Я пытаюсь подняться – и не могу.

Ноги не слушаются. Они будто больше не мои.

Шаги приближаются. Всё такие же спокойные. Неторопливые. В них нет спешки – только уверенность.

– Гретти… – снова звучит голос.

Он уже рядом. Я чувствую это кожей, затылком, дрожью, которая поднимается вдоль позвоночника.

– Ты же знаешь, – говорит он тише. – Это моё.

Я оборачиваюсь.

Между деревьями стоит фигура. Слишком тёмная, будто свет вокруг неё гаснет. Лицо размыто, как отражение в воде, но я знаю – он смотрит прямо на меня.

И улыбается.

Спокойно. Как человек, который давно сделал выбор. Он делает шаг вперёд.

Я отползаю назад, чувствуя, как земля под ладонями становится холоднее. Спина упирается в пустоту. Я оборачиваюсь – и понимаю.

Обрыв. Чёрный. Без дна.

– Не надо… – вырывается у меня. Голос ломается, дрожит.

Он подходит ближе. Тень накрывает меня полностью.

– Уже поздно, – говорит он спокойно.

Он тянется ко мне.

И в этот момент в голове взрывается боль – та самая, после аварии. Ослепляющая, разрывающая изнутри.

Я кричу. …я просыпаюсь. Резко. Судорожно.

Грудь вздымается, будто я только что вынырнула из-под воды. Простыня липнет к спине, холодная и влажная. Лоб мокрый, дыхание сбитое, рваное. Сердце колотится так, словно всё ещё пытается убежать – вперёд, прочь, куда угодно.

В палате сумерки.

Свет приглушённый, размытый, будто вечер не решился стать ночью. Окно распахнуто. Тюль медленно колышется от сквозняка, задевая подоконник тихим, почти ласковым шорохом. Холодный воздух ползёт по коже, цепляется за щиколотки, за запястья.

И тогда я вижу их. В ногах кровати – чёрные хризантемы.

Лепестки густые, бархатные, почти матовые. Цвет – не просто тёмный, а какой-то глухой, поглощающий свет. Они выглядят чуждо. Неправильно. Слишком настоящие для больничной палаты.

– Привет, Гретти.

Голос раздаётся из угла.

Я вздрагиваю всем телом и медленно поднимаю взгляд.

В тени стоит мужчина. Его силуэт расплывчатый, словно свет намеренно обходит его стороной. Лицо невозможно рассмотреть полностью, но я знаю – он улыбается. Не глазами. Чем-то глубже.