Фрунзе. Том 4. Para bellum

– Я тоже явился в Париж с тремя экю в кармане. И вызвал бы на дуэль всякого, кто осмелился бы мне сказать, что я не могу купить Лувр!

– У меня есть пять экю!

Глава 1

1928, ноябрь, 5. Саратов

– Мороз и утро – день чудесный. Чего ж ты трезв, мой друг прелестный?

– Шутите, Михаил Васильевич? – угрюмо спросил глава местной администрации.

– Неужели всю ночь потемкинские деревни строили?

– Хуже. Город. Целый потемкинский город, – мрачно пошутил собеседник.

– Случилось что? – убрав улыбку с лица, спросил нарком обороны.

– Уже который месяц сплю урывками.

– Скоро полегче станет. Держитесь. Думаете, я могу хорошо выспаться? Когда не работаю – загружен по общественной линии. Даже на отдыхе. Не говоря уже про дела домашние.

– Понимаю, – без всякого понимая в голосе отозвался визави.

– Не кисните. И если все нормально сделали – пойдете в отпуск. На пару недель. Отоспаться по-человечески. А ближайшим летом – на теплое море. На месяц. Всей семьей.

– А если окажется не все нормально?

– Тем более отоспитесь, – улыбнулся Фрунзе, широко оскалившись. – Шучу. Всю дорогу читал новый сатирический роман. Настроение отличное. Так что не обижайтесь. Ладно. Показывайте, что вы тут настроили…

Еще в 1926 году экспедиция геологов, отправленная Фрунзе, обнаружила газовое месторождение прямо на окраине Саратова. Просто он про него помнил, вот и отправил его «искать». Да, пришлось немного повозиться, проходя два водоносных слоя, но к этому были готовы. И на глубине около 450 метров ребята наткнулись на газоносный слой.

И сразу же все закрутилось-завертелось.

Строго говоря, переговоры Фрунзе начал еще раньше, с германской фирмой BASF. Так что подтверждение месторождения газа в этом месте стало сродни выстрелу стартового пистолета. Шутка ли: крайне дешевое, почти бесплатное топливо прямо рядом с городом в двести с гаком тысяч жителей. Да еще на берегу крупнейшей речной коммуникации региона, к которой также подходила железная дорога. О! Немцы оживились невероятно!

И вот – результат.

Пробурили нормальную скважину. Проложили от нее короткий трубопровод. Построили небольшое предприятие по очистке природного газа от серы и паров воды. Тепловую электростанцию с паровыми турбинами. Предприятие по синтезу аммиака с помощью процесса Габера – Боша. И предприятие, получающее аммиачную селитру, ради которой все и затевалось. И все работало за счет энергии сжигания этого самого крайне дешевого и доступного топлива.

Понятно – размах пока невеликий. Порядка двухсот тонн селитры в день. Дешевой селитры. Очень дешевой. Достаточно дешевой, чтобы сделать экономически оправданным ее применение в качестве массового сельскохозяйственного удобрения. И при увеличении масштаба производства этот эффект только усилится.

Параллельно уже функционировал небольшой заводик, который перерабатывал часть получаемого аммиака в азотную кислоту. И еще одно предприятие, преобразующее серу, взятую из газа, в серную кислоту. Что тоже нужно, важно и полезно, хоть и выступало побочным процессом.

При этом совокупно на всем этом комплексе предприятий работало не очень много сотрудников. Порядка полутора тысяч. Из которых добрая половина – немцы, выехавшие в Союз на заработки. Их предоставила BASF специально для того, чтобы не морочить голову с поиском и обучением подходящих рабочих.

На достигнутом никто не собирался останавливаться. Например, к 1930 году выпуск аммиачной селитры планировали довести до полутора тысяч тонн в день на данном предприятии. Еще большее расширение ожидало ТЭС. Под что в городе создавались перспективные производства.

На самом деле с газом возились не только в Саратове. Просто тут запустили первый в Союзе специализированный завод аммиачной селитры, производимой по новой технологии. Впрочем, таковым он должен был оставаться недолго. Михаил Васильевич старался воспользоваться моментом и максимально прокачать эту создаваемую едва ли не с нуля отрасль за счет немцев и их кризиса, из-за чего активы компании BASF в Союзе к 1930 году должны были существенно превысить таковые в самой Германии.

– Зачем столько аммиачной селитры? – на совещании, прошедшем неделю назад, задал вопрос Молотов. Он вообще часто спрашивал то, что многим было интересно, но спрашивать не хотели по какой-либо причине.

– Это хорошее сельскохозяйственное удобрение.

– Да. Но ведь крестьяне его не покупают. У них нет на него денег. Кроме того, они и не понимают, что с ним делать и зачем.

– А при чем тут крестьяне? Оно в первую очередь для военсельхозов.

– Но им столько не нужно!

– Не нужно. Пока. Мы же их расширяем.

– Но планы производства аммиачной селитры в несколько раз опережают ее ожидаемое потребление! Я специально проконсультировался. Планов и возможности поддержать это производство вводом достаточного количества новых военсельхозов у нас нет. И в ближайшие годы не будет. И куда избытки девать?

– Все верно, – кивнул Фрунзе. – Куда девать не секрет. Излишки охотно купят на мировом рынке. В Европе, особенно в районе Бенилюкса и Англии, все плохо с сельскохозяйственными угодьями, из-за чего там активно используют удобрения. Если наши окажутся дешевыми и доступными, то купят их. А они будут именно что дешевыми и доступными.

– А если не купят?

– То мы используем аммиачную селитру для изготовления взрывчатых веществ и применим для ускорения проходки участков. Как при прокладке железных дорог, так и каналов. Направленные взрывы творят чудеса.

– Так, может быть, сразу туда и направить?

– Обеспечение продовольственной безопасности для нас задача номер один. А вот все, что сверху… Вы ведь сами мне говорили, что стране нужно больше валюты.

– Все так… – покивал Молотов, и перешли к обсуждению сельского хозяйства.

Военсельхозы военными были лишь по форме ведомственного подчинения. И только из-за того, что иначе не получалось нормально их протащить, а потом еще и контролировать. Во всяком случае, изначально. В некоторой перспективе же их, конечно, передадут профильному ведомству, ибо армия из-за них и военстроев превращалась в своеобразную химеру, крайне перегруженную функционально. Государство в государстве с дублированием в том числе и хозяйственных функций. А это никуда не годилось, если, конечно, нет сильного противодействия и саботажа в правительстве…

Что в 1928 году в оригинальной истории начал разворачивать Сталин? Колхозы, то есть крохотные артели с очень небольшой площадью обрабатываемой земли и преимущественно ручным трудом. К 1940 году это привело к созданию 236,9 тысячи колхозов, между которыми делилось 150,4 миллиона гектаров пахотных земель. Эти примерно по 634 гектара на хозяйство.

Много это или мало?

Этой площади соответствует квадрат со стороной в 2,5 километра. Или округа небольшого села жителей в триста-четыреста. Ближайшая. Причем обрабатывалась она преимущественно вручную, так как тракторов на всех не хватало[1]. И на нужды каждого такого колхоза хорошо если имелся один трактор в произвольном техническом состоянии. Обычно один на несколько окрестных колхозов. С автомобилями все было так же кисло. Даже несмотря на организацию МТС – автоколонн с грузовиками и тракторами, которые действовали в интересах сразу группы колхозов. Но их катастрофически не хватало.

Да и с конной механизацией беда. Первая мировая война и особенно Гражданская нанесли непоправимый ущерб поголовью лошадей. Выбив их до крайности. А «черный передел» 1917–1918 года максимально затруднил разведение этих животных в необходимых для села объеме. Что усугублялось армейскими потребностями. Ведь даже обычная стрелковая дивизия в 1939 году требовала по штату 6200 лошадей.

Масла в огонь подливало еще и то, что руководили всем этим прекрасным хозяйством «сталинских колхозов» люди, далекие от сельского труда и, как правило, ничего в нем не понимающие. Но зато с, так сказать, революционной сознательностью. Со всеми вытекающими и дурно пахнущими последствиями.

Иными словами, с хозяйственной, экономической точки зрения коллективизация 1928 года стала настоящей катастрофой для Союза. О чем много раз говорили и Рыков, и другие. Да, в какой-то мере она позволила решить вопрос с обеспечением товарным продовольствием и сельскохозяйственным сырьем. Но не за счет повышения эффективности труда, а из-за введенной параллельно новой фискальной модели. Один налог на оборот которой чего стоил[2]. Из-за чего крестьяне к 1940 году были в основе своей загнаны в положение времен продразверстки[3]. Только упорядоченной, так что мотивация «персонала» в таких хозяйствах отличалась особенно «выдающимися» показателями.

Зачем это было сделано?

Не секрет.

Это стало грандиозным социальным экспериментом по трансформации мелких собственников – крестьян в пролетариат, то есть беднейших, неквалифицированных рабочих, которым, как известно, нечего терять кроме своих цепей. И которые оставляют после себя только потомство. В лучшем случае. Не самый благополучный контингент, но они являлись традиционными сторонниками левых взглядов, что позволяло бы очень сильно укрепить позиции ВКП(б) в стране, которая все еще была по своей сути правой[4].

Фрунзе на такие опыты был не готов.

Да и знал, что ничем хорошим это все не закончилось.

Он пошел другим путем…

В 1927 году в Советском Союзе числилось 25 миллионов крестьянских хозяйств, между которыми было разделено 112,4 миллиона гектаров[5]. Или по 4,5 гектара на хозяйство.

Да, мелкие хозяйства – это беда. Они, как правило, отличались низкой эффективностью из-за большого количества издержек и рисков. Однако эти 4,5 гектара крестьянская семья могла вполне адекватно обрабатывать своими силами, держа одну лошадь в складчину на несколько хозяйств. Иными словами, эта система могла работать сама по себе, будучи в целом устойчивой, хоть и не очень эффективной. И от правительства требовалось только сделать небольшой level up для повышения ее эффективности. Например, в форме лизинга[6] внедрить мотокультиваторы, чтобы заменить и компенсировать недостаток тракторов и лошадей.

Кроме того, одной из фундаментальных целей Фрунзе являлось обогащение наиболее широких масс населения Союза. Просто для того, чтобы через это расширить рынок и простимулировать развитие экономики. Средства же для индустриализации он нашел более рациональным способом. Без ограбления рабочих и крестьян. Понятно, что в 1928 году этих методов еще никто не применял. И даже не придумали. Разве что отдельные эпизоды. А потому и творили черт знает что… точнее, вытворяли…

Для развития экономики требовались в первую очередь рабочие и товарная сельскохозяйственная продукция. Не просто рабочие, а квалифицированные ребята. От обычных «подай-принеси» толку немного, и нужно их довольно ограниченное количество[7], то есть сгонять толпы крестьян на «стройки века» было безумием и непозволительным расточительством, пригодным, по сути, только для попила бюджетов. Ибо из-за таких вывертов и на селе получилась бы тяжелая просадка, и стройки по-человечески сделать не выходило. Строго говоря, все или почти все шло через одно место. Но оно и не могло не идти. Но это тема отдельная и крайне непростая. А вот вопросом товарного продовольствия занимались те самые военсельхозы, которые потихоньку и разворачивали.

Аккумулировали земли единым куском, хотя бы площадью с полсотни «сталинских колхозов». Ставили подходящей квалификации директора. К нему агронома и ряд других специалистов. Формировали автоколонну из тракторов, грузовиков и специальной сельскохозяйственной техники. Специально под него.

Возводили под все это постройки высотой в один-два этажа по блочной технологии. Той самой, которую применяли для строительства домов экономкласса в столице. Под персонал тоже строили несколько двухэтажных домов с нарезкой площади под квартиры и под комнаты общежития.

И начинали работать.

Самыми массовыми были, конечно, военсельхозы основного типа. В них, опираясь на методы травополья и прочие варианты многополья, выращивали пшеницу, овес, ячмень, сахарную свеклу, картофель, кукурузу, подсолнечник, фасоль, арахис, топинамбур, лен, коноплю и так далее.

Имелись и два специальных парниковых хозяйства. Но их пока еще не ввели в эксплуатацию. Слишком много возни, так как задуманы они под круглогодичный цикл. Строили пока.

Под Москвой находилось самое маленькое предприятие, которое разводило грибы. Шампиньоны на данном этапе. Но опытная работа велась по разным направлениям.

Кроме того, велась подготовка к закладке промышленных садов и созданию серии животноводческих предприятий. В первую очередь стойлового типа. Без выпаса. Отдельно обсуждался вопрос рыбоводства. Но до него руки пока не дошли. Руки и ресурсы. И действовала лишь небольшая группа, проводящая изыскания по тому, где лучше разместить пруды, какие, как и что в них разводить. Пчеловодство тоже не забыли. Но, как и с рыбоводством, прорабатывали тему лишь теоретически.

Всего пятнадцать действующих предприятий и семнадцать в стадии развертывания. И на будущий год их еще должно было прибавиться. Их развертывали по мере появления технических возможностей.

Немного.

Но зато толково оснащенные и организованные. По площади эти пятнадцать военсельхозов примерно были эквивалентны порядка тысяче «сталинских колхозов». По эффективности труда же превосходили их принципиально. На голову. Выигрывая и в объеме производимой продукции, и в ее себестоимости, и номенклатуре.

– Да… – произнес на том совещании Молотов, когда дослушал отчет по военсельхозам. – Впечатляет. Я понимаю, почему вы были против реформы Иосифа Виссарионовича. Но на такие предприятия мы всю страну будет переводить десятилетиями. Без механизации они не раскроются, а средств для механизации у нас немного. Во всяком случае, такой массовой[8].

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем нам всю страну на них переводить?

– Как зачем? – не понял Молотов.

– Эти предприятия нужны для формирования, так сказать, подушки безопасности. И расти эта подушка должна будет пропорционально развитию промышленности.

– Так промышленность растет! В том-то и дело!

– А как она растет? – улыбнулся Фрунзе. – Мы, конечно, строим новые заводы. Но военные заводы удвоили свою производительность труда за это время за счет личной ответственности и трудовой дисциплины[9], из-за чего радикально сократился брак, простой и перерасход сырья с энергией. При этом расход сырья увеличился на восемнадцать, а энергии – на двадцать один процент. Персонал же вырос всего на один процент. И мы эту практику по осени начали распространять на остальные промышленные производства. Да, двойного прироста повсеместно это не даст из-за изначально невысокой гражданской дисциплины. Но две трети мы получим точно в перспективе ближайшего года.

– Да. Все так. Пока нас это спасало. Но мы создаем новые предприятия, и нужно их строить и дальше. А это увеличение количества рабочих. И, как следствие, рост расхода товарного продовольствия и сельскохозяйственного сырья.

– Дальше, Вячеслав Михайлович, предлагаю вам вспомнить, что произошло с Сестрорецким заводом.

– Реорганизация производства.

– Именно! – воскликнул Фрунзе. – Была самым тщательным образом изучена производственная логика. И изменена под конвейерный поток с перекрестным контролем качества. Закуплено и смонтировано современное оборудование. Подготовлен персонал. Хватило даже кратких курсов для большинства. Запустили. Откалибровали, убирая «бутылочные горлышки». Еще раз запустили. Еще раз поправили… И каков итог?

– Сильный прирост производительности.

– На пятьсот процентов! И даже больше! И это после того, как на нем ввели строгую трудовую дисциплину и личную ответственность! Людей же приросло всего на четырнадцать процентов. Правильная организация труда творит чудеса! Именно благодаря этой глубокой реорганизации завода нам удалось начать экспорт вооружений. И на этом зарабатывать. И то ли еще будет! Персонал ведь продолжает учиться и повышать квалификацию. Что в будущем позволит поднять нормы.

– И вы думаете, что так получится везде?

– Получится или нет – дело десятое. Но я считаю, что нужно пробовать там, где это имеет смысл. Впрочем, даже без этого у меня есть все основания считать, что введение личной ответственности и здоровой трудовой дисциплины повсеместно позволит нам увеличить эффективность труда на заводах если не вдвое, то минимум на треть, а то и на две. В целом. По стране. А потом начать в плане организации труда потихоньку «причесывать» заводы, повышая их эффективность. Стоит это мало. Сильно меньше, чем новые строить. Рабочих это увеличивает скромно. Так что запрос на товарное продовольствие будет расти с решительным отставанием от промышленного ВВП[10]. А ведь этот рост даст нам те же мотокультиваторы и много дешевого топлива для них. Что, в свою очередь, поднимет продуктивность частных крестьянских хозяйств. Не так ли? Если раздавать все это в лизинг.

– Но мы строим и новые заводы! – заметил Томский.

– Вот поэтому я и вожусь с военсельхозами, – улыбнулся Фрунзе. – Рост численности рабочих идет. Не взрывной. На фоне наших ста пятидесяти миллионов те триста сорок тысяч рабочих[11], которые добавились в текущем году – копейки. Но их нужно кормить. И армию нужно кормить. Для чего военсельхозы и нужны. Попутно выращивается различное техническое сырье для промышленности. Однако это не значит, что нам нужно пытаться всю страну переводить на эти рельсы. Крепкий крестьянин, живущий своим трудом со своей земли, – основа крепких тылов. Наших тылов. Ибо он порвет любого голыми руками за тех, кто ему это обеспечил.

Заводы строились.

Да. Много. Но к концу 1928 года все эти новые предприятия в основе своей либо работали, запустив лишь часть мощностей, либо вообще не успели нормально войти в эксплуатацию.

Благодаря фиатным деньгам внутреннего обращения, замаскированным под векселя[12], удалось очень неплохо высвободить обеспеченные деньги. И с их помощью привлечь в первую очередь германские ресурсы для строительства целых отраслей производства. Но эхо от этого всего только-только начинало сказываться.

Много во что вкладывались.

И в электрометаллургию, стараясь ее сделать ведущим методом в черной металлургии с опорой на каскады камских ГЭС с их почти бесплатным электричеством. И в станкостроение. И в строительство. И в газовую отрасль, открывающую обширные возможности для химической промышленности и обеспечения дешевой энергией регионов, отдаленных от ГЭС. И во многое другое. Но самым неожиданным для окружения Фрунзе стала нефть и производные от нее виды топлива. В этом вопросе, как и в военной промышленности, он был совершенно неудержим.

К 1926 году в СССР выпускался бензин четырех сортов, причем исключительно методом прямой перегонки. Это был бакинский и грозненский бензин 1–2-го сортов. Такой себе способ маркировки, тем более что они во многом пересекались. Да и качество их нередко плыло. Так что первое, что нарком сделал, – ввел более адекватную стандартизацию буквально каждой партии. По октановому числу, определяемому мотор-методом. С шагом в 10 единиц ±5. Например, Б40 было бензином с октановым числом 35–45. Для этих сортов установил цветовую маркировку бензина с использованием максимально дешевых, безопасных для двигателей красителей. Чем ниже октановое число, тем темнее был цвет.

Параллельно Михаил Васильевич отправлял геологоразведку к известным ему месторождениям. В те края. Он также почти сразу организовал НИИ нефти, в котором трудились такие светила, как Николай Дмитриевич Зелинский и Владимир Николаевич Ипатьев. И не просто от забора до обеда, а со вполне конкретно поставленными им задачами.

Сам же Фрунзе старался задействовать в этой области все, что только можно, из созданного, изобретенного и полезного. Например, термический крекинг нефти уже активно применялся. И, задействовав освоенные запасы Коминтерна, Михаил Васильевич заказал в Германии оборудование для постройки семи подобных НПЗ в долине Волги, чтобы удобнее перемещать нефть и продукты ее переработки. Что позволяло уже с конца 1928-го – начала 1929 года начать массовое производство бензина с октановым числом 70, открывая новые горизонты для АБТ-войск и авиации.