Сын Петра. Том 6. Треск штанов
- -
- 100%
- +
Так-то они сюда не купаться прибыли.
На опытную ферму жемчуга речного.
Посмотреть да пощупать.
Петр Алексеевич как узнал, что удалось добиться некоего повторяемого результата, так прямо просиял. Стоимость такой фермы копеечная как по возведению, так и по содержанию. А пользы – море. Во всяком случае, на текущем этапе развития.
Тут как сделали?
Силами окрестных крестьян выкопали рукав проточный на изгибе реки, чтобы проточная вода была самотеком. Поверх рукава поставили амбар большой. Отапливаемый. Прямо над водой. Отчего она внутри не покрывалась льдом зимой. Над водой шли балки с канатами удерживающих сетки с моллюсками в потоке воды.
Надо поработать с ними? С помощью ручной лебедки поднял. По укладываемому настилу подошел. Сделал что надо. Убрал настил. Опустил сетку.
Просто и удобно.
Рядом разместилось несколько сараев поменьше для всяких рабочих нужд. Ну и небольшой поселок для сотрудников, каковых тут насчитывалась всего дюжина человек. Больше просто не требовалось. Во всяком случае, пока.
Все, что знал Алексей о производстве жемчуга, заключалось в двух фактах. Первое – это реально и не очень сложно. Второе – нужно помещать основу из обломка раковины внутрь ракушки.
И больше ничего.
Не его тема.
Совсем.
Так, краем уха где-то что-то слышал в прошлой жизни. И все. Вот и поставил тут, на Истре, первую опытную ферму – проверять этот «звон». А она взяла и почти без раскачки стала выдавать кое-какой жемчуг уже в первый год. Ненадежно и непредсказуемо. Но даже пригоршня жемчуга с головой покрывала все расходы на ее содержание.
И вот успех. Настоящий успех. Корней Иванов сын, что заведовал тут всем, написал письмо. Дескать, получилось у него. Все получилось…
Вот царевич с отцом сюда и явился.
Тот дико возбудился и увлекся вопросом. Потому что жемчуг ценился в те годы и не только в России. Алексей же знал, что он и в XXI веке, поступая почти полностью с ферм, тоже был в цене. Так что оживился не меньше, обрадовавшись, как ребенок.
Конечно, это не Персидская торговля.
Но даже два-три десятка таких ферм могли дать очень ощутимый доход. В первую очередь экспортный. А если потребуется, то и контрабандный, если кому-то взбредет запрещать его ввоз. Главное, не распространяться на тему того, что жемчуг в России выращивают, маскируя такие фермы под выращивание улиток для прокорма свиней. Не людей же улитками кормить в самом деле? Не Франция, чай. Людям и еду получше можно найти. Тем более что это действительно можно делать. М-да. Ну и не вываливать на рынок слишком много. Через что держать цену, по возможности, высокой. Именно поэтому свиту взяли маленькую. А внутрь заходили только самые доверенные и неболтливые. Остальным сообщили про еще одну кормовую ферму.
Аналогичная опытная станция была развернута и в Балаклаве. Там вели эксперименты с морским жемчугом. Но оттуда пока новостей не приходило. Почему? Бог весть. Возможно, Корней был одержим этой идеей и жил ей, а тот руководитель относился к вопросу формально. Но царевич не спешил. Мало ли какие трудности возникли.
Сейчас же, сидя на берегу Истры, он смотрел на эти переливающиеся искорки, бегающие по легкой водной глади, и думал о корундах. Искусственных, разумеется. Он точно знал, что их можно делать. Но как? В голове бродили мысли о какой-то горелке. И все на этом. Оставалось очень широкое поле для экспериментов, которыми бесплодно можно заниматься десятилетиями.
Но как же это все выглядело заманчиво…
Компания De Beers положила свыше четверти века на то, чтобы продвинуть на рынок бриллианты как нечто ценное. Активный и агрессивный пиар, реклама и прочие методы с огромным трудом смогли продвинуть «блестящие стекляшки» на первое место среди самоцветов. До того, еще в середине XIX века, алмазы ценили, как правило, дешевле любых цветных драгоценных камней. За исключением совсем уж уникально крупных или насыщенно окрашенных образцов. А так даже какой-нибудь александрит или шпинель стоил дороже бриллианта. Порой даже и в разы.
Ну не нравились людям бесцветные стекляшки.
А вот всякого рода изумруды, рубины да сапфиры – это да. Это ценили. И у Алексея дух захватывало от того, какие финансовые возможности откроются, если «оседлать» их изготовление. Само собой, без лишней болтовни. Ссылаясь на какие-нибудь полярные рудники. Особенно в сочетании с выращиванием жемчуга…
* * *Говорят, что бегущий полковник в мирное время вызывает смех, а в военное – панику. В Иркутске же бегал целый генерал. Сразу, как узнал, что случилось в Нерчинске, так и начал.
Только не просто бегал, а с палкой.
Как там было в известной песне? У тебя есть палочка, палочка-выручалочка. Ты взмахнешь ей, скажешь «раз» – и все изменится в тот час?
Генерал махал.
Спины у многих трещали.
Палочка, очевидно, была не та…
Он был в бешенстве. Когда дела принимал, тщательно опросил новых подчиненных. Объехать с инспекцией все территории, которые ему передали под руку, у него не было никакой возможности. Тут ведь и Якутск, и Охотск, и Нерчинск, и другие. Иркутск, в котором был его штаб с резиденцией, находился на самой окраине обширных, подчиненных ему земель. Что было весьма неудобно. Впрочем, за наведение порядка в сибирских военных округах только взялись. И сразу столкнулись с проблемой управления и гигантских расстояний. Да и по войскам возникла масса вопросов. Поставить полноценный армейский корпус, как в европейских округах, здесь не представлялось возможным, да и смысла особого не имело. Так что «Москва» пребывала в задумчивости.
А генерал, находясь в этом организационно подвешенном состоянии, пытался управиться со всем пестрым хозяйством, разбросанным на невероятно большом просторе. Только вот на местах особое рвение по службе мало кто проявлял. Многие военные чины воспринимали эти места как наказание. Вот и проявляли радение «спустя рукава», уклоняясь по возможности от несения службы.
Он – нет.
Для него это была ступенька в карьере. Очередная ступенька. Оттого и ярился.
Осип Фомич являл собой типичного представителя «детей гнезда Петрова». Крестьянский сын из крепостных. Попал в солдаты в шестнадцать лет и сразу очень удачно – в Бутырский полк. Просто повезло.
Именно там его отобрали в учебную роту за рвение и прилежание, которая осваивала штыковой бой. А потом уже в роли инструктора поставили тренировать своих сослуживцев, сделав тогда капралом. Не минула его участь похода полка 1698 года, когда тот под началом Гордона подавлял восстание стрельцов.
Отличился Осип и в войне со Швецией. Руководил обучением пехоты в Белгороде в канун войны с Речи Посполитой. Принял в ней участие и даже сражался в окрестности Борисовки под рукой царевича в 1707 году. Именно там он и получил повышение в чинах до целого полковника. За храбрость и распорядительность.
Война закончилась.
Старая служилая аристократия воспринимала таких, как он, трудно. Регулярно происходили конфликты, саботаж и манкирование приказами. Однако царевич упорно продвигал подобных ему людей, стараясь освежить кровь военной и прочей аристократии теми, кто добился высокого положения сам, а не в память славных дел предков. Так что в 1709 году Осипа Фомича повысили до первого генеральского чина и отправили командовать Иркутским военным округом.
Самым далеким.
Самым спокойным.
Самым слабым.
И самым сложным именно с точки зрения управления из-за чрезвычайной удаленности подчиненных объектов.
Справится? Пойдет дальше. А на его место придет новый генерал, поднявшийся из низов. А если нет, то… Осип Фомич не хотел об этом думать.
Иркутский военный округ считался самым спокойным из-за того, что с халка-монголами русские давно замирились и спокойно торговали. Взаимовыгодно. Та самая Кяхта как раз на их территории и находилась. Этакая нейтральная площадка, где встречались купцы России и державы Цин. А прочие проблемы носили ситуативный и локальный характер. Да еще с середины XVII века шла малая война с чукчами. Но она велась где-то далеко и крайне ограниченными контингентами, нося характер этаких эпизодических столкновений.
В остальном же тишь да благодать.
В отличие от Томского и Тобольского военного округов, где приходилось иметь дело с отражением непрерывных набегов со стороны степи. Каждый сезон – полноценная военная операция, как правило оборонительная. И тот же Томск в 1698 года осаду даже держал от степняков. Бии улуса Джучи и енисейские киргизы[14] проказничали непрерывно и с выдумкой.
Алексей Петрович, отправляя Осипа Фомича сюда, рассчитывал, что тот сможет проявить свои лучшие качества. А именно распорядительность. В том числе в канун предстоящих реформ сибирских военных округов.
А тут такое дело.
Крепость сгнила.
И он о том узнал лишь после катастрофы. А если бы войска Цин не подошли к Нерчинску, мог бы и вообще не узнать. Вот его и заело. Ведь он спрашивал, принимая дела. Вдумчиво расспрашивал. И ему врали. В глаза врали.
– Лгуны! Мерзавцы! Твари! – кричал он, пытаясь догнать слишком быстроногих подчиненных.
После того, как он отходил палкой до полусмерти начальника канцелярии, остальные старались не подставляться. Как вскрылось, что тот знал о проблемах Нерчинской крепости и умолчал, так и сдали нервы у Осипа Фомича.
Бумаги все имелись.
Писали из города ведь. Писали. Понятно – до принятия дел новым генералом. Да только ведь знал глава канцелярии об этом. Точно знал. И много кто еще, включая простых жителей. Но пальца о палец не ударили. И слишком активного «пришельца» в лице Осипа Фомича «не беспокоили понапрасну». Ну а что? Ну сгнили укрепления. И что с того? Какая такая беда может приключиться, в которой они потребуются?
И тут в Иркутск прибыли лодки с беженцами.
Люди засуетились.
А чуть погодя пришли совсем уж печальные новости. Нерчинск пал, ибо сгнившие укрепления не устояли…
Устал и выдохся генерал только через пару часов, все-таки догнав и поколотив с добрый десяток старших чинов, часть из которых просто в силу грузности не сумели оторваться.
Да, по-хорошему нужно было поступать иначе. Приказать солдатам да казакам арестовать виновных. И дальше по инстанции пустить, перемалывая их судьбы в фарш. За дело. Но ситуация оказалась НАСТОЛЬКО неожиданной и шокирующей, что Осип Фомич не сдержался. Просто не смог совладать с собой.
И надо сказать, нашел в этой своей выходке полную поддержку горожан. Иркутск в те годы был очень небольшим. Все знали всех. И новость о падении Нерчинска вызвала эффект разорвавшейся бомбы. За своих командиров, которые лгали генералу, солдаты и казаки заступаться не стали. За дело же тех бил.
Да и опять же – зрелище. Не каждый день на такое посмотришь.
Осел Осип Фомич на лавочку у своего дома.
Осунувшийся. Мрачный. Злой.
Чуть погодя к нему приковылял, изрядно прихрамывая, начальник его штаба. Тот тоже лгал. За что и получил.
Потом подтянулся еще один командир. И еще. Еще. Пока все начальные люди воинские не собрались вокруг. Включая тех, что из Нерчинска пришли.
Ну и начали стихийный военный совет, к которому регулярно привлекались люди рангом пониже. В том числе и не военные чины, но хорошо знающие ту или иную местность. Дабы понять – куда цинцы пойдут, что смогут и так далее. Солдат старых вытащили, что еще в старую войну тут воевали. Даже нашли одного, сидевшего осаду в Албазинском остроге…
Сам же новый генерал в известной степени чувствовал стыд за свою выходку. Не по чину ему такие поступки. Хотя, как он слышал, и царь не гнушается иной раз за палку взяться. Да и подчиненные вроде не дулись. Только охали, трогая ушибленные места…
Глава 5
1711, июль, 5. Саратов – Удинск
Купец степенно отхлебнул чая из чашки и поставил ее на стол. На блюдце. Это был тот самый Семен Фомич, что возил линейки да гири из Москвы на продажу в Смоленск, когда вводили новую СИ.
Ныне сей торг уже не шел так же бойко. И он отправился в своеобразное турне – посмотреть да послушать. Благо, что денег на распространении СИ сколотил изрядно и лавки имел по разным городам всего северо-запада. Даже в Ригу пробился.
Маленькие.
Они себя окупали и прибыль мал-мало приносили. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Вот и Семен Фомич желал выйти на другой уровень торговых оборотов. Для чего линейки с гирьками совершенно не годились. Вот и отправился он погулять. Людей посмотреть. Себя показать. Да подумать – откуда-куда и чего возить сподручнее. И отправиться решил в те края, где в эти годы кипела самая бурная жизнь, – на Волгу. Тут взрывной рост и торговли, и перевозок, и всякого рода особых дел. Тех же новых хозяйств поставили массу. Да производящих всякое…
Прибыл в Саратов.
Погулял по торгу. Поговорил с людьми.
Там-то и узнал, что один его старый знакомец тут поселился. Уехавший из Смоленска еще до всей этой бучи с новой СИ. Вот и решил навестить его да поговорить. Он ведь если и не местный, то вон сколько тут прожил. Всяко лучше ситуацию знает…
– Вокруг города ничего особенного нет, – добродушно ответил знакомец. – Здесь всего семь колхозов. В них маис, фасоль и тыкву растят. Тебе нужно южнее ехать.
– Тыкву знаю, – произнес Семен Фомич, – а маис и фасоль – это что?
– А пойдем покажу…
Прогулялись до амбара. Он начал показывать и рассказывать.
– Фасоль, считай, что горох, только крупнее. И варится дольше. Маис же… это зерно. Видишь, какие крупные и дивные колосья? Так-то вещь. Но люди его не знают и не покупают. Да и непривычно оно.
– Тыкву, как я слышал, тоже неохотно покупают.
– Так и есть. У привычки великая сила… увы…
– И кому же это все растят?
– На прокорм колхозникам да в Пермь. Там с едой несладко, оттого все берут. И тыкву с маисом в каше мешают.
– А зачем?
– Так с тыквой больше варева выходит. Живот набить – самое то. А тыквы у нас вон какие. На загляденье. Поговаривают, что их поначалу хотели растить скоту на прокорм. Но люди тоже жуют. Особливо ежели выбора нет.
– Не глянулась тебе чем-то тыква?
– Мне? Так нет. Я-то ее люблю даже. Супружница моя ее запекает с медом – вообще лакомство выходит. Но люди у нас к ней непривычны. Оттого про скот и думали. Или птицу. Что куры, что гуси, что эти… как их… индейские куры, да, тыкву хорошо едят. Но им не достается, – улыбнулся Платон Тихонович.
– Ты сказывал про юг. А что там?
– А там много чего садят. И земляной орех с грушей, и солнечный цветок, и иное. Сверх к тому, что у нас выращивают. Солнечный цветок особенно хорош. С него масло можно давить. Хорошее. У нас в Царицыне первая маслобойня стоит. Я брал на пробу. Не оливковое, но доброе и сильно дешевле. И еще с него жмых остается, которым скотину кормить можно. Тех же свиней. Так что дело верное.
– А груша эта земляная? Что сие?
– Ты картошку знаешь?
– Ну а как же?
– Вот что-то похожее. Только можно по всяким неудобным местам высадить. Мал-мало еды даст. Она как сорняк растет. Не скажу, что сильно много или очень вкусно, чем-то на редиску похожа, только слаще, но как подмога – хороша. Ее ведь даже вдоль тынов можно сажать. В любой угол понатыкать. Покупать и возить можно только на продажу как спасительное средство, впихивая его селянам. Говорят, и на Смоленщине растет, и даже на юге новгородских земель. Но это слухи. Это проверять надо.
– А орех земляной?
– Орех и орех, – пожал плечами Платон Тихонович, – на вот, попробуй, – сказал он и, зачерпнув несколько штук, протянул Семену Фомичу. – Шелуху только руками разломай.
Собеседник сделал, что просили.
Попробовал.
– Да не кривись.
– Непривычный вкус.
– Оттого ходу мало ему. Но он очень сытный. Его в гарнизоны дальние шлют. А если подсушить, перетереть да подсолить – на масло становится похож. Таким его на корабли дают, в жестяные луженые банки закрывая. В Царицыне мастерская небольшая этим промышляет.
– Маис подсушивать да молоть не пробовали? Коли зерно, сказываешь. Может, из него и хлеб можно печь?
– Да кто его знает? Может, и можно. Да он весь в кашу идет. Вполне приличную, хоть по вкусу люду чуждую. Привыкать к ней надо.
– А что еще на юге дивного растят?
– Сарацинское зерно – рис. В заболоченных землях дельты Волги высаживают. Особливо из далекой Аютии людишек вывезли, умеющих сие делать. Они там какие-то канавки капают да вообще странное делают. Но тут лучше самому посмотреть. Еще просо с сорго у казаков по Яику. Хотя… – задумался Платон Тихонович. – Знаешь, а ведь маис мелют.
– И где?
– Не у нас на Волге. Знакомец ко мне с Дона приезжал по прошлому году. Сказывал, что по нижнему его течению тоже, как у нас, тыкву, фасоль и маис сажают. И там мельницы ветряные на бровках ставят. Им туда через Иван-озеро особые жернова привезли. Бочку из чугуна литую, да шары к ней. Внутрь сыплют зерна маиса, кладут те шары да крутят бочку. Может, одну такую поставили, а может, и много – не ведаю. А то и набрехал. Кто же его знает? За ним такое водилось уже – любил приукрасить. Ты бы сам туда съездил – глянул. А потом мне отписал. Самому зело любопытно.
– А сам чего не поедешь?
– Так когда мне? Ты вон в разъездах. А я дела тут веду. Не отлучиться. Видел ветряки у города? На холмах.
– Видел. Такое не пропустишь.
– То мои. Я с Алексеем Петровичем ряд заключил.
– С царевичем? – удивился Семен Фомич, перебив собеседника.
– Так, – кивнул собеседник. – Я-то как из Смоленска уехал? Рискнул. Пришел к нему на прием. Да удачно… Ему как раз был нужен человек для дел таких. Вот и пристроился удачно.
– Зерно мелешь?
– Дерево пилю. С севера баркасы большие спускаются с деревом, заготовленным чин по чину по Каме и притокам ее. Просушенным по уму да в сплав непускаемым. А я тут его пилю. Чай, ветра бесплатные, – улыбнулся Платон Тихонович. – На брус и доски распускаю. Их загружаю на баркасы и дальше через Астрахань в Бендер-Энзели.
– Это куда?
– В Иран.
– Куда?
– К персам. Они свою державу так кличут.
– И хороший навар?
– А то! Я уже все вложенное в мельницы отбил. Еще и опилками торгую.
– Опилками? Кому они надобны-то?
– То Алексей Петрович подсказал. И даже оснастку прислал. Я из опилок кирпичи такие давлю, вроде глиняных. После просушки их как дрова можно использовать. Обрезки же и часть опилок идет на топку в этом деле. Тоже на юг везут. Денег не так много, но тоже прибыток.
– Интересно…
– Очень интересно. Так что занят я так, что никуда не отъехать. Если поставки сорвешь, царевич голову оторвет. Вот – присматриваю за рабочими. А все ж хочется разобраться – как у них там. Больно меня эта мельница маисовая за душу взяла. Его ведь тут много растят. И говорят, что еще колхозов ставить будут столько же на будущий год.
– А что там по Дону вообще?
– Переселенцы от турка туда едут. И эллины, и болгары, и иные. И через них едут. Поговаривают, что царь-государь наш с ихним договорился. И османы откуда-то издалека нам охочих людей везут. Магометан. Светлых ликом. Но не турки и не арабы. Другие. И странные. Царевич их обзывает берберами, но, мне говорили, себя эти люди кличут иначе и по-разному.
– И что же? Своим обычаем живут?
– Нет. Так их вразнобой по южным берегам селят. Стараются. В Крыму, по Дону аж до Воронежа, по нижнему Днепру до порогов. У нас-то тут все больше переселенцы из Ливонии и Финляндии. А там эти. Наш люд тоже едет, но мало пока. Их промеж этих пришлых селят, чтобы язык учили. Да и оных мешают дай боже.
– Не бунтуют?
– Так там полки стоят. Поди побунтуй, – усмехнулся Платон Тимофеевич. – Да и лихих казаков оттуда уже сковырнули. Шалить особливо-то и некому. Сказывают, что уже тысяч пятьсот люда всякого туда понаехало. Вот в дела их и вовлекают. От Царицына на запад сады разбивают. Вдоль дороги торговой. И по Дону всякое сажают. И в Крыму.
– А что там в Крыму сажать-то? Там же воды нет.
– Чего-то, – пожал плечами Платон Тимофеевич. – То мне неведомо. Самому любопытно. Да… Что еще? О! По Дону, кстати, как и у нас по Волге, леса сажают.
– Это еще зачем?
– Чтобы ветра землю не обдирали от снега зимой. А летом влага в земле держалась. Государь наш целую службу создал. С севера молодую поросль везут по реке на юг. И вон высаживают вдоль реки, нарезая квадраты верста на версту[15]. Сосны на песках, дубы на кромках всяких, где солнца побольше, а лиственницы в остальных местах.
– Что-то я не заприметил.
– А ты приглядись. Саратов уже прошли. И дальше на юг идут по правому берегу Волги. Отступая на три таких квадрата от реки. Покамест. Но по слухам, до самого Дона поведут их потом. Да и от него тоже стали высаживать. Навстречу.
– Дело, судя по всему, доброе, но пользы с него немного, – покачал головой Семен Фомич. – На саженцах-то далеко не уедешь.
– И то верно. Но это добре иметь в виду. Сажают их не просто так, а под посевы и колхозы новые. Так что торг едой всякой только усилится. Что тут, что там.
– Но то потом. Сильно потом. Когда эти посадки вырастут? А сейчас что из дельного еще примечал?
– Калмыки да башкиры коз ангорских разводить начали да овец гишпанских. Еще у башкир, тех, что на востоке, какие-то дивные животные – альпаки. Все они с очень мягкой шерстью. Но той доброй шерсти мало. И ее всю царевич выкупает для своей ткацкой фабрики. Пока.
– Думаешь, и другим можно будет перехватить?
– А почему нет? – улыбнулся Платон Тимофеевич. – В наши дни многое меняется. И быстро. Это я к чему? Ты бы подумал, помозговал да к Алексею Петровичу на прием пошел. Он деловых людей любит.
– Сказывают, что там к нему столько желающих попасть. Годами можно очереди своей ждать.
– Так ты поезди. Посмотри, что по Волге да Дону делается, а лучше еще и в Крым наведайся. И заезжай на обратном пути. Расскажешь. Подумаем. Я в долю войду. И Алексею Петровичу письмецо отправлю. Посодействую, чтобы он тебя принял без промедления, поручусь…
* * *Казак пыхнул дымком из трубки, меланхолично рассматривая войска Цин. Спокойно. Без всякой опаски.
Здесь, в Удинске, узнали еще зимой о том, что творится что-то неладное. Беженцы ведь отходили через них. С того же Нерчинского завода, откуда люди лишь чудом смогли убежать. Так что, как чуть просохло, всем миром принялись строить здесь новые укрепления. Старый, ветхий деревянный острог «на малую статью» о пяти башнях не внушал никакой уверенности. Тем более что часть стены даже полноценно рубленной не сделали, оставив тын, то есть частокол. И лет этому укреплению насчитывалось прилично.
Стройку начали под рукой артиллерийского командира, присланного год назад сюда вроде как на повышение. Вырос он из простого солдата, за смышленость переведенного в артиллеристы и ставшего там сначала командиром орудия, а потом и до поручика дорос. И вот – сюда попал, начальствовать над артиллерией острога. По армейским меркам – уровень где-то между командиром огневого взвода и батареи.
Однако его, как и генерала пришлого, местные всерьез не воспринимали. И лишь когда запахло жареным, решили послушать. Ведь он вполне себе представлял устройство простых укреплений и артиллерийских позиций на них – учился этому в полковой школе.
Укрепления эти новые представляли собой земляной вал с бастионами и сухим рвом. Этакую продвинутую версию редута, которую возводили вокруг деревянных стен острога, выполняющего функцию второй линии обороны.
На бастионы он предлагал перенести те пять орудий, которые имелись в крепости. Маленькие однофунтовки. Ну и сосредоточить стрелков для массирования огня.
Люди старались.
Строили.
Не сильно рвались, но и не отлынивали.
А после того как появились первые беженцы из Нерчинска, принесшие известия о его падении, то все ускорились до предела. Стало ясно – мелкие остроги вряд ли задержат войска Цин. И осада Удинска вопрос времени, причем весьма небольшого.
Сдача Нерчинска была ударом по репутации России. Серьезным. Но стратегически ничего не меняла. А вот Удинск выступал в роли важного логистического узла, через который шла и торговля с Кяхтой, и Амурская торговля и велось снабжение Забайкальских острогов. Этот город был южными воротами Иркутска, который суть центр всех восточных владений – место, где сходились многие дороги региона, если не все.
Сдавать его было никак нельзя.
Совсем.
Ввиду мрачных известий начальственные люди стали бомбардировать Иркутск письмами о помощи, в первую очередь пытаясь выпросить артиллерию. Хоть какую-то. Имевшихся у них пяти, по сути, фальконетов вряд ли хватило бы, чтобы остановить надвигающуюся армию Цин.
Все эти письма, отправляемые сначала почтовым буером, а потом и катамараном, потонули в канцелярии. Глава ее, как вскрылось, был прикормленным с руки Цин. И обыски показали немало денег, которые он за все эти несколько лет скопил на взятках.