- -
- 100%
- +
Глава 1
– Черт знает что.
Зеленин с раздражением отбрасывает письмо и трет уставшие глаза. День и без того выдался трудным, а пришедшее с нарочным из самого Петербурга послание и вовсе выбивает майора из колеи. Но делать нечего: выстучав по столешнице отрывок какого-то марша, Зеленин зовет адъютанта и просит привести к нему Злотова.
Какого Злотова, адъютант не уточняет: на весь 80-й Кабардинский пехотный полк он такой один.
В ожидании Зеленин, не в силах справиться с раздражением, поднимается из-за стола и меряет шагом комнату, убрав за спину руки. Необходимость расстаться с офицером своего батальона его глухо злит. Пусть всего на два месяца, пусть только с унтером, но где он этому унтеру сейчас замену найдет? Одна надежда – что Его императорское величество заметит ошибку Комиссии и вернет Злотова обратно в полк как можно скорее.
Зеленин неискренне корит себя за такие мысли. Нельзя желать человеку зла, да и батальон не развалится без него, правда ведь? Не развалится, да только Зеленин уже заранее мрачно предчувствует, какой бардак начнется, стоит Злотову уехать. Достаточно на соседние стрелковые роты взглянуть, а особенно – на штабные документы. Зеленин как-то заглянул и с тех пор на Злотова стал смотреть совсем по-другому.
Майор тяжело вздыхает и бросает косой взгляд на письмо. Оно кажется ему предвестником бури, и мысленно Зеленин горячо молится о том, чтобы она обошла вверенный ему батальон стороной.
– Каптенармус Злотов по вашему приказанию прибыл.
Зеленин оборачивается и хмуро осматривает Злотова с головы до ног, в который раз дивясь про себя, откуда что берется. Злотов не внушает с первого взгляда ни уважения, ни интереса: невысокий, узкоплечий, светловолосый и светлоглазый, он теряется за черной формой полка, и только круглые очки на длинном тонком носу позволяют хоть за что-то в его облике зацепиться. Выражение лица – вечно постное, взгляд – вечно чуть в сторону, будто собеседник не представляет для него интереса. Из всего батальона Злотов последний, на кого обратит внимание сторонний наблюдатель.
Вот только Зеленин отлично знает, что серебряный знак «За отличие», который с гордостью носят на шапках все четыре стрелковые роты полка, – в том числе и его, Злотова, заслуга.
Пауза затягивается; Зеленин молчит, и Злотов молчит, глядя спокойно и незаинтересованно. Кажется, он и час так может простоять, пока майор не надумает озвучить причину вызова. Это спокойствие только злит Зеленина еще больше, и он раздраженно и шумно выдыхает через нос – прежде чем передать Злотову письмо и отвернуться вполоборота, вновь сложив руки за спиной.
Чтобы минуту спустя уловить краем глаза смазанный жест и спохватиться:
– Соболезную, князь.
Злотов размеренно крестится, и Зеленин, признаться, смотрит на него с некоторой жадностью: каптенармус стрелковой роты редко позволяет себе эмоции, но известие о кончине отца должно ведь вызвать у него хоть какие-то чувства?.. Может, и вызвало, но догадаться об этом сложно: как и всегда, лицо Злотова не выражает ничего – даже пристойной событию печали.
Зеленин думает, что это само по себе говорит о многом. Что бы ни натворил князь Злотов тринадцать лет назад, за что бы ни сослали его на Кавказ в унизительном чине унтер-офицера без права на повышение, дворянское воспитание этим ни вытравишь. Как сам Зеленин, пересиливая раздражение, вежливо соболезнует, так и Злотов, в соответствии с этикетом, должен был бы вежливо опечалиться. Но он лишь крестится – машинальным жестом, подобранным у покойной жены.
Зеленин вспоминает Настасью Дмитриевну Злотову и чувствует совсем неуместную сейчас грусть. И только чтобы ее перебить, произносит:
– Комиссия требует вашего прибытия в Петербург, чтобы принять род.
Он переводит все такой же хмурый взгляд на Злотова – и невольно вздрагивает. Светлые, невыразительные и отстраненные обычно глаза смотрят на него из-под козырька шапки неожиданно пристально.
– В Петербург? – переспрашивает Злотов – негромко, но гулко, у него, как и у всех офицеров, глотка луженая, даром что ростом не вышел. Зеленин под его взглядом с трудом давит порыв поежиться.
– В Петербург. Черт знает что, – ворчит он и, в порыве куда-то деться из-под неуютного внимания подчиненного, обходит стол, с шумом усаживается в кресло и складывает руки на животе.
Злотов следит за ним, Зеленин почти физически это чувствует – но потом опускает глаза к письму, и ощущается это как милосердие.
Поздравить бы его нужно, с неудовольствием думает Зеленин, наблюдая за тем, как Злотов вновь скользит взглядом по строчкам. Если Комиссия не ошиблась, если Его императорское величество действительно даровал каптенармусу Арсению Злотову, старшему сыну и наследнику почившего князя Владимира Злотова прощение – это чудо, равного которому и раз в столетие не происходит. Для Злотова это шанс на лучшую жизнь, может, даже на возвращение в свет, на признание его заслуг – не только в Кавказскую войну, но и в Крымскую. На более или менее спокойную старость.
Нужна ли ему эта старость, думает Зеленин, рассматривая Злотова, пока тот аккуратно, сгиб к сгибу, складывает письмо. Нужен ли ему этот свет и это признание – теперь, когда нет Настасьи Дмитриевны?..
– Подберите себе заместителя, введите в курс дела. Вам велено прибыть без задержек, так что отправляйтесь завтра с утра. О решении Комиссии отпишитесь сразу же, – говорит Зеленин после долгой паузы уже совсем другим тоном.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – отзывается Злотов без выражения.
– И, Арсений Владимирович… – Зеленин медлит, раздумывая, стоит ли об этом говорить, потом вспоминает документы соседнего батальона и решается: – Помните, что мы вас ждем. Как бы ни сложились ваши дела в Петербурге, здесь вы нужны. Возвращайтесь, о повышении я похлопочу. Договорились?
Злотов привычно смотрит чуть в сторону, но когда он отвечает, голос его на порядок более теплый.
– Благодарю, ваше высокоблагородие.
И хотя вернуться он не обещает, Зеленин слегка успокаивается. Отчего-то ему кажется, что задерживаться в столице Злотов не будет – даже если ему и впрямь удастся возглавить род.
А значит, вряд ли придется мучиться с документами по стрелковой роте дольше двух месяцев. Зеленин довольно улыбается. С новыми силами он принимается за работу, которой у командира батальона всегда непочатый край, и выбрасывает каптенармуса Злотова из головы.
*
Петербург встречает дождем – еще по-летнему теплый, августовский, он идет стеной и от этого странно напоминает Кавказ. Злотов стоит у окна на втором этаже здания Комиссии и рассеянно всматривается в поглотившую город водяную завесу. За его спиной ходят люди, звучат разговоры, хлопают двери: чиновничество ни на минуту не останавливает свой бег, хотя то и дело бросает взгляды на невысокого человека у окна – с ног до головы черного, неуместного.
Впрочем, он и раньше здесь был неуместен, думает Злотов – даже когда носил сине-красную форму Петергофского полка с комиссарским значком на вороте. И Настя здесь тоже когда-то была неуместна.
«Почему же они так долго?.. Простите, я нетерпелива, Арсений Владимирович. Вот я присяду и замолчу, вы от меня ни звука более не услышите… Но почему же так долго? Разве у наших родов могут быть сложности с браком? Что можно столько времени проверять, если нет Уз?.. Простите, простите. Дайте мне руку, бесенок, иначе мне, кажется, не замолчать… Как же долго. Как долго…»
Потоки дождя на стекле вдруг складываются в женский силуэт, и Арсений улыбается.
Здесь всегда долго, Настенька. Видишь, даже тринадцать лет спустя.
– Князь Арсений Злотов, – гремит у него за спиной, и Арсений прикрывает на миг глаза. Эхо летит по всему коридору, и дождь, будто в ответ, начинает барабанить по стеклу сильнее. – Прошу вас.
Злотов не оглядывается – в стекле отражается распахнутая дверь и секретарь на пороге; машинально поправив мундир и очки, он разворачивается всем корпусом и направляется к кабинету.
Это другой кабинет и другие люди, и теперь они не решают его судьбу – лишь исполняют долг, как и он сам. Впрочем… насчет долга у него есть собственные соображения.
…У чиновников Комиссии, как ни странно, они тоже оказываются свои.
– Вы должны понимать, князь, – важно и надменно говорит один из них – надворный советник Ризенбах, как он представился, стоило Злотову переступить порог. Грузный и мясистый, он занимает все пространство за столом, и Арсению стоит некоторых усилий смотреть привычно чуть в сторону от него – плечи Ризенбаха кажутся бесконечными, как и его бакенбарды. – Полагаю, ваше старшинство в роду – лишь следствие занятости Его императорского величества. Все решения по спорам Комиссии отложены до октября, когда закончится подготовка к свадьбе великой княжны Марии Александровны. Вероятнее всего, Его императорское величество распорядился бы иначе, но пока мы вынуждены следовать Порядку.
Арсений молчит, по-прежнему глядя чуть в сторону. Он не обманывается: слухи о свадьбе великой княжны и герцога Эдинбургского доходили до Кавказа, очевидно, что императору не до внезапно умершего князя Владимира Злотова и его опального наследника. Даже если этот наследник сослан на Кавказ ни много ни мало – за подготовку к убийству императора и перевороту.
Ризенбах, как и все в Комиссии, явно в курсе этого старого дела – со всех сторон Злотову достаются неприязненные взгляды, а его непосредственный визави и вовсе не старается скрывать пренебрежение. Черная унтер-офицерская форма Арсения дает ему для этого все основания.
Злотов равнодушно молчит. Пауза затягивается, но его это не трогает.
Ризенбах сдается первым: ерзает в кресле, рассерженно хмыкает – и тем не менее достает из верхнего ящика стола увесистую папку, а к ней прилагает опись.
– Вам следует расписаться в получении документов рода, князь.
Арсений принимает папку, раскрывает ее и, положив лист с описью слева, перед глазами, приступает к чтению. Ризенбах возмущенно выдыхает, следя, как Злотов медленно и спокойно скользит взглядом по строчкам. Должно быть, немногие из новообретенных глав родов действительно читают эти документы прежде, чем расписаться в описи: публичные сделки, сведения о финансах, залоги, долги и ссуды, имущество рода – для большинства это лишь скучные столбики цифр и наименований. Арсений не без оснований считает такую беспечность губительной и не позволяет ее себе ни на службе, ни в жизни.
Поняв, что князь Злотов не собирается покидать кабинет до тех пор, пока подробнейшим образом не ознакомится с документами рода, Ризенбах снова хмыкает. Сделать он ничего не может: согласно Порядку, новый старший в роду должен ознакомиться с документами – на случай, если они его не устроят и он решит отказаться от этой чести. Злотов рассеянно задается вопросом, бывало ли уже такое. После крестьянской реформы многие дворянские рода стремительно беднели, не справившись с новой экономической реальностью, и далеко не каждый смог бы потянуть такую ношу.
– Смотрю, в вас все еще сильны интендантские привычки, Арсений Владимирович, – наконец высказывает свое недовольство Ризенбах – едко, зная, какой укол наносит этим напоминанием.
– Комиссарские, – негромко поправляет его Злотов, не поднимая глаз от бумаг, медленно перекладывает листы. – Когда я служил в Петергофском полку во время Крымской, Главного интендантского управления еще не было – были комиссии комиссариатского департамента.
Ризенбах уязвленно поджимает губы, но разговор не продолжает – может, не знает, что сказать, а может, не хочет затягивать пребывание неприятного собеседника в своем кабинете. Злотова его мотивы не трогают так же, как и неприязнь, и высокомерие. Он пробегает взглядом очередной лист и перекладывает его в конец папки.
На то, чтобы хотя бы бегло ознакомиться с документами, у Злотова уходит полтора часа. Чиновники Комиссии раздраженно шепчутся между собой, Ризенбах пару раз встает и выходит из кабинета, затем возвращается – Арсений отмечает это краем внимания и снова сосредотачивается на документах. Когда он наконец закрывает папку и, положив опись поверх нее, просит перо и чернила, из всех углов кабинета раздается несдержанный вздох.
Это только начало, усмехается Злотов про себя.
– Я хочу ознакомиться с родовым древом, – говорит он по-прежнему негромко, и перо в его руке задумчиво зависает над описью.
Ризенбах давится вдохом и разгневанно кашляет. Злотов поднимает взгляд и вопросительно наклоняет голову.
– Вы должны понимать, – с нажимом наконец произносит Ризенбах, – что это невозможно.
Арсений и впрямь понимает. Родовое древо – самый важный документ рода, да и не только рода – всей империи, потому он и хранится в Комиссии, держать такую реликвию в частных домах запрещено под страхом смерти. Смотреть на него, кроме высших чиновников Комиссии и императора, дозволено только старшему в роду и то – не по прихоти, а по чрезвычайной необходимости. Конечно, в родах держат копии древа, но все они неполные, дающие представление только о главных ветвях и межродовых связях. Полное же древо часто содержит большие сюрпризы – и о связях, и о наследниках, и о ветвях.
– Я принимаю старшинство в роду, – все так же негромко поясняет свою позицию Злотов. – Согласно Порядку, я имею право перед этим ознакомиться с древом.
Он знает, что прав, как знает это и Ризенбах, и все в Комиссии. Нигде в Порядке наследования, передачи и установления старшинства в дворянском роду не указано, что глава, который пробудет в должности всего два месяца, не имеет права посмотреть на родовое древо. Однако Ризенбах, очевидно, не собирается следовать Порядку – конкретно в случае князя Злотова.
– Ваше старшинство временно. И учитывая ваши наклонности, – Ризенбах с намеком выгибает брови, – Комиссия не считает возможным допускать вас к реликвии.
Ожидаемо. Арсений чуть щурится сквозь очки – глаза устали от мелкого почерка писаря, который занимался документами его рода.
– Я прошу письменный отказ, – говорит он.
Ризенбах неприятно улыбается.
– Вы его не получите.
– Я буду жаловаться, – продолжает Арсений – негромко, ровно, в противовес торжествующему Ризенбаху.
– Пожалуйста. – Чиновник широко поводит рукой и удовлетворенно откидывается на спинку кресла. – Жалобы на решения Комиссии принимает ее председатель, в особых случаях – сам император.
Арсений опускает взгляд, смотрит на опись, на девственно чистый лист там, где должна стоять его подпись. Не в первый раз за прошедшие в дороге с Кавказа дни он задается вопросом: нужно ли ему это? Тринадцать лет для него собственная фамилия была всего лишь сочетанием букв, как и приставка «князь», род платил ему тем же – полным забвением. Так нужно ли это сейчас?
Нужно ли это, Настя?..
В груди толкается – горячее, жесткое, недовольно ворочается с боку на бок, тесня в сторону сердце, по жилам ртутью растекается болезненное тепло, и весь мир вдруг отзывается ему такой же горячей пульсацией. Арсений прикрывает на миг глаза, усилием воли усмиряет этот огонь. Еще одна привычка, которой он обзавелся вдали от Петербурга.
Должно быть, таков ответ на его вопрос.
– Мне не по чину тревожить председателя и тем паче – самого императора, – с обманчивым смирением говорит Злотов и вновь поднимает глаза. – Как офицер действующей армии, я обязан направлять свои жалобы собственному начальству. Полагаю, князь Барятинский сам обратится и к председателю Комиссии, и к Его императорскому величеству, если сочтет нужным.
Ризенбах бледнеет. Имя генерал-фельдмаршала князя Барятинского, шефа 80-го Кабардинского пехотного полка, одно из самых известных в Петербурге. Известен и его крутой нрав: как и большинство военных, к гражданским чиновникам он относится с пренебрежением, а когда они начинают конфликтовать с интересами представителей его полка, и вовсе впадает в ярость. И здесь уж неважно, о ком идет речь – о старшем унтер-офицере Злотове, о штабном писаре или же о высшем офицере штаба. Учитывая его заслуги, в схватке с князем Барятинским даже привилегированная Комиссия по контролю и укреплению Уз на благо империи, бывшая в прямом подчинении императора, не имеет никаких шансов.
Арсений щурится, наблюдая, как Ризенбах постепенно осознает последствия такой жалобы. Дело ведь не ограничится ею – если бы. Князь Барятинский обратится к председателю Комиссии, тот, скорее всего, доводить до обращения к императору не решится и поспешит уладить вопрос. Злотова допустят к его родовой реликвии, а генерал-фельдмаршалу предъявят виновника всех бед – надворного советника Ризенбаха. Не пройдет и недели, как Ризенбаха отправят в отставку, в лучшем случае – на почетную пенсию, а его место займет наиболее прыткий из претендентов. Скамейка желающих занять столь лакомую должность всегда очень длинная, сидят на ней не последние люди империи, и все они только и ждут, когда под очередным чиновником зашатается стул – а под Ризенбахом сейчас его кресло не шатается, а грозит обратиться в пыль.
Под равнодушным взглядом Злотова Ризенбах откашливается, с трудом возвращая себе самообладание, и выпрямляется, затем встает, тяжело опираясь ладонями о стол.
– Обождите немного, князь, – просит он совсем другим тоном, направляясь к двери грузным шагом – от каждого взвизгивает паркет и подрагивают стекла.
Видишь, Настенька. Нет у опального князя Злотова ни связей, ни положения, и даже в дворянском собрании его род находится всего лишь в Малом круге – бесконечно далеком что от Большого круга, что от Архонтов. Зато он хорошо понимает, как работает бюрократическая машина, и знает, как заставить ее служить себе. Не важнее ли это всех Уз вместе взятых?
Арсений возвращает взгляд к бумагам и, окунув перо в чернила, ставит свою подпись на документе.
Мысленно он повторяет: это только начало.
*
Когда Злотов наконец покидает Комиссию, дождь уже кончился. Воздух плотный, душный, тяжелые облака недвижимо нависают над городом, прижимая его к земле; брусчатка мокро блестит, и так же мокро блестят обвисшие листья деревьев – слабый ветер даже не пытается их тронуть и высушить. Арсений, закрыв за собой дверь, на несколько секунд замирает, потом поправляет очки и неспешно спускается по лестнице.
Федор, денщик, прикорнувший у ее подножия, вскидывается, стоит ему только услышать стук металлических набоек по камню, и, когда Арсений сходит на тротуар, сразу вырастает рядом.
– Как, вашблагородь? – гудит он, заглядывает обеспокоенно под козырек шапки – точно такой же, как у него, с серебряным значком «За отличие» поперек тульи.
Арсений молча качает головой. Федор сникает, хмурится, неуютно поводит широкими плечами и оглядывается на здание Комиссии со странной, бессильной злостью. Злотов искоса наблюдает за ним, чуть щурясь. Петербург – город серости, после ярких красок Кавказа глаза должны бы отдыхать, а вот нет: вся эта серость светится белым агрессивным светом – брусчатка, дома, колонны, мосты, даже облака. Глаза режет до боли, и Арсений, наклонив голову, трет переносицу под очками.
– Вашблагородь… тяжко? – едва слышно спрашивает Федор, и Злотов не видит – чувствует его широкую ладонь около своего локтя: готовится подхватить. Арсений снова качает головой, выдыхая.
– Справлюсь, – так же негромко говорит он, сознательно стишая голос. В Петербурге эхо летит далеко, как в горах, а ему не нужно, чтобы хоть кто-то знал их с Федором переговоры. Злотов поднимает глаза, оглядывается и кивает в сторону: – Пойдем погуляем.
Федор неодобрительно хмыкает, но не спорит и следует за Злотовым без задержки.
Комиссия находится в центре, и конечно, здесь много людей – служащих, студентов, рабочих, слуг; стоило дождю закончиться, они вынырнули как из-под земли и побежали кто куда. Арсений идет неспешно, и этот бегущий куда-то поток разбивается об него, разрезается пополам и схлопывается за его спиной снова; кто-то бурчит на него – то рядом, то в спину, но Арсений не обращает внимания. Впрочем, ему и не нужно: Федор, идущий за его правым плечом, высказывается за двоих, да и сам его вид отбивает охоту ругаться. Высокий, широкоплечий, одетый, как и Арсений, в черную военную форму Кабардинского полка, на фоне щуплого Злотова денщик кажется огромным – медведем, потревоженным посреди спячки. Тем забавнее со стороны видится то, с какой трепетной аккуратностью он обращается с князем: подхватывает под локоть, стоит ему оступиться, оберегает от столкновений, буравит тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей тех, кто смеет выражать недовольство.
Арсению не забавно. Арсений знает: если бы не Федор – его бы давно уже не было. Как и доброй четверти третьего батальона Кабардинского полка.
Злотов сходит с шумной улицы, сворачивает на набережную Екатерининского канала и останавливается у перил. Вода внизу тихо стелется, переливается черным, отражает серое небо и мерцает загадочно. Арсений прикрывает глаза и задерживает дыхание – будто пережидает боль.
Весь мир снова пульсирует в ритме воды внизу, горячо, бело, тяжело разливается по жилам, тащит за собой сетью. Здесь, в Петербурге, справляться с этим особенно трудно, на Кавказе было легче. Должно быть, здесь для Уз – самый центр переплетения, оттого они и бьют непривычного человека с такой силой. Архонтам проще – они с этим рождаются и обучаются управлению Узами с детства.
Злотов уже десять лет держится только на силе воли.
Он выдыхает, чувствуя обеспокоенный взгляд Федора, и отворачивается от воды, опирается на перила спиной.
У упрямства, с которым Арсений требовал ознакомления с родовым древом, есть причина – более серьезная, чем занудная привычка соблюдать правила. Насколько он знал, в роду Злотовых никогда не было Уз: несмотря на княжеский титул, они всегда находились в Малом круге и с Большим кругом не пересекались, что уж говорить об Архонтах. Род Березиных – девичий род Насти – когда-то Узами обладал, но утратил их еще до петровских времен из-за большого количества неравных браков. Раньше таких потерянных родов было много, и лишь при Петре Алексеевиче за сохранностью Уз стали жестко следить. Оно и понятно: царь Петр грезил Великой Россией, строил ее, не щадя ни себя, ни людей – и Узы как гарант сохранности большой страны ему были только в помощь.
О сохранности человеческих судеб, любви и семей он не думал. Впрочем, Злотов не склонен его за это осуждать.
Петр Алексеевич создал Комиссию, которая принялась наводить порядок в системе дворянских родов и, что важнее, браков. Работа развернулась масштабная: родовые древа и связи восстанавливали вплоть до времен первых князей и Крещения – переломного момента в истории Руси, когда и возникли Узы. Тогда создали Малый и Большой дворянские круги, особо выделили Архонтов – тех, у кого в роду Узы были особенно сильны и стабильны. В Большом кругу с Узами рождался не каждый, но шанс сохранялся, поскольку их родовые древа пересекались с древами Архонтов; в Малом кругу Уз не было вовсе либо их утратили. Все дворянские браки с тех пор проходили через одобрение Комиссии, ведь Узы передаются по наследству, и заключить неравный брак стало возможно исключительно для того, чтобы разбавить кровь и не допустить вырождения рода.
В роду князей Злотовых, унаследовавших титул от двоюродного племянника Всеволода Большое Гнездо, Уз не было никогда. И как теперь знал Арсений, тайных пересечений древа с Архонтами или хотя бы родами Большого круга не было тоже.
А у Арсения Злотова в тридцать лет проявились Узы.
Он хмурится, поправляя очки, скользит взглядом по набережной, ни за что не цепляясь.
Таких, как он, называют Узлами; по одной из теорий, они появляются, когда Узы используют слишком много и оттого они путаются. Это бы все объяснило: действительно, шла война, на войне Узы применяют постоянно, а если в ней участвуют и Архонты, Узлы, хоть один-два, появятся с гарантией. Если бы не одно «но»: в Кавказской войне участвовало исчезающе мало дворян Большого круга, а Архонта и вовсе за все тринадцать лет службы Арсений видел лишь одного – светлейшего князя Михаила Горина. Князь Горин приехал тогда в Даховский отряд, чтобы возглавить завершающую операцию по покорению Западного Кавказа, и произошло это в 1864 году – через четыре года после того, как Злотов обзавелся Узами.
Как все было бы просто, думает Злотов, щурясь сквозь очки. Если бы в родовом древе нашлось хоть одно пересечение с Большим дворянским кругом; если бы Узы проявились в Крыму, где Архонты участвовали чуть ли не в полном составе; если бы на Кавказе было много Уз и тех, кто их применяет, – все было бы просто.
Но просто – это не про нас, правда, Настя?..
Если бы Узел удалось хоть как-то объяснить, он бы не вызвал проблем: приняв старшинство в роду, князь Злотов обратился бы в ту же Комиссию, сообщил об Узле и о том, что нуждается в обучении. Необученные Узлы опасны, ведь они не в силах сдержать Узы, и те буквально разрывают своего носителя. А прорвавшись вовне, Узы приводят к катастрофам – пожарам и взрывам, которые уносят как жизнь самого Узла, так и жизни всех окружающих.