Фрунзе. Том 3. Польская партия

О тяжелых морских орудиях и речи не шло.

Пока.

Работа по возобновлению их выпуска велась. Искались и обучались подходящие кадры. Шла активная агитация среди эмигрантов и немцев. Пытались вербовать чехов с австрийцами. В общем, пробовали выкрутиться хоть как-то. Но пока – увы. В лучшем случае – штучное производство с непредсказуемым качеством, как и в оригинальной истории…

Пермский завод, выступавший дублером «Большевика» в плане артиллерии, был в 1928 году больше номинальной величиной. Тот грандиозный конгломерат ОПГ, что имелся в том регионе, только-только разогнали, и он, по сути, медленно отходил от едва ли не комы, в которой находился. Иными словами, он пока существовал только на бумаге.

И требовалось что-то делать.

Срочно.

Радикально.

Строго говоря, молодой СССР из-за начавшейся по мягкой схеме индустриализации выбрал весь свой кадровый резерв. Уже. Полностью. И теперь каждый завод, каждый цех буквально дрался за толкового сварщика или там слесаря.

Людей квалификации «подай-принеси» было с избытком. Не хватало настоящих рабочих, которые хоть что-то умели. Даже увеличение зарплат не спасало положение.

Вечерние школы и различные курсы, понятное дело, росли словно грибы после дождя. Но в целом их эффект был отложенный. Ведь сколько нужно времени, чтобы из обычного сельского парня сделать квалифицированного слесаря? Даже не высшего разряда, а просто хорошего? Не год и не два. Потому что, кроме обучения, ему требовалось набраться опыта, без которого все его знания не стоили ничего.

И так везде.

И так во всем.

Даже на селе.

Да, там потихоньку удалось развернуть уже за десяток крупных колхозов в формате агрохолдинга. Но внедрение новых сдерживалось и нехваткой техники, и нехваткой подготовленных людей, и… отсутствием потребности в массах неквалифицированных рабочих в городе. А значит, на селе нужно было осторожно внедрять эффективный труд, чтобы слишком много неквалифицированных рабочих рук оттуда в город не отправилось.

Очень интересной особенностью стало то, что эти холдинги оформляли как акционерные общества. Каждый крестьянин, желавший в них войти, получал на руки акции, то есть долю в собственности. ТАКОГО количества рабочих при механизации не требовалось, поэтому дозволялось продать свою долю агрохолдингу. И, получив на руки деньги, отчалить в любом направлении.

Деньги давали неплохие, поэтому желающие находились.

Не самый элегантный прием.

Но прием.

А главное – все в целом оставались довольными. Добровольно вошли. Добровольно продали долю. Никто никого не неволил.

Фермеров-единоличников тоже пытались развивать. Но тут все было плохо.

Им не хватало как площадей, так и мощностей. С той земли, что им выделяли, много не прокормишь ни людей, ни лошадей. А как позволить им укрупнять наделы, не вводя частную собственность на землю и не отменяя декреты Ленина по ключевым вопросам, Фрунзе пока не придумал.

Он пытался. Думал. Искал новые варианты. Но пока все было бесполезно. Так, например, в Серпухове запустили выпуск мотокультиваторов на основе мотора от серийного мотоцикла. Но этот агрегат никто не покупал. Даже в рассрочку. Абсолютное большинство крестьян являло собой технически безграмотную массу людей. Не сильно помогали даже демонстрации, которые проводили несколько агитационных групп. За год выпуска удалось реализовать едва сотню таких культиваторов. Хотя они полностью заменяли лошадь на вспашке и прочей обработке земли. А сено круглый год не жрали.

Аналогично обстояли дела с «муравьями», то есть мотоциклами с открытыми грузовыми платформами. Их покупали практически горожане для своих нужд. Преимущественно мелкие нэпманы. Крестьянин же был глух. За год выпуска лишь сорок семь «муравьев» ушло на село. Притом что в город – около тысячи.

Катастрофа.

Беда.

Но Фрунзе не унывал.

Да, квалифицированный человеческий ресурс СССР был исчерпан. И рывок 1926–1927 года завершен. Теперь требовалось подождать отдачи от инвестиций в образование и промышленность. Годик-другой.

Да, понятно, рост продолжался. И на бумаге весьма приличный. Потому что строительство нарастало – в первую очередь дорожное и жилищное. Однако и тут кумулятивный эффект требовал времени. Ибо нарастало оно с крайне незначительных базовых значений, едва ли не с нуля. Посему грядущая война с Польшей имела огромную социальную пользу. Позволяя объяснить причину спада роста, чтобы не сбить вдохновение широких масс и выиграть время. Причем объяснить просто и доходчиво. Потому что широкие массы вряд ли примут более сложный вариант, посчитав его оправданием…

Но вот что делать с артиллерией?

– Слушай, – перебил он говорящего, выныривая из своих мыслей, – а вы пробовали центробежное литье?

– Что? – удивленно уставился на него собеседник.

– Ну… центробежное литье. Это когда форма вращается вокруг своей оси со скоростью выше тысячи оборотов в минуту. Чем выше, тем лучше. А в нее заливают расплавленный металл, из-за вращения получается эффект своего рода литья под давлением.

– Никогда не пробовали.

– Да? Странно. Разведка мне доносила, что очень перспективный метод. С этой поковкой заготовок с ума можно сойти сколько мороки и тяжелого труда.

– Мы сейчас не можем выделить людей для таких опытов. Вы же сами, Михаил Васильевич, требуете больше орудий и как можно скорее.

– А много ли людей потребуется?

– Ну… – задумался собеседник.

– Ты не спеши. Все обдумай. Прикинь, что к чему. Возьми для начала ствол 76-мм гаубицы. И посмотри – сколько и чего потребуется и в какие сроки. И завтра мне доложишь.

– Завтра?

– Да. Утром. Но можешь и сегодня вечером.

– Понял, – грустно ответил начальник артиллерийского производства, который явно не горел желанием возиться с новой технологией. По нему было видно – загнанная лошадь. А тут в его повозку еще груза подкидывают.

– Если все получится как надо, то высвободим довольно значительные ресурсы. А при переводе всех основных массовых стволов на эту технологию у вас получится перебросить квалифицированных людей на тяжелые орудия. В том числе и морские.

– Если все получится, – с нескрываемым скепсисом произнес визави.

– Если вы не будете пытаться это дело саботировать, то все обязательно получится, – максимально твердо и уверенно произнес Фрунзе.

Он прекрасно знал, что этот метод в 1942 году был применен в СССР, позволив существенно удешевить и ускорить выпуск орудийных стволов, сохранив их качество. Да еще и металл сэкономить. И ничего сверхъестественного там не было, иначе бы в условиях 1942 года его бы попросту не освоили.

Его собеседник промолчал. Как-то обреченно вздохнул и опустил глаза. Верно понял – начальственный каприз придется исполнять со всем возможным рвением.

– Может, так еще и снаряды лить? – нервно спросил начальник артиллерийского цеха после затяжной паузы. В какой-то мере даже злобно.

– Зачем? Там нужна горячая штамповка с последующей чистовой обточкой. Лучше всего с токарной обработкой по копиру, чтобы меньше брака. Во всяком случае, для умеренных калибров.

Собеседник промолчал.

У них на заводе ничего подобного внедрено не было. И они оба это знали. И каждый снаряд обходился ой как не дешево, так как требовал слишком много механической обработки.

– Да ты не робей, – пихнул его в плечо Михаил Васильевич. – Эту задачу я поставил не перед вами. У нас сейчас на Красном Сормово развлекаются горячей штамповкой снарядов. И уже кое-что получается. С вас мы снаряды вообще планируем снять. Чтобы перегрузку убрать.

– И на том спасибо, – с едкими нотками в голосе ответил собеседник.

– Нет, если завод настаивает, то мы можем пересмотреть этот вопрос.

– Нет, нет, – вполне искренне замахал руками начальник цеха. – Люди от усталости падают.

– Я знаю. И делаю все, чтобы облегчить ваш труд. И именно по этой причине прошу – отнеситесь очень серьезно к центробежному литью стволов. Это рабочая технология. У нас просто нет по ней документации. Но она совершенно точно позволяет очень сильно облегчить изготовление стволов. Мы ведь сняли с вас и минометные мины, и гранаты для гранатомета, и 20-мм снаряды. Сняли же?

– Сняли.

– Вот. В наркомате прекрасно понимают – перегружены. И пытаются разгрузить, изыскивая все способы. Так что не вороти нос. Для вас же стараемся.

– Возможно, эта технология и хороша, но как быть с планом? Сами же потом спросите.

– Можешь считать это моим приказом, – произнес Михаил Васильевич.

После чего достал из планшета папку с бланками. И шариковой ручкой набросал приказ. Письменно. В двух экземплярах. Подписал их. И один образец вручил начальнику цеха.

– Вот. Если кто будет голову морочить – покажешь. Сам видишь – мы уперлись. Производительность ни к черту. Опытных людей не хватает. А война на носу. Возможно, даже серьезная. Нам нужно быть готовыми. Понял?

– Так точно, – убирая приказ в нагрудный карман, ответил визави.

Пошли дальше.

Михаил Васильевич хмурился.

РККА требовалось много хорошей артиллерии. Чего не могла обеспечить промышленность и из-за чего ему пришлось пойти на определенные компромиссы. Например, он принципиально отказался от современных лафетов с раздвижными станинами. Они тяжелее. Они сложнее. Они дороже. Снижение веса было особенно важно. Критически. Во всяком случае, до насыщения грузовиками и тягачами РККА. Для этих же целей он повсеместно внедрял дульный тормоз-компенсатор.

Ради повышения подвижности он вводил обязательные рессоры для колес, чтобы их можно было скорее перемещать по дорогам. Но из расчета довольно умеренных скоростей в районе до 30–35 км/ч, чтобы не потребовалось повышать прочность всего лафета. Ведь вибрации при быстром движении на него передавались. Даже сглаженные рессорами. И в районе 30–35 км/ч происходил определенный фазовый переход, когда требовалось начинать серьезно упрочнять всю конструкцию.

Ну и углы возвышения. Их отсыпали в достатке, чтобы компенсировать недостатки конструкций. Даже пушки теперь имели сорок пять градусов «в гору». Гаубицы же и мортиры в среднем – до семидесяти. Что и гибкости придавало в применении, и дальности. Старые, царские еще системы обычно не сильно «гнулись к небу». Слишком высока у старорежимных была тяга к драгомировской традиции стрельбы прямой наводкой.

На выходе получались достаточно спорные орудия с крайне узким горизонтальным сектором и развитым, а иной раз и чрезмерно развитым дульным тормозом. Однако легкие, подвижные и со вполне современными дистанциями огня.

Временное решение, понятно.

Позже, как получится разгрести все эти проблемы, он планировал сделать для них нормальные лафеты и просто переложить стволы. Например, ему безумно хотелось сделать что-то в духе лафета от гаубицы Д-30 для 107-мм гаубицы. В сочетании с 5-тонным армейским грузовиком она должна была заиграть. Но насколько это реально – большой вопрос. Во всяком случае, он пока даже технического задания на такие «три лапы» не давал. Потом. Все это – потом. Сейчас не до жиру. Равно как и не до перспективных тяжелых осадных систем. С ними пока все было сложно, равно как и с морскими орудиями…

Хотя не все перспективные разработки были отброшены или заморожены. Отдельные вещи являлись слишком важным долгостроем, чтобы их игнорировать.

Например, КБ Артемьева вело работу над неуправляемыми ракетами малого калибра и дальности. Что-то в духе советских С-5 в плюс-минус том же калибре.

Раскрывающееся оперение. Твердотопливный двигатель. Ничего сильно сложного. Опытные образцы уже летали и показывали вполне приемлемую точность в районе 15–20 метров горизонтального рассеивания на километр. Вся проблема заключалась в массовом производстве. И даже не всей ракеты, а шашки твердотопливного двигателя. Никак не удавалось придумать, как делать их быстро и с устойчивым качеством.

Причем эта мелкая ракетка была своеобразной пробой пера перед большой работой. Например, над разного рода полевыми РСЗО. Потом. Сейчас же Артемьеву с командой требовалось потренироваться на кошках, руку, так сказать, набить.

Особняком перед ним маячил вопрос одноразовых реактивных ускорителей для самолетов. Чтобы перегруженными легче взлетать или со слишком коротких полос подниматься. Но это тоже – потом.

КБ Циолковского трудилось над более крупной и принципиально иной ракетой – уже на жидкостном топливе. И к нему Михаил Васильевич постарался впихнуть и Сергея Королева, и Фридриха Цандера и даже молодого Вернера фон Брауна. Иными словами, всех, кого смог вспомнить и найти из будущей космической команды.

Задачу перед ними, правда, он ставил не такую грандиозную. Космос пока был лишь грезами. От них же он хотел, чтобы они слепили ракету с дальностью в 40–50 километров и полезным грузом в полтонны. Причем акцент они должны были сделать на точность полета, что было совсем не просто и радикально усложняло задачу.

И тут пока конь не валялся.

Совсем.

Они больше ругались и обсуждали теоретические задачи на каком-то удивительном языке. Смеси русского, немецкого и некоего матерного синкретизма совершенно интернационального толка. Во всяком случае, даже Фрунзе иной раз узнавал новые обороты. А спорили они до хрипоты, теряя в моменте всякое ощущение реальности.

А вот Курчевский со своим КБ почти что завершил работу над 80-мм гранатометом. Задачу на 20-мм установку Фрунзе ему благодушно отменил. Все равно он ей не занимался, сосредоточившись на более интересном для него проекте. И надо сказать, у него вырисовывался довольно занятный образец, сильно напоминавший первую модель шведского Карла Густава.

Кумулятивных снарядов, правда, не было. Пока. Над ними велись опыты. И в боекомплект этой интересной поделки входили осколочная граната, фугасная и дымовая.

Интересно получилось. И даже уже почти готово для серийного производства. Но в силу перегруженности предприятий – не до него. Тем более что в силу нехватки специфики предстоящего поля боя применимо все это было только в отдельных штурмовых операциях. Ограниченно то есть. Этот козырь из рукава Фрунзе не спешил вынимать.

Выдал Курчевскому задание на создание после доведения гранатомета новых безоткатных систем. Теперь уже посерьезнее. Вроде 88 и 107-мм безоткатного орудия для вооружения высокомобильных частей и подразделений. С унификацией по снарядам с лицензированной немецкой зениткой и полевой гаубицей. В общем, Курчевский чувствовал себя на коне и трудился с немалым энтузиазмом.

КБ же Дьяконова занималось станковым автоматическим гранатометом. Тоже 40-мм, как и ручной. Только выстрел другой, так как дальности требовалось обеспечить совсем иные. Но тут, как и с ракетой на жидком топливе, – все только начиналось.

И, в общем-то, все. Остальные, даже безумно интересные артиллерийские системы были отложены на потом. Увы и ах. Ресурсов на все не хватало…

Тем временем в Москве произошла довольно занятная встреча.

– Семен Иванов? – спросил директор завода вошедшего слесаря.

– Он самый, – неловко сжимая в руках картуз, ответил тот.

– Ты писал письмо Фрунзе?

– Какое письмо?

– В кабаке.

– Не писал я никакого письма.

– Значит, запуганный и затравленный рабочий? Так, что ли?

Тот промолчал, потупившись.

– С жильем что случилось?

– Сгорел же барак. После Рождества.

– По гулянке, что ли?

– Пожарные сказали – провода электрические жар дали али искру.

– Провода, значит. А чего ко мне не пришел?

– Так… значится… мастер сказал, что…

– Мастер сказал, что я тебя уволю?

– Ну… он сказал, чтобы я не досаждал. И что, когда будет жилье, тогда и поселят.

Директор грязно выругался.

Свободные места в других бараках имелись, хоть и на пересчет. И погорельцев могли туда заселить при некотором желании. Только вот в ходе расследования оказалось, что кое-кто сдавал эти койки налево. Не лично мастер. Нет. Но ситуация получалась очень грязная. И тот бледный вид, какой директор имел на ковре у Фрунзе, когда его отчитывали за мелочную коррупцию и вредительство, он никогда не забудет. Особенно когда Артур Артузов, первый заместитель Дзержинского, заявил, что берет этот вопрос под свой контроль.

– Ладно. Иди.

И слесарь Семен Иванов понуро пошел из кабинета. Лишь у самой дверь замер и тихо спросил:

– А жить-то где мне с семьей? Али увольняют?

– У секретаря возьми ордер и ключи.

– Вот спасибо! Вот славно! – запричитал он. Но директор лишь раздраженно махнул рукой, давая понять, что аудиенция закончилась.

Тот выскочил за дверь.

Осторожно ее прикрыл.

Взял у секретаря бумажки. И обомлел.

Оказалось, что его заселяют не в барак, а в натуральное кирпичное общежитие. И еще сверх того ему полагается материальная компенсация за весь этот цирк. Ну и подъемные, чтобы после пожара как-то оправиться.

– Ну и письмо! – покачал он головой, пораженный эффектом.

– Да уж, заварил ты кашу, – усмехнулась секретарша.

– Я?

– Вон в утренней газете написали, что нарком обороны выступил с предложением развернуть массовое строительство для решения жилищного вопроса простых горожан. Дескать, неустроенность эта подрывает дух резервистов и стойкость тылов в случае войны.

– Ух ты! Да неужто?!

– Сам почитай, – протянула она ему газету.

Семен взял газету, но прочитать ничего не смог. Залип на фотокарточке, напечатанной в газете. Там был портрет Михаила Васильевича Фрунзе. Да с такого ракурса и в таком невысоком качестве, что легко компенсировал грим, а потому был в целом узнаваем.

– Вот тебе и моторист… – покачал головой он.

– Что ты говоришь? – не поняла секретарша.

– Да моторист тот, что письмо писать нас подбил, он… вот… – ткнул он пальцем в газету. – Только тут он в форме.

– Как-как ты говоришь? – переспросил вышедший из кабинета директор.

– Сказываю – вот с ним мы в кабаке сидели. Он нас письмо Фрунзе и подбил писать. У меня на лица хорошая память. Тут его правда неточно изобразили. Но он. Точно он. Неужто действительно с наркомом пива попить довелось?

– Слухи по Москве уже давно ходят, – усмехнувшись, произнес директор. – А я еще, когда он меня на ковер вызвал, гадал – отчего у него руки в отработке. Ладно. Иди. Сегодня у тебя выходной. Заселяйся…

Глава 6

1928 год, февраль, 17. Москва

Относительно небольшой зал был заполнен серьезными мужчинами в военной форме. Ни одного случайного человека – каждый присутствовавший был важен и нужен для дела. Более того – к залу этому посторонних не подпускали: в радиусе 20–30 метров от него все помещения освободили от людей и выставили постовых. Окружив таким образом своеобразной полосой отчуждения.

Фрунзе часто так делал, проводя секретные совещания. Причем не в одном конкретном месте, опасаясь монтажа там какого-нибудь звукозаписывающего оборудования. Нет. Каждый раз место было новым. И о помещении для проведения такого совещания сообщалось за полчаса до его начала людям, собранным на специальной контрольной точке. Может быть, это и были излишние меры, но Михаил Васильевич все равно перестраховывался. Сорвать задуманное из-за того, что лишние слова утекли куда-нибудь через английскую разведку, хотелось меньше всего.

Понятное дело, что главное уязвимое место – это всегда сами люди. Но эти ребята у него в болтунах или ненадежных не числились. Он ведь загодя постарался каждого проверить. Просто стравливая через него интересные и уникальные «совершенно секретные» сведения. И смотрел – всплывет или нет? Причем сведения такие, что те же англичане или французы были просто обязаны отреагировать. Стопроцентной гарантии такой подход не давал, но открытых шпионов отсеивал. Да и вообще – позволял понаблюдать за важными сотрудниками.

Люди тихо переговаривались, ожидая начала совещания.

Нарком же опаздывал.

Банальность – живот скрутило. Хотя скажут, скажут обязательно какую-нибудь гадость. Зазнался или еще что.

Наконец он вошел быстрым шагом в помещение.

Все замолчали.

– Здравствуйте, товарищи, – бросил он на ходу, направившись к своему месту.

В ответ раздались встречные приветствия.

– Что вы такие кислые сидите?

– Так, Михаил Васильевич, все устали, – ответил Триандафиллов.

– Устали, – фыркнул нарком. – Вот скажите, вы знаете, почему у гориллы такие ноздри большие?

– Никак нет.

– Это же элементарно, Владимир. Ты пальцы его видел? Как колбаски. Вот и попробуй такими в маленьком носу поковыряться.

В помещении заулыбались.

Фрунзе рассказал еще несколько анекдотов. Начались смешки. Да и вообще потеплело как-то.

– Ладно. Пошутили, пора и к делу. Ну что, Сергей Сергеевич, – обратился нарком к начальнику Генерального штаба Каменеву, – докладывайте, как у нас обстоят дела.

– Планы по развертыванию и комплектованию четырех корпусов[10] постоянной готовности мы завершим в марте. Если предприятия не будут срывать поставки.

– Только предприятия?

– Да. Личным составом они укомплектованы полностью. Подготовка в целом удовлетворительная или выше. Вооружение все необходимое имеется, как и оперативные запасы боеприпасов, топлива и прочего.

– А с чем затык?

– Грузовики. Планы бы выполнили раньше, но активные учебные мероприятия привели к выходу из строя некоторого количества грузовиков, из-за чего пришлось запрашивать их сверх лимита. Осталось около двенадцати процентов дефицита.

Фрунзе кивнул, делая у себя пометку.

– Что с БТГ[11]?

– Развернуто и полностью укомплектовано восемь таких батальонов, сведенных для оперативного управления в три бригады.

– Восемь БТГ и три бригады? На девятую у нас техники не хватает[12]?

– Личного состава. Не успели подготовить. Заявленные нормы квалификации достаточно высоки. У нас попросту пока еще нет ни командиров, ни военных специалистов, ни прочего подходящего личного состава. Вы ведь требования для них выставили едва ли не как для спецназа.

– И что, резервы для восполнения потерь не сформированы?

– Мы работаем над этим. К июню ожидаем десять процентов резерва по военным специалистам и пять – по младшему и среднему командному составу. Как раз из свежих выпускников училищ и курсов.

– Девятую БТГ не получится сформировать до конца весны?

– Никак нет. Если только фиктивную. Но она станет обременением, – вместо Каменева ответил его первый заместитель – Триандафиллов.

– А просто моторизованную часть?

– Возможно. Точно пока сказать не могу.

– Доложите мне в течение трех дней. Само собой, держа в уме приоритет по резерву дефицитных специальностей. Это важнее.

– Так точно.

– Что у нас с легкими силами[13]?

– Развернуто семьдесят две отдельные роты и девять батальонов. Сейчас мы работаем над оперативным управлением этими силами. Формируем штабы сводных частей.

– Проблемы?

– Радиосвязь. Остро не хватает специалистов. Мы выгребли все для корпусов и особенно БТГ. Готовим. Ожидаем, что к маю около семидесяти процентов закроем. К июлю – все сто.

– А артиллерия? Вы решили вопрос усиления ею легких сил?

– Все упирается в наличие грузовиков. Мы решили на каждый легкий батальон выделять по батарее 76-мм легких гаубиц.

– А конные упряжки?

– Они не будут поспевать за велосипедистами и мотоциклистами. А отставшая артиллерия – это утраченная артиллерия.

– Какие-то ориентиры?

– Мы ожидаем к маю, край – июню, закрыть этот вопрос по девяти легким батальонам. Но мы ведь продолжаем развертывать легкие силы…

– А в роты?

– Пока мы туда не можем поставить ничего. Все упирается в грузовики. Их остро не хватает. Переход на новые трехосные грузовики снизил производство полуторок и сорвал многие наши планы. Тот же выпуск бронеавтомобилей. Мы их хотели придавать легким силам, но план по их производству отстает на сорок семь процентов. И как там все сложится – пока неясно.

– Ладно, – дернул щекой Фрунзе – это был камень в его огород. – Кстати, что там с трехосными грузовиками? В войска они начали поступать?

– Первые семнадцать машин приняли. Передали артиллеристам.

– А бронеавтомобили на их основе?

– Им пока платформ не хватает.

– Они разработаны?

– Да. Пока только базовый с 76-мм легкой гаубицей и спаренным с ней 7,92-мм пулеметом в башне. Все остальные варианты в разработке.

– Испытания пройдены?

– Полностью. Весь цикл.

– Тогда перенаправьте платформы с завода на это дело. Столько, сколько потребуется.

– А грузовики?

– Бронеавтомобили важнее. Или вы учитывали эти 5-тонные грузовики в планах укомплектования корпусов?

– Никак нет. Они идут сверх плана. Сами видите – их пока немного, и, как пойдет наращивание их выпуска, неясно. Проблем пока хватает.