Сын Петра. Том 6. Треск штанов

Глава 6

1711, август, 12. Москва – Новый Свет – Филиппины

Алексей Петрович медленно прогуливался среди страусов, стараясь не делать резких движений, чтобы их не спугнуть и не спровоцировать. Они, конечно, были привыкшие к людям, но все равно.

Такие странные ощущения.

Птицы воспринимали его в известной степени равнодушно. Поначалу бросились к нему, думая, что их сейчас покормят, но, обнаружив, что еды нет, потеряли всякий интерес. Впрочем, нет-нет да подходили с некоторым любопытством. Все-таки его довольно яркий костюм сильно диссонировал с сотрудниками. Да и рост. Царевич в этом плане пошел в отца – высокий и худой, возвышался над окружающими, как каланча. Чем среди прочего привлекал внимание не только людей, но и птиц…

Ферму эту небольшую завели недалеко совсем от Воробьевского дворца. Она стала этаким отражением зоопарка. Его осколком, который приобрел хозяйственное значение.

Не единственным.

В самом зоопарке множилось и плодилось многообразие видов. А вот в ближайшем Подмосковье и стали появляться специализированные сельскохозяйственные предприятия.

Ферма страусов, которых разводили на мясо, перо, пух и кожу. Здесь уже насчитывалось две сотни голов.

Невдалеке делала первые шаги ферма крокодилов, которых хотели разводить ради шкур. Для чего пришлось делать им зимний бассейн в крытом ангаре. Отапливаемый. Не сильно. Главное, чтобы плюс.

Несколько рыбных ферм, вроде осетровой. Специально к столу царя.

Песцовая, соболиная, лисья и норковая фермы – на мех. Но тут больше опытные станции. Алексей пытался разобраться, как это все нормально делать. Подготовить кадры. А потом развернуть зверхозы в удобных для этого местах, ища способ, как и с жемчугом, сделать дополнительные источники доходов.

Семь опытных пасек, в которых проводили исследования конструкций улья и организации пчеловодства. Сам царевич почти ничего про это не знал. Но мед ценил. И хотел все, что можно, оптимизировать. Кроме того, ему требовалось как-то решить вопрос с двадцатью тремя теплицами на паровом отоплении. Чтобы опыление растений шло круглый год. В них к столу выращивали всякую зелень, ягоды, овощи и прочее, включая ананасы и лимоны.

Москва обрастала всякой экзотикой. Этой и другой.

И царевич порой любил по таким местам погулять. Просто отвлекаясь от дел и находя в посещении этих условных «коровников» какое-то успокоение.

– Алексей Петрович, – подбежал к нему запыхавшийся лейб-кирасир.

– Что-то случилось?

– Серафима Соломоновна. Уф… – выдохнул он. – Просила передать, что разрешилась от бремени.

Алексей замер.

Он в этой жизни уже становился отцом. Но все это как-то проходило… странно, что ли. Любовницы все ж таки не жена. И отношение к ним у него было совсем иное, как и к детям от них. Нет, конечно, он от них не отказывался и уделял им внимание с немалыми ресурсами, но прекрасно осознавал второсортность их в глазах окружающихся. И это сильно угнетало и его, и их. Сильно искажая их отношения. А тут – жена, в законном браке, все чин по чину…

– Кто? – тихо спросил царевич.

– Сын.

Он молча кивнул и, оставив страусов, направился во дворец. Утром схваток еще не было. А вот не вечер – и уже справилась. Видимо, все развивалось стремительно, что не могло не радовать. В эти годы затяжные роды могли закончиться фатально…

Добрался он быстро.

Впрочем, отец его опередил. Бегал словно укушенный с выпученными глазами. А эмоций сколько! Первый внук и наследник! Законный, во всяком случае. Тех, от негритянок, он таковыми их не считал. Да, подарки дарил и был в меру ласков, но не более того.

– Лешка! У тебя сын родился! – наконец заметив царевича, воскликнул царь и бросился его обнимать. А потом вместе с ним ринулся в покое к Серафиме. Точнее, он туда, а сын за ним.

Едва усидел без Алексея не ворваться…

Царевна вскрикнула от неожиданности. Но она лежала под покрывалом, а с ребенком возилась кормилица. Так что сильного смущения появление царя не породило. Кровавые тряпки же и прочее уже убрали.

Петр влетел.

Выхватил карапуза из рук кормилицы. И радостно поднял над собой. Вызвав невольную улыбку матери.

Алексей же тревожился.

Все-таки тот мог нечаянно уронить. Крепок отец, крепок, уже, считай, четверть века закладывает за воротник похлеще Борис Николаевича и все еще на коне, так сказать. Хоть иной раз и выпадает в осадок с потерей ощущения реальности. И чем дальше, тем больше. Но все одно – пока держится.

А если нет?

Если у него отказ пойдет не по мыслительной деятельности, а по координации движений? Все-таки должна была аукнуться эта синька рано или поздно. Улучив момент, он принял у отца сына и вгляделся в него.

Новорожденный.

Ничего еще толком и не разобрать во внешности. Кроме того, что не такой «шоколадный», как его первые двое выживших. Но все одно – держать собственное дите было приятно.

Умом Алексей понимал – не совсем-то и собственное. Тело-то заемное. И его остались там – в будущем. Погибнув ранее отца. Но он гнал от себя эти мысли. В конце концов, он тут живет, а старого владельца нет. Значит, и тушка его. И как следствие, ребенок…

Наверное.

Он пока никак не мог разобраться в своих ощущениях. Еще с тех пор, как «шоколадные» горничные детишек ему нарожали. Слишком уж сложными и противоречивыми эти ощущения были…

Молодая женщина из местного индейского племени с тревогой наблюдала за толпой врагов. Здесь явно было несколько тысяч вооруженных мужчин. И ей приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы сдерживать свой страх.

Сзади подошел муж и обнял ее за плечи.

Казак.

Из сибирских. Еще его дед участвовал в походах по Лене, а отец – по Амуру. И вот он тут, на юге западного берега Северной Америки. В небольшой крепости – Ново-Архангельск.

– Шошоны… – тихо произнесла жена.

– Далековато они от своих кочевий забрели.

– Эти недалеко от моря кочуют. К северу отсюда. Меньше недели пути[16].

– А чего они без коней?

– Так эти шошоны без них. Они пешим обычаем охотятся.

– Пешим? Хм. А сюда чего пришли?

– Грабить, – насколько возможно более равнодушно ответила жена, хотя внутри у нее все тряслось. В городе был богатый торг и большие склады с ценными товарами. Это уже все в округе знали. Причем товарами очень важными и нужными для местных жителей. Вот шошоны первыми и не выдержали. Хотя она уже не раз слышала разговоры гостивших родичей, что многие облизываются на богатства этого маленького города.

Муж же усмехнулся.

Крепость здесь стояла хоть и не самая большая, но добрая.

Квадрат сто на сто саженей[17], сформированный крутым земляным валом и глубоким сухим рвом перед ним, стенки которых подкрепляли деревом от осыпания. Поверх вала шел высокий тын, перекрытый крышей и бойницами, сооруженный на обычный для Сибири манер.

По углам квадрата – бастионы с 6-фунтовыми пушками чугунными. Тоже земляные и прикрытые тыном. А в центре каждого пролета – проездные деревянные ворота с поднимаемым мостом через ров. Высокая башня. В них и колокольня находилась, и наблюдательные посты, и прочее.

На будущий год обещали привезти сюда оборудование для производства керамического кирпича – чтобы сначала ворота переделать в камне. А потом земляной вал им выложить и тын заменить, укрепляя Ново-Архангельск на случай войны с испанцами. А их ими стращали. Даже поговаривали, что те собирались осадную артиллерию сюда притащить…

Но шошоны не испанцы.

Вон толпа простых индейцев с копьями, топорами и луками. Преимущественно с каменными наконечниками. Идут беспорядочно. И явного рвения к бою не проявляют. Видимо, крепость их сильно деморализовала. Или они рассчитывали на иное. Или… неясно…

Жена трепетала при виде их численности.

Союзники из числа местных племен отошли, не связываясь.

Казак же усмехался. Он был уверен – ничего они сделают. Даже осадить толком не смогут. Еды с собой они не так уж и много несли. Неделю или две – это максимум, сколько гости смогут тут продержаться.

Неясно было – на что они рассчитывали.

И кто их сподвигнул сюда отправиться.

Совсем другая ситуация происходила в то же самое время к востоку от этих мест – в Каролине.

– По коням! – рявкнул сотник, вторя своим товарищам, поднимающим реестровые полки в седло.

Все три.

Полторы тысячи всадников губернатор Каролины единым кулаком выдвинул против индейцев сиу, вторгнувшихся в пределы новых русских владений. Честно купленных у шотландцев, которым они достались по разделу наследства.

– Сотня к бою! – закричал командир, вторя полковнику. – Пики бери!

Дождался, пока вся сотня снимет свои пики с плечевых и ножных петель, перехватив должным образом. Потом скосился на полковника.

Тот огляделся.

Оценил состояние выстроенного его полка и соседей.

Обменялся кивками с другими полковниками. И только после этого дал отмашку своим сотникам, которые практически хором рявкнули:

– В атаку! Рысью! Марш!

И казаки всех трех реестровых полков ринулись вперед. Свободной лавой. На целую армию конную индейцев сиу. Полторы тысячи на добрые пять, которые даже растерялись от такого поведения. Ведь численное неравенство слишком уж сильно бросалось в глаза.

Зазвучал горн.

У каждой сотни свой.

Казаки на рысях молча скакали вперед.

Индейцы, тоже стали втягиваться навстречу, но не так организованно. Все-таки в отличие от реестровых казаков они такой атаке не учились, равно как и хоть как-то организованному бою. Просто воспринимали это все как вызов и не собирались просто так сдаваться.

Конные массы начали стремительно сближаться.

Тысяча шагов.

Пятьсот.

Двести.

И вот – горны затихли, подавая тем особый сигнал.

И вся эта лава в полторы тысячи всадников, пришпорив коней, перешла на галоп, опустив при этом пики, зажимая их под мышкой. И что было мочи заорала:

– Ура-а-а-а-а-а!

Оглушительно. Неожиданно. И в чем-то даже пугающе.

Секунд десять.

И сшибка.

У сиу были копья. И, видя такой порыв, они не стали затевать перестрелку с луками, а, пользуясь численным превосходством, пошли натиском. Но копьем они били с руки. И оно было существенно короче пики, отчего преимущества при сшибке не давало. Да и не у всех оно имелось. Большинство в ближнем бою довольствовались томагавком.

Казаки смогли за буквально несколько секунд, пока сходились лавы, выбить свыше тысячи неприятелей. Пика их тела пробивала, даже не заметив. Словно букашек протыкая булавкой.

Раз.

И всадник неприятеля, надетый глубоко на древко пики, начинал ее выворачивать.

Казаки бросали пику.

И начинали то тут, то там раздаваться выстрелы из седельных пистолетов. Картечью. Если не в упор, то накоротке. С каждым мгновением все больше и больше выстрелов, превращаясь в своего рода перестук. Словно палкой по плетню стучат. Только громче. Сильно громче.

При этом казаки продолжали продвигаться через лаву.

Не задерживаясь.

Не замедляясь.

Проскочили.

Разъехались.

Сиу были явно шокированы таким натиском. За какие-то минуту или даже меньше у них оказались убиты или ранены свыше двух с половиной тысячи человек. Добрая половина.

Шок!

Сокрушительный шок!

Просто оглушительный!

Они замедлились и растерянно озирались по сторонам, пытаясь сообразить, что случилось. А вокруг бегали лошади без всадников. Их лошади. Хорошо узнаваемые.

Казаки же, повинуясь короткому сигналу горнов, остановились.

Развернулись.

Достали карабины.

И, легкой рысью сблизившись с индейцами шагов на двадцать, дали залп. После чего, уронив карабины на плечевых ремнях к бедру, выхватили палаши и, пришпорив коней, ринулись в «собачью» свалку. Со свистом и улюлюканьем…

Конвой из пяти русских галеонов шел мимо Филиппин. Испанских.

С местной администрацией отношения у них складывались… неоднозначно. Те явно выслуживались перед Мадридом, скованные по рукам и ногам инструкциями. А потому не позволяли использовать эти острова в качестве промежуточной базы по пути в Ново-Архангельск. Однако иногда «по-братски» просили кого-то подбросить в Европу, завозя таких гастролеров небольшим посыльным судном. А там, у Канарских островов, к конвою регулярно выходил аналогичный кораблик, чтобы таких гостей принять.

Небольшие маленькие услуги, которые облегчали жизнь на местах. И конвоям, и испанцам, живущим на Филиппинах, которых не очень-то и жаловала метрополия.

И вот, проходя мимо привычных мест, русские галеоны вновь заприметили посыльное испанское судно. Оно сблизилось. И вместо того чтобы запросить конец каната для пересадки гостя, с него стали кричать, чтобы русские отворачивали.

– Что случилось? – спросили с корабля.

– Дальше враги. Цин! Много!

Адмирал, которому доложили об этом, не поверил. Что тут, в такой дали от берегов, делать флоту Цин? Да еще и с засадой.

Махнул рукой.

Вздор.

Наверное, эти испанцы что-то напутали. Или переводчик.

Прошли дальше.

Первый остров. Ничего.

Второй. Тоже.

– Я же говорил, – усмехнулся адмирал. И пошел в каюту.

Однако, когда конвой проходил через группу небольших островов, появился он… флот Цин. Не пираты, а нормальные большие боевые джонки, которые от сигнальщиков загодя получили отмашку и подняли паруса, вываливаясь из-за островов.

Со всех сторон.

Всего двадцать два вымпела. И водоизмещением немаленьким. Династия Цин, как и те, что правили до нее, умели и строили довольные крупные корабли. Вот на конвой и вывалили здоровенные пятимачтовые джонки по двадцать саженей длиной[18].

И в бой.

На сближение.

На абордаж.

Отсекая всякие возможности для прорыва. Куда ни поверни – всюду галеоны оказывались на пересекающихся курсах с крупными кораблями неприятеля.

– К бою! – рявкнул капитан.

Адмирал это услышал быстрее, чем до него добежал вестовой.

Минуту спустя прозвучали первые пристрелочные выстрелы. Шестидюймовые карронады ударили дальней картечью, которой можно было вполне попортить рангоут и такелаж этим джонкам. Ну и плетеные паруса.

Еще минута.

И конвой окутался дымами. А стрельба стала весьма частой.

Отчаянной.

Темп держался. И карронады стали даже поливать уксусом загодя, не давая перегреться раньше времени.

Однако неприятель сближался.

Хуже того – явно шел на таран, стараясь любой ценой обездвижить галеоны.

– Пять румбов влево! – закричал адмирал.

Капитан продублировал приказ. Рулевой стал бодро крутить штурвал. Так что галеон, заметно накренившись, стал круто поворачивать в сторону. Чтобы по ветру проскочить между джонками Цин и островом.

Остальные корабли уже имели приказ «Делай как я» и повторили маневр командира. Только не все сразу отвернули, а прошли через одну точку, чтобы сохранить линию и, как следствие, огневую мощь конвоя.

Не прекращая при этом стрелять.

И не только из 6-дюймовых карронад, которые теперь в упор били по бортам джонок с 50–100 метров ядрами. И они их вполне проламывали. Оставляя после себя внушительные пробоины. Местами даже ниже ватерлинии.

Кроме того, адмирал приказал открыть оружейные комнаты и раздать оружие. Так что целая сотня ручных мортирок теперь закидывала ближайшие джонки маленькими 2-фунтовыми гранатами. Обильно. Густо. Часто.

Ну и из мушкетонов начали стрелять. Картечью. Забираясь повыше.

Рассеивание даже на ста метрах было – ого-го, но и цель вон какая. Отчего каждая такая подача добавляла огонька на джонках.

Такая плотность обстрела совершенно опустошала корабли Цин. Верховую команду, что управлялась с парусами, просто сдуло. Да и остальные немало пострадали. Особенно когда высыпали на верхнюю палубу при слишком сильном сближении – для абордажа.

А парочка джонок так и вообще сильно стали крениться, явно получив повреждения корпуса, «несовместимые с жизнью». Все-таки 6-дюймовые ядра да, почитай, в упор – это аргумент.

Вышел конвой.

Прорвался.

Оставив после себе совершенно деморализованного неприятеля. Потерявшего всякий интерес к преследованию. Головной их корабль тонул. Бросились спасать.

Адмирал же, что командовал конвоем, достал из кармана затертую золотую монету.

Подбросил ее.

И кровожадно усмехнулся, глядя на результат.

Капитан все понял без лишних слов.

И конвой, заложив большой вираж, пошел на новый заход, занимая более выгодное положение к ветру. Раз уж так сложилось – он должен был довершить эту битву победой. И обратить неприятеля в бегство. Чтобы ни у кого не хватило наглости превратить это сражение в поражение русского флота…

Глава 7

1711, сентябрь, 18. Москва – Охотск

– Значит, война с Цин… – тихо и крайне недовольно произнес Петр, прохаживаясь по просторному помещению. – Как она не вовремя…

– Война часто начинается не вовремя, – пожал плечами сын.

Отец на него скосился. Пожевал губами и заметил:

– Это все твои дела. Лез в Сибирь? Лез. Вот и спровоцировал.

– А чем?

– А бес их знает!

– Ну смотри. Торговля в Кяхте им самим на руку. Из-за нее воевать они точно не стали бы. Это же абсурд.

– Допустим.

– Дорога, что мы строим до Охотска, их тоже не должна волновать особо. Она проходит слишком далеко от их владений.

– А джунгары? – спросил Василий Голицын, занимавший в правительстве пост министра иностранных дел[19].

– Тут да. Мы продали им оружие. Ну так это что, повод разве для войны?

– Кто знает, что им сказали джунгары и как они сами все восприняли, – пожал он плечами.

– А почему не стали вести переговоров? Это ведь на китайцев не похоже. Да, ими сейчас правят маньчжуры, установив, по сути, оккупационный режим. Как если бы поляки Россию захватили в годы Смуты. Но все равно. Волей-неволей ханьцы же должны на маньчжуров как-то влиять. Да и сами маньчжуры раньше не чурались переговоров.

– Правда и не рвались их проводить.

– Почему они до сих пор нам ничего не предъявили? – спросил у Голицына царь.

– Судя по донесению командующего Иркутским военным округом, глава его канцелярии был ими подкуплен. Вероятно, эту операцию они готовили давно. Год так уж точно. Значит, переговоры начнутся, когда маньчжуры достигнут своих целей или окажутся в затруднительной ситуации.

– И какими силами, интересно, они будут оперировать на нашем направлении? – спросил Алексей.

– Основа армии маньчжуров – восемь знаменных полков, – медленно произнес Василий Голицын. – Каждый в пятнадцать тысяч строевых. Половина их стоит в столице, остальные размещены в восемнадцати гарнизонах по всей стране.

– И эти четыре тысячи… Это какой-то такой гарнизон с частями усиления? – спросил Алексей.

– Вероятно, – кивнул Голицын. – У них, кроме собственно маньчжуров, еще родичи халка на службе и ханьцы. И их совокупно ничуть не меньше. А вся их армия оценивается не меньше чем в пятьсот тысяч.

– Боже! – воскликнул Петр, представляя предстоящую тяжелую войну.

– Не все так страшно, как кажется. Алексей прав – маньчжуры в своей стране выступают как оккупационные силы. Так что на полевую армии они больше ста тысяч вряд ли смогут выделить. А границы у них протяженные. Рискну предположить, что против нас они даже половины не сосредоточат.

– Почему?

– Логистика, – за Голицына ответил Алексей. – Для войны с нами они перебросили четыре тысячи, очевидно, через Маньчжурию и провели вдоль Амура. И вероятно, осуществляют их снабжение по реке силами флота. А вот севернее Читинского острога им приходиться преодолевать «бутылочное горлышко». Вдали от своих населенных владений организовывать большой караванный путь по неудобным землям… Это испытание. Очень серьезное испытание.

– Из-за этого и торговля в Кяхте плохо развивается, – добавил Голицын.

– Да и черт с ней, – махнул рукой Петр Алексеевич. – Там явно все прахом пошло.

– Как война закончится, все вернется на круги своя, – улыбнулся сын. – Так вот – Кяхта. Им больше четырехсот верст[20] идти через пустыню и горную местность до нее. А верблюдов у них не так много. Так что особенно не развернешься. Ни в торговле этой, ни в войне с нами. Из-за этого же достаточно слабые джунгары до сих пор держатся. Два-три полка маньчжуров, если бы смогли полным составом выйти, просто раздавили бы этих западных монголов походя. Но логистика… Она их сковывает по рукам и ногам.

– И что ты предлагаешь? – спросил царь после небольшой паузы.

– По-хорошему территория между Удинском и Читинским острогом – естественный барьер между Россией и Цин. На этом рубеже очень легко и удобно держаться и обороняться малыми силами.

– Ты что, хочешь отдать им Нерчинск?! – вскинулся Василий Голицын.

– Я? – удивился Алексей. – Я обозначаю ситуацию. Раз уж так сложилось, что мы с ними начали воевать, то нам не только отбить Нерчинск надо, но и как-то порешать вопрос с границей. Так, чтобы удерживать те владения было проще. Сейчас Нерчинск живет на поставках с большой земли. Это дорого и трудно. Нам нужна логистика и сельскохозяйственные угодия для хоть сколь-либо значимого населения в тех краях.