- -
- 100%
- +
1 часть. Маша.
Я стояла у плиты, теребя край фартука, будто он мог подсказать, что делать дальше. На кухне пахло жареным луком и чуть подгоревшим хлебом. Это был тот самый запах, который всегда заставлял меня нервничать: будто он кричал о моей неопытности громче любых слов. Пирог с картошкой лежал на тарелке, румяный, но с одной стороны слишком тёмный: я всё никак не могла поймать тот самый момент, когда надо вытаскивать.
Я вообще не умела с самого детства готовить. Никогда не подходила к плите, будто она была из другого мира, горячего и строгого, куда мне вход был заказан.
Мама хозяйничала на кухне так, словно это была её маленькая сцена, и каждый жест у неё выходил точным, уверенным, будто отрепетированным годами. Она двигалась между плитой и раковиной легко, почти не глядя: щепотка соли тут, поворот ручки там, ложка, которой она пробовала суп и тут же морщилась, если чего-то не хватало. Для неё готовка была не обязанностью, а чем-то вроде разговора с домом, она будто спрашивала у него: «Тебе тепло? Тебе хватает вкуса?» и дом ей отвечал.
А я стояла где-то на краю этого мира, у порога кухни или в коридоре, прижимаясь плечом к дверному косяку. Смотрела, как над кастрюлей поднимается пар, как мама ловко переворачивает блинчики, и думала: «Вот бы запомнить, как она это делает». Но запомнить не получалось. Потому что это было не про шаги и не про рецепты. Это было про то, как она чувствовала кухню, а я этого чувства не знала.
Марина и подавно не бегала за этим делом. Ей казалось, что готовка — это скука, бесконечная возня с кастрюлями и сковородками, от которой руки становятся липкими, а фартук в пятнах. Она смеялась: «Да ладно, купим пирожок у ларька, быстрее будет!» и убегала по своим делам, оставляя меня стоять рядом с мамой, неловкой и лишней.
И вот теперь, когда мамы не было рядом, а кухня осталась просто кухней, без её уверенных шагов и тихого бормотания себе под нос, мне вдруг стало страшно перед этой плитой. Она смотрела на меня чугунным боком, будто знала, что я ничего не умею.
Но я всё равно подошла. Сначала просто открыла духовку, потрогала ручку, будто проверяя, не обожжёт ли. Потом нашла рецепт в интернете: какой-то простой пирог, с картошкой и луком, где всё казалось понятным: «возьмите», «нарежьте», «смешайте».
На столе уже стояли тарелки, вилки, стакан с компотом, который я сварила ещё утром.
Мы сидели все на кухне: я, Лена, Лев и Денис. Лев хотел познакомить меня со своей новой девушкой, поэтому я пригласила их к себе.
Девчонка сидела, закинув ногу на ногу, и болтала о чём-то лёгком: о новом сериале, о том, как в магазине опять перепутали ценники, о смешной собаке, которая бежала за самокатом. Она умела заполнять тишину, не давая ей стать неловкой. И сейчас это было как спасательный круг: пока она говорила, мне не нужно было придумывать, что сказать.
Я вообще не люблю много разговаривать. Моя социальная батарейка садится быстро, буквально за пару фраз. Стоит кому-то задать простой вопрос вроде «Как дела?» и я уже чувствую, как внутри щёлкает невидимый таймер: осталось пять минут, три, одна… А потом наступает эта звенящая пустота, когда хочется просто закрыть глаза, прижаться лбом к холодному стеклу и чтобы никто не трогал.
Вот и сейчас я стояла, чуть ссутулившись, и ловила себя на том, что киваю в такт Лене, улыбаюсь в нужных местах, а сама прислушиваюсь к этому внутреннему таймеру. Ещё немного, ещё пару минут и можно будет тихо выдохнуть.
Лев же сидел напротив, спокойный, собранный. Он всегда такой. От него веяло какой-то тихой надёжностью, и от этого мне становилось чуть легче дышать.
А Денис… Денис смотрел на меня так, будто я сделала что-то невероятное. Он улыбался, хвалил, говорил: «Маш, ты просто волшебница», и в его голосе было столько тепла, что оно должно было согреть меня целиком.
Денис всегда такой: внимательный, заботливый, будто у него внутри никогда не кончается запас добрых слов. Именно поэтому я и выбрала его. Каждый его комплимент ложился мягко, как тёплый плед на плечи в прохладный вечер, и на душе отчего-то расцветало: тихо, но по-настоящему, будто где-то внутри распускался маленький цветок, которому хватило всего одной капли света.
Он замечал то, что другие пропускали: как я поправляла волосы, когда волновалась, как старалась не смотреть ему прямо в глаза, как вздрагивала от резких звуков.
— Машуня, ты не устала? — голос Дениса вывел меня из мыслей. — Столько всего приготовила. Тебе надо отдыхать, а не стоять у плиты.
Я улыбнулась, потому что знала: он говорит это из заботы. Но в груди что-то сжималось, будто эта забота была слишком большой для маленькой кухни, слишком яркой для моего тихого вечера.
— Всё нормально, — пробормотала я, усаживаясь на стул и пряча ладони под стол, чтобы никто не видел, как они дрожат.
Почему на сердце так неспокойно? Вроде всё как надо: тёплый свет лампы, запах картошки и лука, родные вокруг и все свои. Лена всё ещё что-то весело рассказывает, Лев кивает, Денис смотрит на меня с этой своей тёплой, заботливой улыбкой, будто хочет собрать по кусочкам всё, что во мне рассыпается. А внутри всё равно скребётся что-то колючее, будто я стою на краю и не понимаю, то ли сейчас сорвусь, то ли просто ветер слишком сильный.
Я тревожный человек. Это не про «просто переживаю», это про то, что тревога живёт во мне, как тихий сквозняк: не видно, а всё равно знобит. Она приходит без приглашения: иногда из-за пустяка: например, забыла выключить утюг, хотя я его и не включала, услышала резкий хлопок за стеной, увидела в телефоне пропущенный вызов с незнакомого номера. И мозг тут же достраивает целую историю: «А вдруг что-то случилось? А вдруг я всё испортила? А вдруг они сейчас посмотрят и поймут, что я вообще не справляюсь?»
И вот сейчас она шепчет мне на ухо: «Ты не умеешь готовить, пирог подгорел, они терпят, но им невкусно, они просто не хотят тебя обидеть». И я верю этому шёпоту быстрее, чем своим глазам, которые видят, что Лев спокойно ест, а Денис улыбается.
Тревога умеет быть коварной. Она не кричит, она шепчет. И её последствия всегда тихие, но тяжёлые.
Она заставляет меня прятать руки под стол, чтобы никто не увидел, как они трясутся. Заставляет кивать и улыбаться, когда хочется просто сказать: «Мне тяжело, дайте пять минут тишины». Она заставляет меня заранее извиняться за то, чего ещё не сделала: «Если пирог не очень — простите, я старалась». Она заставляет ждать подвоха даже там, где его нет: когда Денис говорит «ты молодец», я слышу не похвалу, а условие: «Но в следующий раз постарайся лучше».
А ещё она ворует у меня моменты. Вот сейчас Лена смеётся, Лев спокойно жуёт, Денис хочет меня поддержать, а я не здесь, я там, в будущем, где всё может пойти не так. И из-за этого я пропускаю то, что происходит прямо передо мной: тепло, которое есть, заботу, которая уже дана, тишину, которая не давит, а просто есть.
— Пирог вышел вкусным, — вдруг говорит Лев, откусывая кусок пирога. Не с восторгом, не с преувеличенной радостью, а просто констатируя факт. И от этого «вкусно» мне вдруг стало спокойнее, чем от всех Денисовых комплиментов.
Лена тут же подхватила:
— Ага! В следующий раз, Маш, мне готовь, а я буду только тарелки мыть.
Все рассмеялись, и смех лёг на кухню, как тёплый плед, прикрывая острые углы. Я тоже улыбнулась, на этот раз чуть свободнее.
Девушка Льва мне понравилась. Лена весёлая и классная и не потому, что она всё время шутит или старается быть в центре внимания. Просто с ней не нужно было подбирать слова, не нужно было бояться, что скажешь что-то не то и она посмотрит свысока. Она смеялась над обычными вещами: над тем, как ее кот Барсик пытается всегда стащить еду, над тем, как я уронила ложку и та звякнула так громко, будто это был сигнал тревоги. И в этом её смехе не было насмешки, только лёгкость, будто она умела делать так, что даже неловкость становилась чем-то милым.
А ещё она не пыталась казаться кем-то другим. Не строила из себя загадочную королеву, не смотрела на всех так, будто знает о них что-то плохое. С ней можно было просто сидеть, есть пирог, смотреть, как за окном темнеет, и молчать и это молчание не висело тяжёлым грузом, а было таким же нормальным, как стук вилки о тарелку.
Я знала, что раньше у Льва были другие девушки. Три штуки. И все как на подбор: острые, колючие, будто им нравилось держать всех на расстоянии вытянутой руки. Одна вечно спорила по любому поводу, будто сама правда была ей не важна, а важен был сам процесс победы. Другая смотрела на всё с таким снисходительным прищуром, будто весь мир был недостаточно хорош для неё. Третья вообще почти не разговаривала, но от её молчания становилось только хуже: оно было не тихим, а тяжёлым, будто она всё время кого-то осуждала.
С ними не о чем было говорить. Даже если разговор начинался, он быстро сворачивал туда, где мне становилось неуютно: то они как будто проверяли, достаточно ли я «интересная», то делали вид, что мои слова не имеют значения. А потом, когда Лев их провожал, я каждый раз выдыхала с облегчением и думала: «Ну вот, пронесло».
И теперь, глядя на Лену, я ловила себя на мысли, что впервые не жду подвоха. Впервые хотелось, чтобы она осталась. Чтобы Лев наконец нашёл кого-то, с кем ему спокойно и хорошо.
— Ты чего задумалась? — тихо спросил Денис, наклоняясь ко мне, будто боялся спугнуть эту минуту. — Всё хорошо?
Я кивнула, на этот раз искренне.
— Да. Просто рада, что мы тут все сидим.
Он улыбнулся, будто эти слова были для него важнее любых комплиментов, и потянулся за ещё одним кусочком пирога.
А я посмотрела на Лену: она что-то шептала Льву на ухо, и тот впервые за вечер рассмеялся по-настоящему, не сдержанно, а так, что звук этот заполнил кухню и стал частью этого вечера. И я вдруг поняла: иногда счастье — это не когда всё идеально, а когда рядом есть люди, с которыми даже неидеальный пирог становится чем-то хорошим.
— Машунь, у тебя золотые руки! — похвалил меня Денис, откусывая пирог.
— Да? — прищурилась я, будто пыталась разглядеть в его словах какой-то подвох. — А мне казалось, что с одной стороны он больше на уголёк похож.
— Ну, уголёк — это даже плюс, — подмигнул он. — Значит, с душой пекла. А душа у тебя точно на месте.
Лев, который вообще не любил лишних слов, спокойно доел свой кусок и кивнул:
— Правда вкусно. Даже если с угольком.
Лена тут же театрально прижала руку к сердцу:
— Клянусь, я буду мыть посуду после каждого такого ужина. Даже если придётся драить её щёткой до рассвета.
Я звонко рассмеялась. Лена подхватила мой смех. Мы точно с ней подружимся.
— Вы уже нашли общий язык? — ухмыльнулся Лев, подмигивая мне.
Я закатила глаза.
— Я со всеми нахожу общий язык! — выпалила Лена, вскинув подбородок, а потом тут же хихикнула и добавила тише: — Ну, почти со всеми. С Барсиком пока переговоры на паузе: он дома смотрит на меня, как на врага народа.
— Лена мне понравилась, — кивнула я.
Денис пододвинул к себе чашку с чаем и тихо, будто между делом, сказал:
— И мне. У тебя впервые появилась классная девчонка, Лев.
— Не потеряй ее.
— Может, вы мне еще список правил для отношений напишите? — закатил глаза Лев. Мы с Денисом переглянулись и рассмеялись.
— Я могу! Такой сделаю, что все девушки будут твои.
— Что?! — возмутилась Лена.
— Ой-ой! Точнее только ты, — вышел сухим из воды Денис и мило улыбнулся.
Лена поморщила нос и махнула рукой, мол, хорошо, прощаю. Я хихикнула. Забавная она.
Тут в дверь позвонили. Звук ворвался в уютную кухонную суету, как посторонний аккорд в знакомую мелодию и на секунду все будто замерли. Даже пена в раковине словно перестала пузыриться.
— Ты кого-то ждала? — Лев чуть нахмурился.
— Нет… — я покачала головой.
— Может, соседи? — предложила Лена. — А то мы тут шумим… Ну, смеёмся громко.
— Ты смеёшься, как жираф, — фыркнул Денис.
— Закройся! — тут же парировала Лена, но глаза у неё смеялись, и напряжение потихоньку начало таять.
— Я открою, — прервала перепалку я.
Встала, отряхнула фартук и пошла в холл.
По дороге мелькнула мысль: «Надо посмотреть в глазок». Но я её пропустила мимо, как случайную тень на стене.
Я распахнула дверь и застыла.
2 часть. Маша.
На пороге стоял Леша. Мой Леша. Мой Волков. Тот самый, которого я старательно вычёркивала из мыслей, будто если не вспоминать, он перестанет быть частью моей истории. Тот, кто когда-то переступил грань дозволенного и сам разрушил свою жизнь: кирпичик за кирпичиком, не оглядываясь, не жалея.
Он изменился с последней нашей встречи. Раньше в нём было столько дерзости, что она выплёскивалась из него, как искра от раскалённого металла: дерзкий взгляд, насмешливая ухмылка, походка, будто весь мир — его двор, а все остальные тут просто в гостях. А теперь эта дерзость будто выгорела, оставив после себя что-то более тяжёлое, усталое. Плечи опустились, лицо стало резче, скулы будто проступили отчётливее, а в глазах поселилась тень.
Единственное, что не изменилось, — это его причёска. Та самая, как у районных парней: коротко стриженная.
И стиль тот же: спортивные штаны с чуть вытянутыми коленями, серая спортивная куртка, видавшая виды: на плече потертость, на рукаве едва заметная царапина, будто зацепился за что-то в спешке. В руках небольшая дорожная сумка, потёртая, с одной лямкой чуть перекрученной, будто он хватал её на бегу.
Он стоял на пороге, мокрый насквозь, будто не шёл, а прорывался сквозь ливень, и даже сейчас, под этим тусклым светом холла, казалось, что от него веет ветром с улицы: холодным, резким, тем, что сбивает с ног и заставляет щуриться.
Мы смотрели друг на друга, и время будто споткнулось, замерло на этой тонкой грани между «до» и «после», словно весь мир сжался до размера дверного проёма и этого мокрого, усталого парня на пороге.
В голове у меня пронеслось сразу всё: калейдоскопом, без порядка и логики: тревога, колючая и острая, как осколок стекла; радость, которая вспыхнула вопреки всему, предательски и горячо; удивление, от которого пальцы на ручке двери побелели от напряжения. Они нахлынули одновременно, перепутались, сплелись в тугой узел, и я не могла выцепить из этого хаоса ни одного слова.
Хотелось броситься к нему, стряхнуть капли дождя с его куртки, а следом оттолкнуть, захлопнуть дверь и сделать вид, что это не он, что мне всё равно. Хотелось кричать и плакать, и одновременно, просто стоять и смотреть, будто если не моргать, он не исчезнет, как мираж.
Но я стояла, вцепившись в край двери, и молчала. Слова рассыпались где-то на полпути, не доходя до языка, будто боялись прозвучать и сделать эту встречу настоящей.
Лёха чуть наклонил голову, на губах та самая ухмылка, которую я привыкла видеть. На щеке темнела ссадина, свежая, ещё не зажившая, и от этого хотелось не кричать, а просто прижать ладонь к его лицу, чтобы хоть так забрать эту боль.
А потом он хрипло выдохнул, и голос его прозвучал таким родным, что я вздрогнула:
— Я зайду? Тут дождь как из ведра.
Я стояла, пальцы впивались в край двери, и я не знала, хочу ли я её распахнуть пошире или тихо прикрыть, чтобы этот вечер, такой тёплый и спокойный, остался там, за моей спиной.
Но потом вспомнила, как он всегда ненавидел стоять под дождём. Как говорил: «Мокнуть — это для тех, у кого времени много, а у меня его нет». И рука сама чуть дрогнула, отпуская дверь.
Я даже не заметила, что на улице был дождь.
— Заходи, — сказала и голос прозвучал ровно, будто я не чувствовала, как внутри всё дрожит. — Ты весь промок.
Леша шагнул через порог, стряхивая капли, будто сбрасывал с себя целый день. Поставил сумку на пол с глухим стуком и тут же кинул на меня этот свой фирменный хищный взгляд: такой, что у меня внутри всё подпрыгнуло и замерло одновременно.
— Родная, как же я скучал… — протянул он, и в этом «родная» было столько привычной наглости, столько старого, знакомого хулиганства, что я чуть не рассмеялась, а потом чуть не заплакала.
И не успела я и слова вставить, как он кинулся на меня: не нежно, не осторожно, а по-своему: схватил в охапку, прижал к себе так, что куртка его промочила мне футболку, а я даже не успела возмутиться.
— Эй, ты весь мокрый! — пискнула я, упираясь ладонями ему в грудь, но руки тут же обмякли, потому что пахло от него улицей, дождём и чем-то до боли знакомым: тем самым Лешей, которого я столько раз клялась забыть.
А он только хохотнул, уткнувшись мне в плечо, и выдохнул прямо в ухо:
— Да ладно тебе, не растаешь. Я сто лет не видел тебя, Машка. Думал, ещё день без тебя и я точно свихнусь.
Я поджала губы, внутри всё трепетало, но попыталась сделать вид, что мне всё равно:
— Ну-ка, пусти, ты мне всю одежду испортил!
Но он не отпустил. Только чуть ослабил хватку. Я слегка оттолкнула его, но Леша тут же схватил меня за талию: по-грубоватому, как он всегда делал, без церемоний, по-свойски. И прижал к себе так, что я даже взвизгнула от неожиданности, этот звук вырвался сам, без спроса.
— Лёша! — воскликнула я и подняла голову. Он улыбался той самой наглой, до мурашек знакомой улыбкой, от которой у меня всегда одновременно хотелось и врезать ему, и обнять.
— Да, родная? — протянул он, чуть издеваясь.
Я снова попыталась отстраниться, упёрлась ладонями ему в грудь, но он вцепился, как клещ, крепко, намертво. У него всегда была железная хватка, или я рядом с ним становилась какой-то особенно слабой, теряла всю свою твёрдость, будто она ему просто не нужна.
Тут из кухни в коридор вышли все и застыли, как в стоп-кадре. Лена с полотенцем в руке, Денис с растерянным видом и Лев.
Мы с Лешей одновременно повернули головы к ним. И я тут же, резко, будто обожглась, оттолкнула его от себя, сделала шаг назад, чтобы между нами было хоть немного воздуха, хоть немного приличия.
Лев только на секунду замер, а потом выдохнул:
— Лёх…
И бросился к брату. Не с упрёками, не с вопросами, а как бросаются к тому, кого долго не видели, кого боялись не увидеть больше. Они столкнулись посреди коридора, обнялись так крепко, будто хотели убедиться, что оба настоящие, оба здесь.
Леша на мгновение закрыл глаза, будто впитывал это объятие, а потом хрипло, чуть сдавленно рассмеялся:
— Ну, ну, не ломай кости, я только пришёл.
Лев отступил на полшага, но руки с его плеч не убрал, будто боялся, что если отпустит, то Лёха снова исчезнет.
— Ты почему не сказал, что срок закончился? Я бы приехал и забрал тебя, — голос Льва звучал ровно, но в нём дрожало всё то, что он не говорил вслух.
— Решил сделать сюрприз, — коротко бросил Леша.
Лена шагнула вперёд, махнула полотенцем, будто отгоняла неловкость, и фыркнула:
— Так, ладно. Один мокрый, второй злой, третья вообще в ступоре… Кто-нибудь скажет, что тут творится, или мы будем стоять и смотреть друг на друга, пока вода с брата моего парня не стечёт на пол?
— Парня? — удивился Леша и тут же на его губах расплылась ухмылка.
— Потом расскажу, — покачал головой Лев.
Я стояла, пыталась выровнять дыхание, а внутри всё ещё дрожало. И вдруг поняла: вечер, который начинался как тихий ужин с друзьями, теперь стал чем-то совсем другим.
Пока братья перебрасывались вопросами: я посмотрела на Дениса. В его глазах была растерянность: такая тихая, почти незаметная, но от этого только больнее. Он будто пытался понять, что сейчас произошло.
А я сама была растеряна до звенящей пустоты в голове. Ни одного правильного слова, ни одной фразы, которая всё расставила бы по местам и не сделала бы ещё хуже. Я сглотнула и попыталась взглядом сказать ему: «Всё хорошо. Я потом всё расскажу, честно». И, кажется, Денис понял. Или просто хотел понять, потому что не хотел верить в плохое.
— Ладно, я пойду. Дела появились, — сказал он, и голос прозвучал ровно, будто это самое обычное дело — встать и уйти, будто не было этой неловкости.
— Это чё за крендель? — привычно, с этой своей уличной хрипотцой бросил Лёха, будто ему нужно было тут же обозначить, что он ничего не боится и никого не стесняется.
— Это Дениска, — улыбнулась Лена. — Наш дружище.
Денис вежливо кивнул, пожал протянутую Лёхой руку, потом кинул на меня взгляд: короткий, будто боялся задержаться, но и не хотел уходить совсем без этого последнего контакта.
Леша поймал этот взгляд и прищурился:
— Друзья?
Мы с Денисом переглянулись на долю секунды, но в этой доле уместилось столько, что хватило бы на длинный разговор. И я тут же быстро кивнула:
— Друзья.
Но в глазах Дениса мелькнула боль: острая, короткая, как вспышка, и тут же спрятанная за ровным выражением лица. И от этой боли мне стало так тревожно, будто я только что сделала что-то непоправимое, будто одним этим коротким «друзья» я стёрла что-то важное, что нельзя стереть. Хотелось броситься за ним, схватить за рукав, сказать: «Стой, не уходи, это не то, что ты думаешь». Но ноги будто приросли к полу, а слова застряли где-то в горле.
Денис ушёл. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь за ним, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.
Лена вдруг улыбнулась, и, схватив Льва под локоть, бодро заявила:
— Нам тоже пора!
— Куда? — Лев даже не успел удивиться, только бровь приподнял.
— В магазин!
— С каких пор мой братец любит магазины? — удивился Леша.
— С тех пор, как связался со мной, — парировала Лена, подмигнув, и потянула Льва к двери.
— Лен, я не выдержу… — выдохнул он, но это мы слышали уже за дверью. Ребята ушли. Хлопнула дверь, отрезая коридор от улицы, от всего остального мира и оставив нас с Лешей одних. Совсем одних.
И тут тишина стала не просто тишиной: она стала тяжёлой, густой, как туман, в котором каждое слово будет звучать слишком громко, а молчание слишком многозначительно.
Черт. Мы с Лешей остались одни. С его ошибкой. С моей тревогой. С этой болью, которая теперь лежала между нами, не спрятанная, не сглаженная чужим смехом и чужой болтовнёй. И мне вдруг стало страшно. Не от него, не от его резких движений, а от тяжести того, что повисло в воздухе: невысказанное, колючее, такое, что режет даже на расстоянии.
Пока я лихорадочно думала, что и как сказать… Как вообще произнести вслух то, что разрывало меня изнутри: «Леш, пока тебя не было, пока ты отбывал срок, у меня появился другой…» — слова рассыпались, не складываясь в предложения, будто стыдились прозвучать.
А он неожиданно схватил меня за талию и прижал спиной к груди: крепко, по-своему, будто хотел доказать и себе, и мне, что мы всё ещё одно целое, что время не успело нас разъединить.
— Леш… — выдохнула я, и голос прозвучал жалко, тоненько, как у ребёнка, который боится темноты.
— Какие они умные, сразу поняли, что надо свалить, — хмыкнул он, уткнувшись мне в волосы. Он начал целовать мою шею: торопливо, жадно, будто пытался наверстать все те дни и ночи, когда не мог до меня дотянуться. И от этого у меня внутри всё сжалось не от желания, а от чувства вины, острого, как осколок стекла.
— Леш, п… подожди! — я рванулась вперёд, вывернулась из его рук, сделала два шага, чтобы между нами было хоть немного воздуха, хоть немного пространства, где можно дышать.
Но он не дал мне этого пространства. Резко дёрнул мою руку к себе, притянул так, что я едва успела охнуть, и тут же поднял на руки, прижимая к себе.
— Чего ждать, Маш? — выдохнул он мне прямо в лицо, и я увидела, как в его глазах мелькает не только привычная дерзость, но и что-то совсем беззащитное, отчаянное. — Я ждал два года. Каждый день считал. Каждый чёртов день думал: вот выйду, найду тебя, и всё снова станет как раньше.
Два года. Это был срок за убийство. Леша — убийца. Он даже не сказал мне причину всего этого происшествия. Я пыталась достучаться до него, я говорила, чтобы он перестал ходить в этих неблагополучных компаниях и вот что получилось. Мой муж убил человека. Суд вынес приговор, что это убийство, совершённое при превышении пределов необходимой обороны и его посадили на два года. Судили, посадили, вынесли приговор.
— Два года я думал только о том, как вернусь к тебе, — повторил он.
Я не отталкивала, но и не обнимала. Пальцы вцепились в его куртку, будто это был единственный якорь в мире, который вдруг накренился. Ткань была холодной от дождя, жёсткой от уличной сырости, и эта грубость странно заземляла меня посреди всего этого безумия.
Мы взглянули друг другу в глаза. Мне было больно. Больно от всего сразу: от его взгляда, в котором столько надежды, что она почти обжигает; от собственной вины, тяжёлой и колючей; от несправедливости, которая просто взяла и раскидала нас по разным берегам. Он совершил ужасный поступок. И даже не считал, что поступил плохо. Я ни разу не увидела в его глазах жалость. Для мира это стало преступлением, а для меня — пропастью длиной в два года. Два года, за которые жизнь не стояла на месте.