Фрунзе. Том 3. Польская партия
- -
- 100%
- +
Ланцов Михаил Алексеевич
* * *Пролог
1928 год, январь, 5, Нью-Йорк
Тяжелая полированная мебель тонула в легкой полутьме вечера.
Пыхнул огонек сигары. И от едва различимого силуэта в глубоком, массивном кресле отлетели клубы дыма.
Тишина.
Для полноты картины не хватало только легкого потрескивания угольков в камине. Но в небоскребе это было бы перебором. Приходилось обходиться тем, что есть: курить элитные сигары и пить марочный виски – достаточно хороший для того, чтобы его получалось в удовольствие потягивать без закуски.
– Он повысил ставки, – произнес чуть хриплый мужской голос.
– Ты думаешь?
– Уверен.
– И откуда же такая уверенность?
– Мой человек из окружения Гинденбурга шепнул, что старик бьет копытом. Нервничает. После разговора с Фрунзе. Судя по всему, тот все знает и начал сдавать свои карты. Сам.
– Наших германских друзей не хочешь предупредить?
– Если они сами еще этого не знают, значит, мышей не ловят. И им не место в нашем клубе.
– Интересно. И кто же ему ВСЕ рассказал? Не ты ли?
– Хорошая шутка, – хрипло хмыкнул собеседник.
– Рад, что ты сохраняешь чувство юмора.
– Взаимно. Но у нас есть утечка. Я полагаю, кто-то задумал поделить доли.
– Именно. И если так посмотреть, эта утечка либо в твоих, либо в моих интересах.
– Либо в наших.
– Тоже вариант, – согласился мужчина в глубоком кресле, добродушно хмыкнув и отпив немного виски.
Его собеседник нехотя поднялся.
Прошел за стол.
Где щелкнул выключателем, зажигая зеленую лампу.
Придвинул к себе поближе папку, что там лежала. Развязал завязки. И переложил несколько бумажек.
– Это что?
– Это то, что мне собрали на него. И я могу твердо сказать – Фрунзе ломает нам всю игру целенаправленно. Как он узнал – важный вопрос. Но не ключевой. Намного важнее: что нам со всем этим делать. Потому что пока он удерживает инициативу и наносит нам удар за ударом. От него нужно избавляться.
– Покушение? Вздор. Его уже несколько раз пытались убить.
– Да. Это лишено смысла, – произнес собеседник и стряхнул пепел с сигары в дорогую резную пепельницу из малахита. – У него чутье как у дикого зверя. Во время последнего покушения он даже проснулся заранее и ждал убийцу с пистолетом наготове. Сам понимаешь – это не может быть простым совпадением. Особенно после этого фильма с упырями.
– Ты веришь в эту чертовщину?
– А ты видел этот фильм?
– Да. Какие-то киношные игры. Но выглядит убедительно и эффектно. Спалось потом плохо. Несколько дней. Не понимаю, как они это сделали, но ребята сумели все снять очень реалистично. Я даже готов их команду нанять и финансировать – уверен, фильмы они будут снимать отличные.
– В Ватикане не считают, что это киношные игры. Там присутствовал их человек, и он засвидетельствовал – все происходило на его глазах. И он даже принимал участие.
– Серьезно? – после небольшой паузы переспросил собеседник с явным скепсисом в голове. – Мерзость какая. Но нам-то что с того?
– Похоже, мы невольно коснулись каких-то запретных вещей.
– Ты еще скажи, что Всевышний решил вмешаться.
– Иногда я так думаю. Фрунзе ведь воскрес на операционном столе. Вздор, конечно. Но уже поговаривают об этом именно так. Ведь смерть была. Врачи ее зафиксировали и уже накрыли его покрывалом. Клиническая смерть. А потом он ожил. Сам по себе. Так бывает. Очень редко, но бывает. И само по себе это ничего не значит. Но ведь теперь получается, что его словно какая-то неведомая сила хранит. Вон сколько покушений мимо. Иной бы давно умер. Хотя бы от шальной пули. А тут нет. Максимум – легкие ранения. Раньше я гнал такие мысли от себя, но после этого фильма – крепко задумался.
– И ты предлагаешь опустить руки?
– Еще чего! Но покушения на него лишены смысла.
– Тогда что?
– Переворот. Нам нужен переворот в Союзе. Чтобы к власти пришли как можно более радикальные и непримиримые люди.
– Они последнее время что-то часто умирают. Да и переворот уже пытались провернуть. Тухачевского и его команду до сих пор держат по подвалам. Фрунзе явно что-то задумал. Иначе давно бы суд организовал над всеми этими дураками, что так глупо подставились.
– Согласен. Это все неспроста. Но Лейба-то пока жив.
– И что с того? Он же не рвется возобновлять с нами сотрудничество. Зазнался. Добрые дела помнить совсем не хочет.
– Это было ДО того, как умер Иосиф. Сейчас, как мне сказывают, он боится. И даже вроде как хочет бежать.
– Здравая мысль. Я бы на его месте давно покинул те… хм… «благодатные места». В упырей я все равно не верю. А вот в то, что Фрунзе его разыгрывает как разменную карту, – тут и провидцем быть не нужно. Все слишком очевидно. Тем более что карты, если верить твоим словам, Фрунзе сам сдает под столом. И нам не все видно: кому, чего и как. Лейба же никогда не был силен в интригах, о чем он и сам знает. Вон Иосифу проиграл вчистую. Его обдурили как дитя. Так что, да, я бы на его месте давно уже был за пределами Союза. Он проиграл. И это слишком очевидно.
– Не так уж и очевидно. В Союзе еще остались силы, способные все перевернуть. Фрунзе старым коммунистам-марксистам не по душе. Мягко говоря, не по душе. Там хватает тех, кто готов его убить, задушив своими руками за измену революционным идеалам. Он ведь свернул и Мировую революцию, и вместо попытки построить социализм в отдельно взятой стране занялся совсем другими делами.
– Я знаю. Но разве они настолько глупы, чтобы выступить против армии с полицией? Ты сам-то веришь в это? А даже если эти бараны на это решатся, то он их перестреляет всех скопом. И делать на них ставку – абсурд.
– Если армия будет на войне, а полицию отвлечь, то у них есть шанс.
– А потом они вернутся. Рано или поздно. И строго спросят.
– Временное правительство как-то справилось. Никто так и не вернулся. Ну разве что Корнилов. Но и у него духу не хватило.
– Если Фрунзе сбежит, то вернутся.
– Вот поэтому он сбежать не должен. Любой ценой. Покушение вряд ли удастся, так что нам нужно подойти к решению этого вопроса с другой стороны. Устроить переворот, арестовать его и расстрелять. Быстро. Чтобы никто дернуться не успел. Как тогда Каплан зачистили. Без него все рассыплется.
– И поэтому ты думаешь поддержать Польшу?
– Да, Польшу. И Украину.
– Польша в тяжелом кризисе. Ей не до войны. Да и нечем ей воевать. Денег нет.
– Мы ведь можем решить этот вопрос, – усмехнулся собеседник. – Это не такие уж и большие деньги. Тем более что побеждать ей не нужно. Достаточно ввязаться и отвлечь армию на себя.
– А потом? Что будет, если она победит? Ты не думал об этом? Великая Польша от моря до моря в наши планы не входит.
– А ты знаешь, как можно воевать с пустым бюджетом?
– Не боишься, что Союз ее поглотит? Пока ведь рано.
– Учитывая, что в Союзе начнется, вряд ли полякам что-то серьезное угрожает. Советам будет не до того.
– Из-за Украины?
– Не только. Но да, в первую очередь из-за нее.
– Болтают многое, но я в них не верю. Тем более что именно Фрунзе в годы Гражданской войны ее присоединил, по сути. Перед тем завоевав.
– Деньги. Ты не хуже меня знаешь, сколько всего могут решить деньги, занесенные нужным людям.
– Деньги делают многое, но не все.
– Оставшееся сделал сам Фрунзе, вызвав у них широкое негодование элит. Нам останется это только чуть-чуть раскачать. К тому же нам не нужно, чтобы она действительно отделилась. Пошумит. Вынудить ввести войска. Отвлечет людей Дзержинского. Ну а дальше, когда дело будет сделано… – Он сделал неопределенный жест.
– Мавр сделал свое дело, мавр может уходить?
– Да. Расходный материал. Или тебя что-то трепетное связывает с ней?
– Я даже не очень ясно себе представляю, где она находится, – фыркнул собеседник. – Где-то между Родезией и Египтом? – нарочито пошутил он. – Нет? Ну ладно. Это неважно. Кстати, а ты не боишься продвигать Лейбу на роль лидера Союза?
– А должен? – хохотнул собеседник. – Этот шлимазл умеет только разрушать и не в состоянии заниматься созидательным трудом. Уверен, что двух-трех лет не пройдет с его воцарения, как Союз рассыплется или погрязнет в новом витке Гражданской войны. И…
– У нас были другие планы.
– Ты не хуже меня понимаешь, что слишком многим о них стало известно. Их нужно менять.
– МЕНЯТЬ НАШИ ПЛАНЫ? – повысив голос, пробасил собеседник.
– Ну хорошо, не менять, корректировать. В конце концов, Фрунзе не всеведущий. И почему бы нам не воспользоваться моментом, чтобы за долю малую помочь нашим партнерам?
– Я все больше убеждаюсь, что его проинформировал именно ты.
– А я уверен, что ты. Но разве это мешает нашим интересам?
– Да, если это сделал кто-то еще. Не боишься, что нас играют?
– Боюсь. Но мы карты непростые. И, полагаю, нужно быть просто осторожнее, не обсуждая серьезные вопросы с кем попало. Особенно в свете этой истории с упырями. Не знаю, как ты, а я сильно взволнован их появлением.
– Боишься?
– В первую очередь того, что у них могут быть свои планы. А что от этой нечисти ожидать – неясно. Не удивлюсь, если в нашем окружении найдутся такие же. И именно через них пошла утечка.
– Ты устал. Определенно устал. Включать упырей в раскладку – это явный перебор.
– Предлагаешь их оттуда убрать?
– Отчего же? Зачем переделывать работу?
Часть 1. Дебют
Это не глупость. Глупость – это то, что Чарли Чаплин занял второе место в конкурсе клонов Чарли Чаплина в Германии.
к/ф «Револьвер»Глава 1
1928 год, январь, 14, Москва
Фрунзе открыл дверь и шагнул в теплое помещение, пахнущее хлебом, пивом и старыми порядками. Это был самый что ни на есть затрапезный кабачок. Но именно такой ему и требовался. Потому как только в таких местах и сидели обыкновенно простые работяги после тяжелых трудовых будней.
На дворе стояла суббота[1]. Вечер. Впереди всех ждал выходной день. Как следствие – люди отдыхали как могли, то есть пили дешевый алкоголь и закусывали чем придется, да и то – если на закуску имелись деньги. Что случалось не всегда.
Сам Михаил Васильевич был под небольшим гримом. Достаточным для поддержания инкогнито, но при этом не слишком вычурным, чтобы не мешать. Ведь его портреты последний год часто печатали в газетах. И на улицах, особенно если он шел в форме, люди его узнавали уверенно. Одежду он, разумеется, надел тоже самую обыкновенную, потертую, хоть и чисто выстиранную. Да и руки измазал отработкой. Ее с первого раза не смыть. Остаются крапинки на коже, да и у ногтей полосы. Опытный взгляд сразу заприметит. Регулярное же посещение тренировочного зала обеспечило его рукам определенный уровень мозолистости.
Такие визиты он совершал время от времени специально, чтобы поговорить с простыми людьми и послушать, что они говорят. У него уже была и армейская разведка, и контрразведка, а также союзное ведомство в лице Дзержинского. И сведений от них поступал вагон и маленькая тележка. Но Фрунзе время от времени выборочно старался это все проверить. Мало ли. Вот так и выходил – пообщаться с простым народом. Инкогнито.
О безопасности, впрочем, он не забывал. И несколько бойцов СОН продолжали его сопровождать, с вооружением скрытого ношения при себе, также переодевшись. А у объекта дежурило несколько звеньев вооруженных до зубов бойцов для оперативной реакции. Само собой, дежурили под прикрытием, сидя не в фирменных авто наркомата обороны, а в грузовых фургонах с надписью: «Хлеб».
– И что, так и сказал? – ахнул Фрунзе, реагируя на реплику собеседника.
– Так, – угрюмо ответил изрядно поддатый слесарь.
– А ты чего?
– А я ему в глаз… хотел. Но уволят же.
– Как есть уволят! – поддакнул кто-то.
– Вот и я говорю – уволят. А у меня жена и двое детей. Жить-то на что?
– Делать-то что будешь?
– А чего делать? – вроде как вскинулся этот мужчина, а потом как-то резко поник и промямлил: – Не знаю…
– Может, письмо кому написать? – поинтересовался Михаил Васильевич.
– Кому?
– Моторист из смежной смены Фрунзе писал. Так говорят – помог.
– Так-то военное дело! – назидательно поднял палец слесарь. – Моторист! Все знают, что наш нарком этим горит и ставит армию на колеса. А я где работаю? А… – обреченно махнул слесарь рукой.
– Вот! Ты и напиши! Что директор подрывает моральный дух резервистов нерешенностью жилищного вопроса. Мы все-де рвемся в бой, да только даже угла своего нет. Спать в каптерке приходится. А жене – у подруг. И детей по углам совать. Куда такое годится?
– Так уволятся же… Фрунзе, он, говорят, лют на расправу. Ежели так вопрос ставить, директор меня по головке не погладит. Отомстит в назидание остальным.
– А давай я напишу? – не унывал нарком, притворявшийся мотористом. – Что-де запуганный директором-самодуром коллектив завода очень просит вмешаться и решить жилищный вопрос. Ибо мочи терпеть это больше нет.
– А не боишься?
– А чего мне бояться? Чай, не под твоим директором тружусь. Как он до меня дотянется-то?
– Ну…
– А если с твоим договориться? Чтобы проучить? – спросил один из подвыпивших рабочих.
– Пока он с ним сговорится – о своей голове нужно будет думать. Михаил Васильевич уже Дзержинского подключит. Это же чистое вредительство! Вот и подключит. А дальше… Ну директору не позавидуешь. Говорят, что Железный Феликс лют на расправу и очень не любит тех, кто притесняет простых работяг.
– Ну…
– У кого есть бумага?
– У меня, – отозвался бармен из-за стойки. И вскорости принес несколько листов писчей, чуть помятой бумаги поганого качества. И химический карандаш.
Фрунзе взял письменные принадлежности и, высунув кончик языка для пущего вида прилежности, начал писать. Текст же сочиняли всем кабаком. В каких только «ласковых» словах не вспоминая при этом директора завода. Директоров, если быть точным. Так как жаловались все. На разное. Но больше, конечно, на жилищный вопрос.
Это ведь было время вынужденных коммуналок.
Людей в Москву после переноса столицы приехало много. И жилплощади им всем не хватало. Совсем. Заселяли как могли. Кое-где строили деревянные бараки для общаг. Заводы для своих рабочих ни шатко ни валко тоже возводили дома, иной раз и кирпичные. Но не все и не много. И, собственно, все. Так что проблема от года к году нарастала. Став чрезвычайной к концу 1930-х. Но грянула война, и вопрос оказался замороженным лет на десять-пятнадцать, обернувшись натуральной катастрофой в 1950-е. Вот Михаил Васильевич и заинтересовался, заметив, что почти каждую «прогулку» к простым работягам всплывает именно этот вопрос. Даже зарплат и цен касаются не так часто, как жилья, точнее – его отсутствия…
Где-то через час «написание письма наркому» было закончено. И Михаил Васильевич пошел на улицу, окруженный гурьбой рабочих. Однако в сторону почты выдвинулись далеко не все. Сказывалось и опьянение, и опасение. Так что туда Фрунзе отправился уже практически в окружении только бойцов СОН. Ну и с парой самых активных да смелых. И те своими глазами видели, как письмо упаковали в конверт с нужной маркой. И опустили в почтовый ящик, направив в приемную наркомата обороны.
После чего Михаил Васильевич распрощался с этими ребятами, которые отправились к себе в общагу. А он сам вроде как к себе. Однако за углом забрался с сопровождением в фургон «Хлеб», нагнавший их, и отбыл в наркомат.
Думать.
Вопрос ведь действительно был острым, важным и нужным.
Да, конечно, Фрунзе еще в 1926 году начал программу строительства для нужд армии. По его заказу разработали типовой проекта дома модульного типа, позволявший адаптировать проект при постройке к разным функциональным задачам. И для квартир, и для общежития, и для казарм, и для кухни-столовой, и для мастерской, и так далее.
И к началу 1928 года эти дома уже возводились серийно.
Литой железобетонный каркас, монолитный цокольный этаж, два-три, реже до пяти этажей и керамический кирпич высокой пустотности для стен, которые все были толстыми, но не несущими. Перекрытия дома выполнялись из железобетонных плит, равно как и лестничные проемы. Причем плит довольно толстых.
Модно. Стильно. Молодежно. Во всяком случае, для 1920-х годов. Да еще бомбоубежище, считай, в каждой такой постройке. Разумеется, чисто кирпичный дом получался бы дешевле. Но так застраивали военные городки, которые в случае войны могли подвергаться ударам авиации. Так что старались строить добротно. С хорошим запасом прочности в первую очередь по каркасу. Чтобы здания не складывались как картонные домики и не рассыпались слишком уж легко. И к началу 1928 года в такие дома уже удалось заселить порядка двух тысяч семей и девяти тысяч одиноких командиров. Ну и казармы перестроить для целого корпуса.
При этом темпы строительства нарастали, грозя в 1928 году закрыть все потребности по войскам постоянной готовности. Во всяком случае, минимальные. Но этот проект строился для армии с избыточным запасом прочности, из-за чего для нужд дешевого и массового городского строительства не годился… дороговат и трудноват…
– На носу война. А ты о домах думаешь? – немало удивился Дзержинский, когда понял, о чем пойдет речь. – Мне кажется, не время ими заниматься.
– А я думаю – самое время. Это не просто дома. Это наши социальные тылы. Ты не хуже меня знаешь, насколько зыбка ситуация. И нужно, чтобы как можно большее количество людей связывало с нами свое будущее.
– Зыбкая? – усмехнулся Феликс Эдмундович. – Именно по этой причине тебя называют диктатором?
– Брось, – отмахнулся Михаил Васильевич. – Ну какой я диктатор? Хотел бы власти – взял бы власть. Но зачем? Это как-то поможет нам решить ключевые вопросы революции? Обеспечить благополучие широким массам простых людей?
Дзержинский очень пронзительно посмотрел на Фрунзе. Чуть помолчал. А потом спросил:
– А если бы помогло?
– Ты же понимаешь – не поможет. Это пустые амбиции.
– Я вот слышал, что людям нужен вождь. Владимира Ильича с нами больше нет. Троцкий утратил доверие. Сталин мертв. Остается не так много кандидатов.
– Опять Луначарский сказки рассказывает?
– Их много кто рассказывает.
– Я что-то в кабаках таких вещей не слышу.
– А ты с крестьянами поговори, а не с рабочими. Они тебя, знаешь, как кличут?
– Ну как?
– Не иначе как царь Михаил.
– Приплыли…
– Темные люди. Но говорят они это без всякого негативного налета. Болтают, дескать, ты сейчас порядок-то наведешь. Вон уже жизнь стала налаживаться.
– Разве только из-за меня?
– В их глазах? Только из-за тебя. И Луначарский прав – люди нуждаются в том, чтобы у страны был лидер. Пусть даже и номинальный. Человек, с которым бы они связывали государство и центральную власть. Им так проще.
– Может быть, тебя диктатором сделаем?
– Смешно, – грустно фыркнул Дзержинский. – Я даже наркомат с трудом тяну. Да и здоровье, сам знаешь, ни к черту. Сколько я проживу?
– Ладно, давай об этом потом поговорим. Хорошо? Я сейчас устал и не настроен на шутки.
– Это не шутки.
– У нас страна называется Союз Советских Социалистических Республик. Советских, понимаешь? А значит, Советы – главный орган власти. Иосиф хотел подменить Советы партией с собой во главе. Но ты и сам знаешь, насколько это опасно. И как ты предлагаешь поступить? Оставить мне наркомат обороны и стать главой СНК?
– Возможно, и так, – чуть помедлив, кивнул Дзержинский. – Но Луначарский предложил передать Советам право выбора президента как главы исполнительной власти и верховного главнокомандующего.
– Президента? Серьезно? – устало переспросил Фрунзе.
– Серьезно.
– Ладно. Давай вернемся к домам. Это важнее.
И они вернулись.
Хотя Михаил Васильевич уже изнывал от подобного рода разговоров и намеков. Не понимая, как их воспринимать. То ли люди действительно хотели всего этого, то ли пытались спровоцировать его на необдуманные поступки. А подставляться сейчас было не время и не место.
Дзержинский был его друг и соратник. Но при этом он был настоящий псих, одержимый навязчивыми идеями. И не дай бог оказаться на пути этих идей – в миг забудет про все и намотает на гусеницы. Так что Фрунзе не сильно доверял этим вот уговорам с его стороны, полагая, что тот его так проверяет.
Минут через десять, после завершения острого разговора о власти, к ним начали присоединяться другие участники. Тут и Рыков как глава СНК, и Бухарин как глава ВСНХ, и ряд архитекторов, включая таких именитых, как Иван Машков, бывший главный архитектор царской Москвы. Его тоже выдернули на ночь глядя.
И засели думать.
С одной стороны, Москва – это столица. И дешевые дома – позорище для нее. С другой стороны, требовалось много дешевого и в то же самое время добротного жилья. Потому что Фрунзе прекрасно помнил об ошибке Хрущева и его первых сериях домов, которые возводили быстро, но жить в них было едва ли не хуже, чем в бараках…
После трех часов дебатов сошлись на следующем.
Москва нуждается в коренной реконструкции[2], так как в текущем виде совершенно непригодна на роль современной столицы. В ней требуется прорубить большие проспекты и организовать современный общественный транспорт. В первую очередь, конечно, рельсовый: метро, трамвай и «монорельсу», без которых перемещение больших масс народа в стремительно растущем городе превращается в особую форму мазохизма.
Столь важным делом должен был заняться межведомственный комитет во главе с Машковым. Во всяком случае, он был одним из самых опытных архитекторов с огромным опытом, из-за чего никто не стал возражать по поводу его кандидатуры.
Этой комиссии требовалось продумать, как сохранить наибольшее количество исторически ценных памятников архитектуры. Если надо – передвинуть. Спроектировать облик новых проспектов и обновить вид старых, в том числе и для новых кварталов серьезно расширяющегося города.
Сами же дома для будущей застройки были разделены условно на три класса. Первым шел фасадный или парадный. Эти дома должны были строиться на первой линии крупных проспектов и площадей, выступая их украшением. Качество строительства наилучшее, равно как и внешний вид. Условия проживания – аналогично. Это было элитное жилье. Второй класс – дома повышенного комфорта, которые планировались к постановке по первой линии улиц рангом пониже. Третий же вид построек – это жилье эконом-класса. Максимально простое, дешевое и функциональное, размещенное за первой линией в формате массовой застройки. И этот подход в перспективе должен был «пролиться» на все города Союза.
Особняком стоял правительственный квартал.
Его Фрунзе предложил возвести на Воробьевых горах, создав там особый ансамбль из высоток и площадей, окружив его комплексом тематических парков. Примерно там, где в его памяти располагался МГУ. Сам же главный вуз страны советов должен был занять приличные площади в Крылатском, то есть в районе большого села Крылецкого, называвшегося так в то время. Да, оно находилось пока за пределами Москвы, но это не проблема. Причем учебный комплекс Михаил Васильевич предложил построить как специальный академический городок, разместив на его территории не только учебные корпуса, но и общежития с прочими инфраструктурными объектами. Включая собственный стадион и прочее, прочее, прочее.
Но это мелочи.
Красивости.
Парадности.
Главное – эконом-жилье, позволяющее радикальным образом улучшить уровень жизни широких масс простых работяг. Для чего составили ТЗ и ТТТ на что-то в духе проекта I-510.
Пятиэтажный дом из блоков. Без лифта. Без мусоропровода. Стены несущие продольные, выполненные из толстых блоков. Межэтажные перекрытия – толстые плиты. Крыша двухскатная.
Впрочем, I-510 новый проект повторял не полностью. Отличаясь, в общем-то, только планировкой. Стены межквартирные задумывались в толщину наружных стен. Для пущей звукоизоляции. По планировке проект должен был иметь только одно- и двухкомнатные квартиры. Без трешек. Зато с большой и просторной кухней-столовой площадью десять квадратов. И вместо балконов было решено ставить лоджии. Прихожие также были заметно крупнее, чем в оригинальном I-510. Все-таки люди не муравьи и не роботы-мутанты, чтобы комфортно себя чувствовать в столь стесненных условиях.
Совокупно это все влекло за собой общее увеличение габаритов дома, косвенно позволяя сделать и лестничные клетки просторнее. Что в комплексе несколько поднимало стоимость строительства. Однако на дворе резвились не 1950-е годы, когда после Великой Отечественной войны половина жилого фонда в европейской части СССР лежала в руинах. Да, в 1920-е имелся острый дефицит жилья, но он не шел ни в какое сравнение с тем послевоенным ужасом. Так что это небольшое удорожание выглядело вполне оправданным. Тем более что превращало и без того одну из самых удачных «хрущевок» в совсем уж дом «бедного, но здорового человека».