Фрунзе. Том 3. Польская партия
- -
- 100%
- +
Кроме того, Фрунзе настаивал на том, чтобы в проект заложили определенный потенциал для модернизации, которая подразумевала надстройку дома до восьми этажей, пристройку к нему внешних грузопассажирских лифтов, оборудование мусоропроводами и обкладку кирпичом для пущей теплоизоляции и эстетики.
Не бог весть что, но вполне себе решение.
Кроме того, на основе базового пятиэтажного проекта Фрунзе поручил разработать для нужд села и малых городов одно-, двух- и трехэтажные варианты. А также разные технические здания вроде школ, больниц или мастерских. Ну и общежития, которые отличались от жилых вариантов только организацией внутреннего пространства.
Зачем? Чтобы через гигантский тираж удешевить конструкцию.
Получалось вроде бы дешево и сердито. В том числе и из-за умеренных размеров блоков, которые и отливать проще, и доставлять, и монтировать.
Однако Фрунзе хотелось больше.
Существенно больше.
Ибо поля пятиэтажек, несмотря на доступность, требовали серьезных инвестиций в транспорт, коммуникации и прочую связанную инфраструктуру. Кроме того, они обходились для города заметно дороже в плане эксплуатации. Строить малоэтажные дома при плотном заселении было себе дороже. Но пока высотное строительство было для молодого Союза недоступно. Во всяком случае, массово и дешево.
Ключевое слово – пока.
Проблема была не в оборудовании для оснащения высотных домов вроде лифтов или насосов. Нет. Ведь для тех же домов повышенной комфортности он дал ТЗ на, по сути, что-то в духе двенадцатиэтажного кирпичного дома типа Э-93. С поправкой на обязательное присутствие кухни-столовой в десять квадратов и просторной прихожей. Да и элитное жилье меньше двенадцати этажей тоже не планировалось…
Все сложности массового, быстрого и дешевого строительства высотных домов упирались в наличие фонда высотных кранов и подходящего автотранспорта. С кранами все понятно. Их тупо не было. Хотя в горизонте двух-трех лет их-то как раз можно изготовить в подходящем количестве. Во всяком случае, для Москвы. А вот с автотранспортом ситуация выглядела сложнее…
От идеи строить массово полуторки Фрунзе отказался уже в 1926 году, просто столкнувшись с неадекватно низкой грузоподъемностью и прочностью таких машин. Для армии они оказались годными весьма и весьма условно. И дешевизной своей не подкупали, ибо ни орудие на них нормальное не прицепишь, ни груз не положишь. В общем, этакий грузовик Шредингера. Вроде есть, а вроде бы и нет. Особенно это ощущалось при строительстве на их базе бронеавтомобилей, колесных бронетранспортеров и колесных же САУ. Опыты с полуторкой показывали – не тянут. Просто не тянут.
Понятно, что на безрыбье и рак за колбасу сойдет. И если бы имелось налаженное крупносерийное производство легких грузовиков-полуторок, пришлось бы использовать их. Но так как это самое производство требовалось создавать, то смысла «экономить на спичках» Михаил Васильевич не видел, из-за чего в Союзе массово выдавали концессии на производство грузовиков с грузоподъемностью в три тонны. И такие компании, как Scania да Tatra, уже строили семь заводов для их выпуска. Плюс Daimler возводил два завода для пятитонных грузовиков.
Да, дороже.
Да, сложнее.
Да, меньше.
Но на них уже можно было хоть что-то возить, отличное от «трех мешков картошки».
Завод АМО также не избежал влияния этого тренда, равно как и связанные с ним предприятия, дублирующие и дополняющие его. Как уже существующие, так и строящиеся в рамках единого холдинга.
Собственно, выпуск грузовиков-полуторок АМО-152 потихоньку сворачивался, и в 1928 году должна была завершиться конверсия мощностей для выпуска новых моделей. Но не абы как, а на основе платформы, созданной из этого самого легкого грузовика. Все-таки в представлении Михаила Васильевича АМО-152 тянул больше на крупную легковушку класса пикап, чем на грузовик. Слишком уж избаловал его XXI век.
Так, дублирующий АМО второй московский автозавод должен был начать собирать просторные седаны с большим багажником. Кузов вполне типичного для эпохи типа, но общая компоновка чем-то напоминала универсал. Даже распашные дверцы сзади присутствовали. В Коломне должны были запустить в производство большое и вместительное такси. Тоже седан, но с пятью местами сзади. В Нижнем Новгороде планировали собирать микроавтобусы и мини-фургоны. В Твери – пикапы. А в Самаре – спецтехнику.
Основной же моделью головного завода АМО становилась шестиколесная версия грузовика с 90-сильным двигателем и грузоподъемностью 5 тонн. Не очень быстрая, но крепкая и очень проходимая за счет хорошей коробки передач с демультипликатором и принудительной блокировки обоих ведущих мостов.
Ее массово должны были начать выпускать в 1928 году как на головном предприятии, так и на дублерах в самых разных вариантах. Включая полугусеничный.
Подходящая для массовой панельной стройки машина?
Очень!
Но она остро требовалась в армии. И до насыщения вооруженных сил такими моторами, вводить их массово в народное хозяйство Фрунзе не видел смысла. Именно поэтому и не уступил очень соблазнительной идее массового строительства дешевых 10–12-этажных панельных домов. Во всяком случае, пока не уступил.
– Михаил Васильевич, – осторожно произнес Бухарин. – Что вы так переживаете? Люди же как-то живут. И не так уж плохо. Чай, не на улице.
– Вот именно «как-то»! Вы давно с простыми рабочими общались? Знаете, что они говорят? Не знаете. Да и в лицо они вам этого не скажут. А я вот осведомлен – болтают, будто при царе им жилось лучше. Хорошо болтают?
– Недовольные будут всегда, – пожал плечами Бухарин.
– Вы еще их контрой назовите, – фыркнул Фрунзе.
– А разве не контра? – удивился Николай Иванович.
– Мы зачем революцию делали? – после долгой паузы спросил нарком.
– Как зачем? – несколько растерялся Бухарин, ибо вопрос был каверзным и очень скользким.
– Чтобы улучшить жизнь простых людей. Так?
– Так, – медленно тот кивнул, соглашаясь, ибо отрицать это было глупо.
– Чтобы дать людям равенство возможностей. Верно?
– Верно.
– Чтобы обеспечить равенство людей перед законом. Согласны?
– Конечно. Но к чему вы спрашиваете?
– А что мы делаем?
– А как же коммунизм? – осторожно поинтересовался Рыков, вклиниваясь.
– Идеология – это просто способ достигнуть указанных стратегических целей. Тактика. Инструмент. Один из многих. Красивая обертка для здравого смысла. Вон Владимир Ильич иной раз шел на весьма радикальные компромиссы, совершенно неприемлемые с точки зрения идеологии. И вряд ли кто-то из вас может его в этом упрекнуть. Сомневаетесь? А зря. Мы с вами, товарищи, живое доказательство тому, что Маркс немало промахнулся в своих выводах. Практика – главный критерий истины. Россия была последней страной по Марксу, в которой революция была возможна. Но…
Тишина.
Фрунзе встал из-за стола и прошелся по кабинету. Подошел к окну. Осторожно, чтобы не подставляться под возможный выстрел, выглянул на улицу. Темно. Снег. Крохотные, жалкие, больные желтые фонарики совершенно блоковского толка, мимо которых ковыляли прохожие по неочищенным улицам.
– Вы, если не согласны со мной, скажите прямо, – наконец произнес он.
– А что сказать? – тихо ответил Бухарин, скосившись на Дзержинского. – Мы действительно делали революцию, чтобы простым людям жилось легче. Но, мне кажется, вы несколько радикально судите. Маркс, конечно, совершил несколько ошибок. Но…
– А вы уверены в том, что он прав в остальном? Можете за это поручиться?
– Я… – Он как-то замялся. – Я не знаю.
– Я вот тоже. Вот он пишет о смене формаций. Вон рабовладельческое общество сменилось феодализмом, а потом капитализмом. Красиво? Логично? Одна беда – совершенно неясно, как при этом рабовладельческое хозяйство могло органично существовать в капитализме. Причем массово и эффективно. Формация ведь сменилась. Причем давно. И таких ошибок у него масса. Из чего можно сделать простой вывод: языком молоть – не кирпичи ворочать. Он был теоретиком. И каждая его ошибка – просто помарка на листе. А мы практики. И каждая наша ошибка – это трагедия людей. А то и жизнь. Причем не одного человека, а сотен тысяч, возможно, миллионов или даже десятков миллионов. На нас лежит несравнимо бо́льшая ответственность. И мы не можем себе позволить слепо следовать указаниям бездельника и фантазера. Пусть даже и, казалось бы, здравым.
Тишина.
Никто возражать не стал.
Дзержинский же очень внимательно взглянул на каждого. Стараясь прочитать эмоции. И это выглядело страшновато.
– Кстати, Иван Павлович, – обратился он к Машкову. – При разработке плана реконструкции Москвы не забудьте продумать каскад электростанций, теплостанций и комплексов по переработке мусора, хотя бы его сжигания. На вырост.
– Разумеется.
– И в домах электропроводку тоже нужно закладывать на вырост. Пока там почти что и нет никаких электроприборов. Только освещение, по сути. Но что будет, если в каждую квартиру поставить холодильник? А если еще чего? Закладывайте запас хотя бы в два, а лучше три киловатта на квартиру. Потому что если мы сейчас на этом сэкономим, то потом получим массу пожаров из-за перегруженной проводки.
– Конечно, – буркнул Машков, делая пометки у себя в блокноте.
Холодильников в СССР правда пока не было. В массовом производстве. Но лицензию на производство бытового холодильника у Кристиана Стинструпа уже удалось купить. И сейчас во Владимире строилось первое небольшое предприятие. Пока одно. Чтобы обкатать конструкцию и создать «творческий коллектив», дабы потом довести модель до ума. Но планы на эти самые холодильники у Фрунзе были большие. Прямо-таки наполеоновские. Он собирался их производить очень много, в том числе и на экспорт. В тот же Иран, торговля с которым продолжала нарастать. Да и для жителей крупных городов Союза он планировал поставлять холодильники в рассрочку, ибо это должно было радикально повысить уровень их жизни.
Машков об этом уже слышал.
И прекрасно понял, куда и к чему клонит Фрунзе. Как, впрочем, и остальные. Хотя, конечно, слова про Маркса многих обескуражили. И им было о чем подумать…
Глава 2
1928 год, январь, 19. Москва
– Вы же понимаете, что это в ваших интересах? – доверительно спросил Фрунзе у собеседника.
Американский дипломат подозрительно скосился на него, поджал губы, но ничего не ответил. Впрочем, и прекращать этот кулуарный разговор не спешил.
– Надеюсь, ваша разведка сообщила вам о состоянии экономики Японии? И вы понимаете, что если им позволить строить больше кораблей, то они попросту разорятся.
– Вы сгущаете краски, – ответил дипломат с небольшим акцентом. Русский он знал неплохо, так как до революции вел дела с русскими компаниями.
– Так у вас этих данных нет? Не беда. Просто запросите их. А также запросите у своих аналитиков, сколько кораблей выдержит экономика Японии…
– Я обязательно осведомлюсь, – кивнул собеседник.
– Конечно, осведомитесь. А то смотреть со стороны на то, как США водит хороводы вокруг этого хомячка-переростка, становится с каждым годом все смешнее.
– Что вы имеете в виду?
– Как что? Экономика Японии очень слаба. По нашим оценкам – около половины нынешнего ВВП СССР. И это притом что наша страна разрушена долгой Мировой войной и последующей Гражданской. Десять лет бойни. А у них – тишь да гладь. Но вот беда – нет ни сырья, ни рынков сбыта. Про топливо я вообще молчу. Все завозное. Они задыхаются. Захлебываются. Без успешной экспансии в Китай им не выжить как значимой для региона державе. А они и сейчас почти что не имеют сил для интервенции. Если им дать большие лимиты по флоту, эти самовлюбленные ребята побегут реализовывать свои возможности и совсем обдерут армию. Что станет изящным способом самоубийства. Без армии у них нет Китая, а без Китая – будущего.
– А почему вы назвали их хомячком?
– А как их еще назвать? В свое время эту химеру создали для того, чтобы сдерживать продвижение Российской Империи в Тихоокеанском регионе. Дело сделано. Но боевой хомячок остался и вышел из-под контроля своих хозяев. И теперь мнит себя могучим тигром. Смешно. Не удивлюсь, если они попытаются напасть на США. Во всяком случае, наша разведка такие планы японцев уже вскрывала.
Американец напрягся.
– А… вы не знаете? Боже. Ваше нежелание видеть хоть что-то за пределами США вас когда-нибудь погубит. Уделите уже немного вниманию своему врагу.
– Что это за планы?
– Занятие Гавайев с последующей атакой Панамы. После чего они планируют получить стратегическое преимущество из-за чрезвычайного плеча снабжения для US navy. И после года-двух войны склонить вас к миру на своих условиях, полностью выдавив из региона. Для отвлечения внимания – десанты на Аляску и в Калифорнию. Банальность. Но если подловить момент – может сработать. Боже. Вы серьезно не знали? Колоссально! Да об этих планах уже даже африканские вожди знают и индейцы Амазонки…
Чуть погодя, примерно с такими же доводами Фрунзе выступил во время кулуарных переговоров с англичанами. Только уже рассказывая о том, что ни у Франции, ни у Италии нет возможностей построить равный Англии флот и не разориться. Ну как с такими же доводами? С таким же подходом, так как здесь у англичан имелись иные тревоги.
– Не понимаю ваших волнений, – с усмешкой говорил он британским представителям. – Подводные лодки. Смешно же. Нашли чего бояться!
– Во время Великой войны нам не было смешно.
– То, что было, то уплыло. Или вы будете отрицать, что у вас идут разработки активного сонара? Как вы его называете? АСДИК, кажется? С его помощью ценность подводных лодок можно будет совершенно нивелировать. Особенно если дополнить сонар на эсминцах патрульными самолетами. С неба очень хорошо видно подлодки, даже идущие на перископной глубине. Все это низводит страсть наших французских друзей к сущей нелепице. Ну настроят. Ну и потонут. При должном подходе подводные лодки – просто расходный материал либо крайне специфическое средство.
– Вы далеки от флота.
– Возможно. Но в чем же я не прав?
– Атлантика большая. Бегать по всей Атлантике и ловить подводные лодки крайне сложно, даже применяя самолеты и сонары. Сложно и дорого.
– А зачем это делать? – выпучил глаза Фрунзе, всем своим видом давая понять, что услышал только что феерическую глупость.
– Как зачем? – насторожился собеседник.
– У французов разве так много морских баз? А корабль без базы – это просто дрейфующий кусок железа. Рядом с ними подводные лодки будут находиться на достаточно компактной территории. Ну а дальше вы, я думаю, и сами догадались. И если это говорю вам я, сухопутный командир, и для вас это откровения, то можете быть уверены – ваше адмиралтейство пора чистить от балласта.
Англичанин промолчал.
Поджал губы и промолчал. Однако на ус намотал сказанные слова. В том числе и о том, что в СССР знают о секретных исследованиях. И не придают им никакого значения, обсуждая как что-то само собой разумеющееся. Что было и обидно, и в чем-то даже страшно. Ведь получается, что английская контрразведка совсем мышей не ловит.
С итальянцами, французами и японцами он беседовал с других позиций, стараясь уже задеть их амбиции. Дескать, как подлые «янки» и «лайми» смеют унижать их великую нацию, ограничивая во флоте столь позорным образом?
И так по кругу.
Во время предварительных консультаций Фрунзе подначивал и провоцировал. Стараясь при этом наступить на самые больные мозоли. Где-то льстил. Где-то язвил, подтрунивая. Где-то обращался к здравому смыслу и холодному расчету. В общем, играл свою роль, подготавливая переговоры.
И вот они наступили.
И… завершились. Быстро. Просто стремительно. Потому что особых противоречий ни у кого не наблюдалось. Их удалось утрясти ДО самих переговоров, так как формат, предложенный Фрунзе, устроил всех.
Точнее, немного не так.
Противоречия были. Много. Веских. И будь воля участников конференции, они бы сцепились самым отчаянным образом. Но в данной конкретной ситуации их интересы чудесным образом совпали. Где-то настоящие. Где-то мнимые. А где-то и голые амбиции, которые, как известно, иной раз могут «довести до цугундера».
Так или иначе, но англичане и американцы согласились пойти на равные «тарифы» по размеру флота для всех участников договора. Япония, Италия и Франция же приняли новую классификацию флота[3] и новую систему лимитов. Причем, в отличие от Лондонского морского договора 1930 года, который пока не состоялся и, вероятно, не состоится, эти самые ограничения ужесточились, а не смягчились. Попущением стало только то, что после десяти лет службы любой капитальный корабль можно было заменить на новый. Остальные – по желанию. Хоть каждый день. Договор в итоге выходил не только и не столько инструментом ограничения морских вооружений, сколько инструментом регламентации перевооружения.
Другим интересным решением стало введение нового подхода к оценке флотов. С одной стороны, вводился полный тоннаж, одинаковый для каждой из стран-участниц. И его превышать было нельзя. С другой стороны, устанавливались ограничения по каждому отдельному классу и их совокупный тоннаж втрое превышал полный. Что вынуждало каждую страну делать сложный выбор в пользу приоритетов – что конкретно строить.
Несколько странный подход. Но он, на удивление, удовлетворил всех, так как позволял устранить одно из главных противоречий. Дело в том, что, например, американцы были заинтересованы в увеличении количества тяжелых крейсеров, а англичане и французы – легких, из-за чего каждая сторона пыталась расширить интересующую ее сферу. Предложенный же Фрунзе подход позволял эту трудность устранить. Теперь каждый мог самостоятельно решать – чего и сколько строить, имея довольно серьезную «вилку» возможностей.
Ну и главное – Советский Союз также подписывал и ратифицировал этот договор, беря на себя все вышеописанные обязательства.
Чистая формальность.
Он даже теоретически был не в состоянии выполнить их. Это выглядело вроде запрета карасю управлять паровозом. Во всяком случае, именно так Фрунзе ситуацию и воспринимал.
Но дело было сделано.
И только после того, как Франция и Великобритания полностью списали с СССР всякие долги Российской Империи. Вообще все. Как государственные, которые просто аннулировали, так и частные, которые частью признали недействительными, а частью – разумеется, меньшей – «выкупили» через выдачу государственных ценных бумаг.
Заграничное государственное имущество Российской Империи и конфискованные золотовалютные средства возвращать не стали. Поступили иначе.
Это все оценили.
И под него выдали долгосрочные государственные облигации. Дисконтные. По номиналу. Чтобы через двадцать лет их можно было предъявить к погашению или свободно продать на рынке, если уж невтерпеж.
Не очень красиво.
Но свободных средств ни у Великобритании, ни у Франции попросту не имелось в таких количествах. И иначе они поступить не могли. В том числе и потому, что там набежало где-то около трех миллиардов рублей. Слишком много. А через двадцать лет либо мул сдохнет, либо падишах, как говаривал Ходжа Насреддин.
Имущество же царской семьи «внезапно» оказалось юридически записано на третьих лиц. И эти самые персоны им просто пользовались, безвозмездно. Официальная версия – его заложили, чтобы поддержать соотечественников в эмиграции. И выходило, что Романовы нищие и брать у них нечего. Что никак не мешало им жить на широкую ногу.
– Крысота… – старательно проговаривая каждую букву, тогда произнес Фрунзе. Потому что не знал, как еще это назвать.
Впрочем, кое-что они, конечно, вернули. Некоторые драгоценности. Суммарно где-то на пару десятков миллионов рублей. Что на фоне тех титанических сумм – ни о чем.
Но главное было сделано – и Великобритания, и Франция признали полное отсутствие финансовых претензий к СССР. Более того, сняли, во всяком случае формально, все установленные ими санкции на сотрудничество с молодой Советской республикой. Что автоматически снимало ограничение на покупку товаров из Союза, которые раньше приходилось продавать по разным хитрым схемам с заметными финансовыми потерями.
Понятно, что, кроме этих двух стран, какие-то долги имелись и перед другими. Но объем этого совокупного долга был настолько несущественен, что Фрунзе легко и просто оплатил его облигациями. Теми самыми, что ему щедро отсыпали англичане с французами.
И их еще осталось.
Много.
Но он помнил из прошлой жизни, что держать такой «токсичный актив» было слишком опасно: кинут и не вспотеют. Так что пустил эти средства в дело. Точнее, не сам, а уговорил Рыкова и Бухарина, так как именно они обладали для этого подходящими полномочиями.
От этого балласта избавились настолько лихо и быстро, что англичане с французами даже не успели никак отреагировать. Когда же дернулись – было уже поздно. Союз успел много чего интересного закупить. В первую очередь, конечно, различное промышленное оборудование, а местами и отдельные помирающие производства. Так что к январю 1928 года этих самых облигаций у Союза на балансе попросту не имелось.
Эскадру, что стояла в Бризерте, также вернули Союзу.
Точнее, то, что от нее осталось.
В Кронштадт по поздней осени пришел линкор «Генерал Алексеев», шесть эсминцев типа «Новик» и вооруженный ледокол «Гайдамак». Причем шли они с изрядными приключениями и остро нуждались в ремонте.
Не бог весть что. Но Михаил Васильевич и этому радовался, так как в оригинальной истории не смогли и этого выудить. Тем более что удалось обойтись без выплат. Французское правительство ничего не потребовало за содержание флота. А советское не стало предъявлять претензий по ненадлежащему уходу и требовать компенсаций за угробленные корабли…
– Вы удивительный человек, – заметил посол Великобритании во время приема, посвященного подписанию договора.
– И что же во мне удивительного? – усмехнулся Фрунзе. – Две руки, две ноги, а посередине гвоздик?
– Может, и так, – вернул улыбку посол, – но я впервые встречаю столь влиятельного человека со столь грязными руками, – произнес он и кивнул в сторону кистей Михаила Васильевича.
Фраза получилась совершенно провокационной и двусмысленной. Иной бы обиделся. Но Фрунзе лишь смешливо фыркнул.
– У меня есть хобби – люблю с железом возиться. В свободное время. Знаете ли, если бы не революция и Гражданская война, точно бы стал инженером. Очень люблю железо…
– Железо?
– Да. Вот такое странное увлечение. Железо и кровь. Война ведь это кровь. И так уж вышло, что это стало моей профессией.
– Злые языки говорят, что вы уже сменили профессию, – заметил представитель США. – Поговаривают, будто бы вы диктатор СССР.
– Так на то они и злые языки, чтобы гадости говорить. Открою вам один маленький секрет. Настоящих диктаторов никто никогда так не называет. Страшно.
– Но вы ведь фактический лидер Союза.
– Смешные вы люди, – расплылся в улыбке Фрунзе. – Разве это делает меня диктатором? Боюсь, что эту лекцию по политологии вы проспали. А теперь прошу меня простить. Дела. Мне сегодня еще нужно подписать приказ о массовых расстрелах и съесть парочку младенцев.
– Что, простите? – ошалело переспросил француз.
– Вы глупости всякие пересказываете. Так отчего же и мне не пошутить? – фыркнул Фрунзе.
Так и переругивались.
Михаил Васильевич, правда, больше с вежливой улыбкой посматривал на англичанина, прекрасно зная, что Великобритания в это же самое время надрывается, подготавливая Польшу к войне. С Союзом. А его визави с аналогичным выражением лица смотрел на Фрунзе, прекрасно понимая, что тот все знает. Шила-то в мешке не утаить.
И война эта предстояла весьма непростая с весьма вероятными морскими столкновениями. Ведь у Польши имелся выход к морю, по которому ее станут снабжать. И, как нетрудно догадаться, Союзу будет крайне важно эту тропинку заблокировать. Силами флота.
Весьма, надо сказать, невеликого флота.
В Кронштадте теперь стояли четыре однотипных линкора разной степени готовности: «Севастополь», «Гангут», «Петропавловск» и «Бородино». Первым трем вернули старые названия, а третий – это переименованный «Генерал Алексеев», бывший «в девичестве» «Императором Александром III».
Надо сказать, что мода на смену революционных названий на традиционные все усиливалась с каждым днем. Понятно, что Фрунзе это делал крайне осторожно. Но лед тронулся. И после краха культа Свердлова и Коминтерна ситуация стала развиваться самостоятельно. Даже вмешиваться порой не требовалось. Да и борьба с культом личности в целом приносила свои плоды.
Так вот – четыре линкора.
Для Балтийского флота это представлялось существенной силой. Даже в чем-то избыточной. Но в моменте относительной боеспособностью обладал только один. А именно «Севастополь». Его просто отмыли и подтянули гайки, заменив самые изношенные узлы и механизмы. Два других стояли на частичной модернизации. На них меняли котлы, переводя их с угля на нефть. Ну и так, по мелочи, кое-что правили. Последний же был на комплексном ремонте-модернизации, вероятно долгом. Слишком уж его побила жизнь.