- -
- 100%
- +
По преданию, именно так при Крещении уничтожило капище, на котором древние волхвы призвали Узы: многие из первых Узлов не справились с новыми силами, погибли сами и погубили волхвов, пожар выжег капище до пепла – говорят, земля на этом месте до сих пор серая и не родит ни травинки. Немногие выжившие посчитали свое спасение чудом и обратились к Истинному Богу, назвавшись Его Столпами, и разрушительный дар языческих богов поставили на службу Ему.
Злотов свое спасение тоже склонен считать чудом – вот только он отлично знает, кто его совершил.
…Узы проявились у него десять лет назад, на третью ночь после смерти Насти. Арсения ломало, как от горячки, суставы выкручивало, в груди невыносимо пекло болью, и болью пульсировал вокруг весь мир – алой, алой до белизны болью, и весь этот огромный, белый, пульсирующий мир словно пытался растащить на куски его тело, вскрыть грудину и вынуть из него это горячее, жесткое, что пыталось потеснить сердце и заменить его собой… Федор тогда услышал стон из-за двери, ворвался в комнату и подхватил его в последний момент – Арсения ломало так, что он рухнул с кровати. До самого рассвета он просидел со своим унтером в охапке; сжимал в медвежьих объятиях, когда Злотова начинало трясти и выламывать дугой от боли, зажимал рот широкой ладонью, когда стоны становились слишком громкими, обтирал прохладной тряпицей и все гудел что-то едва слышно – что-то о том, что он сможет, что он перетерпит… что Настя просила его жить.
Все это спасло его: Федор, Настя; а еще – глупая мысль, что за стенкой беззаботно спят солдаты Кабардинского полка. Он не мог подвести никого из них.
Потом, утром, когда боль отступила – чтобы вскоре вернуться, но Арсений еще об этом не знал, – Злотов долго смотрел на Федора сквозь слепой прищур и наконец хрипло спросил:
– Знаешь, что это?
Федор, который наконец уложил своего унтера на кровать и суетился по комнате, прибираясь, замер и оглянулся на него через плечо.
– У вас глаза горят – ровно у филина. Не дурак, понимаю, – отозвался он.
– Почему не ушел?
Федор и впрямь дураком не был, а еще не был настолько преданным, чтобы гибнуть вместе с обреченным на смерть. Так, во всяком случае, Арсений тогда считал.
А Федор только повел широким плечом и хмыкнул:
– Меня Настасья Дмитриевна на том свете веером по морде отлупит за то, что не сберег. Сами ж знаете.
И Арсений – несмотря на бессонную ночь, на боль от Уз и неутихающую боль от смерти Насти – слабо улыбнулся ему в ответ.
…Федор стал единственным хранителем его тайны. Арсений, фактически отлученный от рода, не мог узнать, почему у него проявились Узы – по тайным связям с Большим кругом или по случайности, и потому решил о них молчать. Не все случайные Узлы погибали, а о том, что делали с выжившими, ходили самые разные слухи: говорили, что их держат в подвалах Петропавловки, что их казнят на месте… что их забирает Седьмое отделение Тайной канцелярии. В одном слухи сходились – никто и никогда больше не видел таких Узлов. А Арсений пропадать не желал.
Он дал Насте слово жить и намеревается его сдержать.
Узы помогли ему в этом. Конечно, первый год он потратил только на то, чтобы научиться их сдерживать: не просыпаться ночью от боли в груди, не давать разгореться белому пламени на пальцах, не светить глазами, как филин – все это потребовало неимоверных усилий. За тот год Федор привык его оберегать от любых волнений, ловить под локоть, отвлекать разговорами, потому и до сих вел себя заметно вольно; впрочем, Арсений его не осаживал. Позже он освоил некоторые приемы Уз, которые видел сам или о которых слышал, и применял их – спасая себя, Федора или тех, кто рядом.
Иногда он удивлялся, почему никто этого не замечает. И сам же себе отвечал: потому что Узами принято хвастаться. Архонты на поле боя появляются в ореоле белого пламени, дворяне из Большого круга шутки ради зажигают на ладони белые огоньки, на виду у всех зачаровывают пули, позволяют светиться глазам, чтобы дамы восторженно ахали. А если каптенармус Злотов из боев выходит без единой царапины – так что ж с того? Видать, Бог его бережет. А что стреляет без промаха – так поглядите, сколько он времени на полигоне проводит, даром что в очках. А что силы в нем, маленьком и узкоплечем, немеряно – так разве ж один он такой, вот дед у меня был…
Арсений усмехается и кивает сам себе. Иногда лучший способ спрятать что-то – положить на видное место.
Федор рядом с ним кряхтит и переступает с ноги на ногу, нарочито скрипя сапогами. Злотов чуть поворачивает голову в его сторону, без слов спрашивая, в чем дело.
– Как дальше-то? – задает Федор мучающий его вопрос. Арсений пожимает плечами.
– Как и планировали. Это ничего не меняет. – Он снова щурится, по-птичьи наклоняет голову вбок. – Но попасть к Горину будет сложнее.
– Чегой-то? – хмурится Федор.
Арсений вздыхает. Федор никогда не был в Петербурге и про дворян знает мало – обычный крестьянин, до армии он их и встречал-то, должно быть, только когда они заезжали в гости к его хозяевам, а в армии различия между кругами всегда немного стираются, хоть и не до конца. В сложных взаимоотношениях дворянских родов в мирное время он не разбирается вовсе.
Впрочем, это не проблема. Федор внимательный, быстро учится, схватывает на лету – за то Арсений его когда-то и выделил. А еще он отлично умеет заводить связи, пошел бы в купцы, цены б ему не было, состояние сколотил бы в два счета. Но у Федора – своя история, и ему купеческая жизнь не нужна так же, как Арсению – хвалиться новообретенными Узами.
– Горин – светлейший князь, Архонт, приближенный к самому императору. Говорят, он возглавляет Седьмое отделение Тайной канцелярии и дружен с цесаревичем Александром. А я – князь из Малого круга, унтер-офицер с Кавказа, – поясняет Арсений. – Я не могу запросто появиться на пороге светлейшего князя, даже несмотря на давнее знакомство.
Федор кивает, сосредоточенно хмурясь. Как все было бы просто, если бы можно было заявить об Узах, снова с досадой думает Злотов. Седьмое отделение занимается Узлами, с натяжкой это можно было бы принять за предлог, написать Горину, попросить встречи и уже там рассказать… важное. То, что кажется ему даже важнее Узла.
Нельзя.
– И что ж теперь? – спрашивает Федор.
Арсению пока нечего ответить на этот вопрос – даже себе.
– Придумаю, – говорит он. – Знаешь ведь, шансы всегда есть. Надо их только дождаться.
– Времени-то чуть, – с сомнением возражает Федор. – Успеете ли, вашблагородь?
Успеет ли? Два месяца – мало. Для того, что он заготовил роду, хватит, а для остального? Да и есть ли то остальное? Иногда Арсению кажется, что он все придумал себе, и именно для этого ему нужен Горин – поверить свои выводы чужим разумом. Федор здесь не помощник: во всем, что касается Насти, он еще более предвзят, чем сам Злотов. А то, что хочет рассказать Горину Арсений, с Настей связано напрямую.
Точнее, с ее смертью. И со смертью еще некоторых дворян.
Значит, он должен успеть. И если шансы не потрудятся появиться сами – он их создаст.
Небо над городом снова набухает серыми дождевыми тучами, Арсений бросает на них короткий взгляд и выпрямляется.
– Пойдем обратно, – зовет он Федора.
Не отвечает на вопрос – но Федор слишком много времени провел рядом с ним, чтобы не понять все самому.
Глава 2
Княгиня Алевтина Алексеевна Злотова сидит у окна, нервно комкая в пальцах кружевной платок.
За окном постепенно темнеет; в августе темнота день за днем наступает все раньше, и каждый день эта темнота дает ей надежду: не сегодня. И все же она день за днем вздрагивает, стоит вдалеке послышаться топоту копыт.
Что за досада.
Княгиня поджимает губы и отворачивается от окна. Бездумный взгляд скользит по комнате, пока не достигает портрета Владимира Злотова – ее почившего мужа. Алевтина Алексеевна зло сжимает губы и встает, подходит к портрету, всматривается до рези в глазах, словно ищет в мазках краски ответ.
«Почему, Володя? – хочет она спросить. – Почему ты этого не предупредил?»
Этого. Не смерти своей, конечно, хотя старший князь Злотов казался разумным человеком и на седьмом десятке должен был бы сознавать, что рано или поздно придется отойти к Богу. Но этого – почему он не предусмотрел этого? Того, что все его наследие достанется тому, кого они все согласились забыть?
Княгиня резко отворачивается от портрета и возвращается к окну. Ее черное платье колыхается, шелестит в тишине комнаты; дни траура уже прошли, сорок дней со смерти Владимира минуло, но она его не снимает. Не по мужу она носит траур – а по своей жизни, которой, спокойной и беззаботной, она предчувствует, приходит конец.
Но как он мог все же? Владимир, такой рассудительный, обстоятельный, так легко ее слушающий – почему он не оставил завещания? Ведь она же просила, просила его: оставь старшинство Андрюше, он справится, посмотри же сам, какой вырос красавец, первый жених Петербурга, его в лучших домах привечают, уж не опозорит род-то!.. Владимир кивал согласно и – не писал завещания, словно ждал чего-то. И вот – дождался.
Может, на Его императорское величество надеялся, на его злость? Его трудно осуждать за это – все они на злость императора надеялись. Конечно, она и роду аукнулась, после того досадного происшествия их долго не звали ни на приемы, ни на балы, даже соседи опасались наносить визиты; но видит Бог, Алевтина Алексеевна готова была заплатить такую цену, лишь бы все хорошо с Андрюшей было. Со временем соседи страх растеряли, и Злотовы вернулись на балы, а Андрей пристроился на хорошее место в Петербурге, чиновником не из последних, с перспективами, и Алевтина Алексеевна уж поверила было, что все закончилось хорошо…
Только, как оказалось, не закончилось. И император что-то не спешил явить свой гнев, и Владимир не оставил завещания. Княгиня до сих пор помнит, как побледнел Андрей, когда выяснилось, что завещания нет, как сидели они рядом, не размыкая рук, и не могли успокоить друг друга.
– Да, может, еще обойдется, мама… – нерешительно говорил ей Андрей, когда после похорон собрался в Петербург на свою службу.
Алевтина Алексеевна смахнула уголком платка слезу и только вздохнула. Она предчувствовала, что не обойдется.
…Перестук копыт в очередной раз звучит за окном, и княгиня замирает посреди комнаты, не дыша. Все ближе и ближе; неужели к ним? Неужели на этот раз – все-таки к ним, и Бог не даст им еще одного дня передышки?..
– Барыня… Барыня, прибыл. – Марфа стоит на пороге, смотрит на хозяйку растерянно, и княгиня берет себя в руки. Не к лицу так распускаться, чай, не дворовая девка, потомственной дворянке пристало всегда держать лицо.
Алевтина Алексеевна выпрямляется и, не глядя, разглаживает платок в руках.
– Проводи в голубую гостиную, – распоряжается она. Марфа приседает в поклоне и убегает.
Княгиня дает себе две минуты спокойствия – и идет следом. Теперь, когда нет Владимира, ей надлежит самой принимать удары судьбы.
И возможно, у нее это получится лучше, чем у него.
Он сидит в гостиной на краю кресла – неуместный среди нежно-голубых стен и белых расшитых цветами обивок, черный, держит на колене такую же вызывающе-черную шапку. Когда княгиня входит, он разворачивается, окидывает ее взглядом невзрачно-серых глаз и только затем неподобающе медленно поднимается.
– Здравствуйте, матушка.
Голос у него изменился, стал глубже, сильнее, но оттого, что говорит он негромко и без эмоций, даже такой голос кажется невыразительным. Да и сам он изменился, конечно, за столько-то лет – возмужал, загорел, черты лица по-мужски затвердели. Но глаза остались прежними, равнодушными и стылыми, как болото зимой, и смотрят все так же в сторону – как смотрели они на нее все пять лет его невыносимого детства.
Алевтина Алексеевна надменно приподнимает подбородок, подходит к дивану и, только опустившись на него и устроившись со всем удобством, отзывается:
– Здравствуй, Арсений.
Тот вновь опускается в кресло, пристраивает свою шапку на колено и молчит – лишь смотрит, словно ждет, что она начнет разговор. Княгиня не собирается этого делать, ведь он сам зачем-то приехал в поместье, потревожив ее, не соизволил даже дождаться, когда она переедет обратно в Петербург; поэтому она тоже молчит. Минуты молчания длятся и длятся, Алевтина Алексеевна постепенно начинает нервничать: под его равнодушным взглядом ей неуютно. Словно ее уже нет, и все, что сейчас происходит, для него – пустая формальность.
Она снова поднимает подбородок, расправляет плечи и, зацепившись взглядом за кольцо на его правой руке, язвительно усмехается.
– Вижу, ты успел жениться.
Нашел же еще одну такую дуреху, как Настасья Березина – чем только взял? Маленький, невзрачный, если бы не взгляд, его и на пути не заметишь, снесешь ненароком, слишком широко махнув подолом, – а подишь ты, Настасья из всех его выбрала. Всем отказала, хотя говорили, к ней даже кто-то из Архонтов сватался, а она бросила все и всех и поехала за Арсением на Кавказ. Неудивительно, что там она свой конец и встретила; такие дурехи иначе не заканчивают.
Арсений между тем вопросительно наклоняет голову, раздражающе напоминая птицу.
– Я женился тринадцать лет назад, матушка.
Алевтина Алексеевна не может сдержаться – удивленно вскидывает брови. Скажите, пожалуйста, какая верность, она и не подумала бы, что Арсений на такое способен. Впрочем, кольцо еще ни о чем не говорит, ей ли не знать, как легко сдаются самые верные и любящие мужчины, если рядом появляется правильная женщина.
Княгиня снова поджимает губы и отворачивается к окну. Некоторое время они снова молчат.
– Где Андрей? – вдруг спрашивает Арсений, и Алевтина Алексеевна вздрагивает, испуганно вскидывает на него взгляд.
– Не трогай его. – Голос дрожит, княгиня это с неудовольствием замечает и снова поднимает голову – только платок сжимает в пальцах до треска. – Он в Петербурге, большой человек. Тебе до него не добраться, у него много связей, никто не позволит тебе его тронуть. Хоть ты и старший в роду, никто тебе подчиняться не станет, знай это, и бояться мы тебя тоже не будем.
Она частит, задыхается и замолкает, переводя дух; Арсений внимательно слушает. Так внимательно, будто пытается услышать что-то еще, кроме ее слов. Он всегда так слушал и так смотрел, еще с детства, и это всегда ее пугало. Видит Бог, она пыталась стать хорошей матерью этому ребенку, но спустя пять лет сдалась и внушила мужу, что Арсения, старшего, сына его покойной первой жены, стоит отдать в кадетский корпус. Ведь он же наследник рода, наследник должен быть военным, представь, как это будет хорошо, Володенька, какие будут перспективы!.. И Володенька ее послушал.
Что ж он не послушал ее сейчас?
– Разве вы виноваты передо мной в чем-то, чтобы бояться меня? – спрашивает Арсений все тем же невыразительным тоном.
Алевтина Алексеевна недоверчиво изгибает брови, не сдержавшись. Что же, он не знает? Может ли быть такое, чтобы он не знал?.. Да нет, разумеется, нет; издевается, должно быть, как он делал всегда.
– Ты сам во всем виноват, – резко отвечает она. И Арсений кивает:
– Верно.
А княгиня вдруг вспоминает. Вспоминает, как однажды вечером Андрюша внезапно приехал в поместье – Владимир, на удачу, отправился к старому другу и заночевал там, – и она застала его за попыткой сжечь в камине какие-то бумаги. Андрюша тогда кинулся ей в ноги и разрыдался, рассказал, как его окрутили друзья по лицею, втянули в непотребство и шантажировали, требуя, чтобы он помогал им – о ужас, Боже великий! – подготовить покушение на самого императора. Он пытался вывернуться как мог, но не получилось, а теперь друзей арестовала охранка, и они наверняка про него расскажут, и за ним наверняка скоро придут, мама, что делать, мама…
– Мама, что делать? – Красивые заплаканные глаза, руки вокруг коленей. Ему и было-то всего шестнадцать тогда, глупый ребенок, как она могла его не спасти?..
Жег он тогда письма, что писали ему названные друзья; Алевтина Алексеевна пробежала некоторые взглядом и лишь на мгновение задумалась перед тем, как принять решение. Сжечь-то можно, конечно, но что если друзья его расскажут про молодого князя Злотова? Охранка все равно ведь придет, будет обыск, и что-то они найдут… Значит, нужно сделать так, чтобы они нашли нужное – и у нужного человека.
Друзья в письмах обращались к Андрею «Дорогой АВЗ!». И лучшего решения она принять не могла.
Охранка действительно пришла – в тот же день, они едва успели закончить. И письма нашла, вот только не у Андрея, а в комнате Арсения – тот, по счастью, всего за несколько дней до того приезжал в поместье на побывку, докучал ей своим ненужным и нежеланным присутствием. Скоро Арсения арестовали; для Владимира это стало тяжелым ударом, а Алевтина Алексеевна, утешая мужа, радовалась – ведь теперь дорога к старшинству в роду для Андрея была открыта.
Хорошее было решение, безупречное. Арсений, молчаливый, занудный и требовательный, не смог нажить связей, а после Крымской и истории с арестом командующего Петергофским полком его и вовсе старались обходить стороной. Некому было за него вступиться, и Владимир тоже не лез – она отговорила, чтобы не бросать тень на весь род. Жаль только, до казни так и не дошло, даже к тюрьме не приговорили – учли какие-то его военные заслуги и сослали на Кавказ. Алевтина Алексеевна возмущалась про себя: какие такие заслуги могли быть у Арсения?! Но сделать ничего не могла и сочла за лучшее в конце концов забыть о нем.
Как оказалось, зря.
– Но теперь я старший в роду, – продолжает между тем Арсений. – И могу все исправить.
Княгиня чувствует: кровь отхлынула у нее от лица и, кажется, прилила прямо к сердцу, заставив его колотиться как бешеное. Исправить… Он собирается… Нет, не может быть. Андрей только устроился, что с ним будет, если Арсений во всеуслышание заявит о своей невиновности?.. Конечно, ему никто не поверит, но свет есть свет – тень уже будет брошена, и Андрею не станет в Петербурге жизни. Нет, нет, нельзя!
– Не смей… – выговаривает она побелевшими губами.
Арсений усмехается и вдруг – смотрит на нее прямо. И это так страшно, что сердце у нее, только что колотившееся как в припадке, замирает от ужаса.
– Чего вы так испугались, матушка? – интересуется он, и глаза у него уже не стылые, не болотные – колючие, цепляются, как крюки, будто саму душу вытаскивают. – Того, что я могу рассказать об Андрее и о вас, о том, что вы сотворили с моей жизнью? Полноте, кого волнуют истории прошлого. Но вы понимаете ведь, что, поскольку я старший в роду, в моих руках есть и другие возможности? Скажем, право подписи. Все документы о тратах буду подписывать я, и судя по тому, что мне показали в Комиссии, мне потребуется досконально разобраться в том, куда уходят деньги рода. Кто знает, что придется сделать по итогам ревизии: сократить траты на ваши бальные платья, или ограничить выезды в свет, или даже продать поместье или петербургские квартиры… Андрею придется рассчитывать только на жалованье чиновника – как, по вашему мнению, справится ли он?
Он заглядывает в глаза, будто вспарывает безжалостным взглядом, словами с издевательски-холодным участием в тоне. Алевтина Алексеевна медленно отмирает, краска возвращается на ее лицо, сердце перестает частить. Вот, значит, что он задумал – признаться, она недооценила его. Рассказать о той давней истории – сильный удар, но всего один; а он может длить и длить пытку, тянуть и тянуть жилы из них, сделать для них саму жизнь ненавистной – если, конечно, император не одумается. Но и два месяца слишком много, ей ли не знать, что можно сделать за такой срок, даже пустить родовое наследство по ветру, лишь бы насолить им, с него станется!..
Княгиня расправляет плечи.
– Чего ты хочешь? – чеканит она.
Арсений откидывается назад – не расслабляется, просто садится иначе, спина его по-прежнему жестко выпрямлена, как и подобает офицеру.
– Мира, – неожиданно отвечает он. Алевтина Алексеевна недоверчиво хмурится. – Я хочу, чтобы со мной не воевали – ни вы, ни Андрей, ни прислуга. Мои приказы должны выполняться, моих распоряжений должны слушаться. Донесите это до всех. Те, кто не согласен, могут приходить за расчетом – бойкоты за мои же деньги мне не нужны.
Она не верит. Да и как поверить – она бы сама на его месте мстила до последней капли крови, только дайте волю и силы. Сейчас, на седьмом десятке, воли ей по-прежнему не занимать, но силы кончаются слишком быстро, а то она бы, она бы…
Арсений следит за сменой выражений на ее лице, и уголок губ у него дергается – будто он пытается улыбнуться и не может.
– Понимаю ваши сомнения. Я не испытываю к вам приязни, матушка, но мне не все равно, что будет с родом. Не воюйте со мной, не злите меня, и дни вашей жизни и жизни Андрея пойдут так же или почти так же спокойно, как при отце.
– Почти? – уточняет она тревожно. Арсений поводит головой.
– Возможно, траты все же придется сократить, но не так трагично, как я описал. Финансы рода в неважном состоянии, хотя, разумеется, я еще ознакомлюсь с частными бумагами отца.
Алевтина Алексеевна молчит, раздумывая. Ей не хочется соглашаться, но выхода она не видит. И, Боже, как согласиться? Как можно согласиться, чтобы он распоряжался всем, чтобы ей приходилось у него просить средства на пошив платьев, на служанок, на украшения, даже на утренний кофе?.. Ах, если бы старшим стал Андрей, она бы не колебалась, жила как у Христа за пазухой. С этим же остаток жизни превратится в пытку.
Но отказаться она не может. Не из-за себя – из-за Андрюши.
Она так ничего и не говорит – просто не в силах выдавить ни слова. Но Арсений милостиво не заставляет ее это делать, вместо этого без спроса поднимается и берет свою шапку на согнутый локоть.
– Считаю, что мы пришли к соглашению. Распорядитесь подготовить для меня комнату, матушка, я пока займусь отцовскими документами. Попросите не тревожить меня до ужина, когда накроют на стол, пусть передадут через моего денщика, я спущусь, – говорит он, и его взгляд снова ускользает в сторону, становясь стылым и невыразительным, голос стремительно теряет интонации – остается только уверенная сухость человека, привыкшего отдавать приказы. – Денщика пусть разместят недалеко от меня и слушаются. Ничего, что я бы не одобрил, он не скажет. За сим позвольте откланяться.
Он действительно кланяется – коротко, по-военному – и спокойным шагом выходит из гостиной. В комнате будто появляется воздух, Алевтина Алексеевна глубоко дышит и никак не может надышаться, откидывается на спинку дивана и обмахивается веером. Ужасный человек, ужасный разговор… ужасные условия.
Не думает же он, что она действительно пойдет у него на поводу?!
Княгиня зло узит глаза, сжимает губы. Ничего-ничего, пусть порадуется своей победе. Пока она ничего не может с ним сделать, придется подчиняться, потому что он прав – все деньги теперь у него как у старшего, и в его силах назначить ей нищенское содержание, не оглядываясь на мнение света. Какой свет, Боже, его не пустят на порог любого мало-мальски пристойного дома! Но это значит, что мнение света он может не принимать в расчет и поступать по своему разумению.
И значит, пока стоит затаиться. Пусть радуется, пусть – недолго на его улице будет царить праздник. Она умеет ждать; как несколько лет ждала, чтобы женить на себе Владимира Злотова, так и подождет, чтобы извести его неуместного сына.
– Марфа! – зовет она, выпрямляясь. Девка вбегает в гостиную, смотрит на хозяйку с отчаянием – наверняка слышала часть разговора. – Позови Никанора Ивановича. И подготовьте комнату для Арсения Владимировича, для его денщика… словом, все как он хочет.
Марфа растерянно кивает и убегает. Алевтина Алексеевна встает с дивана и подходит к окну.
Поговорить с управляющим, предупредить его, чтобы поправил документы; окоротить особо ретивых слуг, чтобы не злили этого по чем зря; потерпеть. Она вздыхает. Терпеть придется долго, долго – но ей не привыкать.
Княгиня опускает веер, подходит к секретеру и садится рядом, открывает крышку. Ей нужно написать письмо Андрею.
– Вашблагородь.
Арсений перебирает папки на отцовском столе, раскладывает в нужном порядке – частная переписка, деловые письма, описи, бухгалтерия, домовые книги, документы от управляющего… Много бумаг, много цифр, и это значит, что спать ему предстоит мало – надо ловить момент, пока никто еще не опомнился и не подчистил хвосты. Сейчас ему очень важно понять, что на самом деле происходит в роду, чтобы знать, как действовать дальше.
Он смотрит поверх очков на Федора и хмыкает. Тот неодобрительно хмурится, значит, слышал разговор с матушкой. Сделав знак говорить тише, он подзывает денщика к себе.
– Не волнуйся. Всепрощение – не моя сильная сторона, – произносит он, снова возвращаясь к бумагам.