- -
- 100%
- +
Я фыркнула, но руку не выдернула, потому что ладонь у него была тёплая, а ветер и правда пробирал до костей.
— Ты опять свои дурацкие теории говоришь, — буркнула я, но всё-таки пошла рядом, подстраиваясь под его размашистый шаг. — «Атмосферно»… Да тут хоть в шубу влезь, всё равно зубы стучать будут.
— Зато вместе стучат, — ухмыльнулся он, свободной рукой поправил мой шарф, натянул его чуть выше, чтобы шею прикрывало. — Вот смотри: мы идём, ветер орёт, листья по асфальту шуршат, а мы тут такие… ну, свои. Это и есть романтика, Машка. Не свечи и не розы, а вот это: ты злишься, я болтаю, а мир хоть и холодный, а нам нормально.
Я покосилась на него. В свете фонаря его лицо было чуть серьёзнее обычного, без привычной наглой ухмылки, просто Волков, который хотел сделать вечер чуть лучше, хоть и своими кривыми методами.
— Ладно, — вздохнула я, но в этом вздохе уже не было раздражения. — Пять минут. Но если я начну превращаться в сосульку, то ты сам будешь меня отогревать.
— Легко, — он тут же закивал, будто это была самая простая задача на свете. — Я тебя так согрею, что тебе понравится.
Прозвучало двусмысленно и я закатила глаза.
Мы шли дальше, и ветер всё так же гнал по тротуару сухие листья, фонари отбрасывали длинные тени, а город шумел где-то сбоку, не трогая эту маленькую, нашу тишину.
И тут я увидела бабушку, продающую цветы. Ромашки простые, чуть поникшие, но такие родные, будто из детства. Леша тут же потащил нас к ней, шаг ускорил, будто это не цветы, а какой‑то суперприз, который вот-вот заберут.
— Здрасте! По чем ромашки? — выпалил он, чуть наклоняясь к бабушке, чтобы расслышать сквозь ветер.
Бабушка улыбнулась, морщинки вокруг глаз собрались в добрые лучики:
— Да недорого, сынок. Для хороших людей вообще почти даром.
— Нам… ну, давай штук пять. Или семь. Чтобы точно хватило на романтику. А то погода такая, что без ромашек вообще никак.
Я стояла, пряча улыбку в шарф, и думала: ну вот, опять он всё переворачивает с ног на голову, делает из обычного вечера какой‑то свой, особенный и широкой душой.
— Ты серьёзно? — не удержалась я. — Семь ромашек?
— А что? — он покосился на меня, будто я предложила что‑то немыслимое. — Мало ли, вдруг по дороге ещё кого надо будет порадовать. Или ты думаешь, я только для тебя стараюсь? Я вообще человек щедрый. Ну, когда деньги есть. А сейчас есть!
Бабушка аккуратно собрала ромашки, перевязала их тонкой ленточкой и протянула Леше:
— Держи, сынок. Пусть радуют.
Леша взял букет, прижал к груди, будто это был не пучок цветов, а какой‑то трофей, и тут же протянул мне:
— На, родная. Держи. Это тебе.
Я взяла ромашки, вдохнула их лёгкий, чуть горьковатый запах и вдруг поняла, что улыбаюсь.
— Спасибо, Леш, — тихо сказала я, глядя на него.
Он потянул меня за руку, и мы пошли дальше, а ветер всё гнал листья, и город шумел, и всё было как надо.
Мы погуляли и зашли домой. Я тут же поставила цветы в вазу на кухне, пусть стоят, пахнут, делают квартиру чуть живее. Потом пошла в душ, смыла с себя этот ветер, холод, городские запахи. Вышла, накинула тёплый свитер, волосы собрала в небрежный пучок и замерла в проёме гостиной.
Леша стоял у окна, телефон прижат к уху, лицо жёсткое и слова летели резкие, с хрипотцой, с той самой интонацией, которую я знала слишком хорошо: интонацией улицы, где всё решается быстро, где «нет» — это уже почти ссора.
— Я же сказал, что завязал, — рявкнул он в трубку, чуть понижая голос, будто спохватился, что я рядом. — Чего ты опять эту тему поднимаешь?
Пауза. Он поморщился, провёл ладонью по затылку, будто хотел стряхнуть эти слова, которые ему швыряли с той стороны.
— Ну устрой по-братски, я же кулаками бить не буду сразу, — снова голос собеседника, настойчивый, просящий, с этой привычной уличной «братской» интонацией, от которой у меня внутри всё сжималось.
Леша выдохнул, стиснул телефон, потом чуть расслабил пальцы, будто напоминал себе: спокойно, тут не надо взрываться.
— От души, братан, я подъеду завтра с утра, ладно? Поговорим нормально, без нервов, — уже тише, почти спокойно, но в этом «спокойно» чувствовалось напряжение, как в пружине, которую сильно согнули. — Да, да, без движухи.
Он нажал отбой, замер на секунду, будто привыкал к тишине, потом сунул телефон в карман и только тогда будто заметил меня.
Я сидела на диване, поджав одну ногу, смотрела на него не с упрёком, не с обидой, а просто смотрела, будто пыталась разглядеть, где тот парень, который полчаса назад смеялся, покупал ромашки и говорил, что осень — это романтика.
Он замер, поймал мой взгляд, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то вроде вины, будто он забыл, что я вообще тут, и теперь не знал, как вернуть ту лёгкость, которая была между нами на улице.
— Кто был? — спросила я.
— Да так, пацан один, — бросил Леша, будто это вообще ничего не значило, и тут же потянулся за пультом. — Посмотрим фильм? Тут какой-то боевик новый, говорят, жесткий.
Я обиженно поджала губы. Он всегда так делал. Никогда не рассказывал мне про эти свои «мужские дела». Всегда говорил, что это не бабское дело, будто если я не в курсе, то и волноваться не буду. А я как раз и волновалась от этого «не буду знать».
— Куда ты завтра с утра поедешь? — упрямо повторила я, не сводя с него глаз.
— Да там… — он пожал плечами, избегая смотреть на меня, водил пальцем по кнопкам пульта, будто изучал их как какую-то сложную карту. — По делам одним. Разберусь и вернусь. Ты не парься, родная, ладно?
— Не парься? — голос сам собой чуть дрогнул, и я тут же прикусила язык, чтобы не сорваться на крик. — Леш, ты с кем-то сцепился по телефону, какие-то «пацаны» тебя просят «по-братски», ты говоришь, что подъедешь… А я должна просто сидеть и не париться?
Он наконец поднял глаза и в них мелькнуло то самое, знакомое: та самая мужская уличная смесь, которую я видела в его глазах в начале наших отношений.
— Маш, ну правда… — выдохнул он и отложил пульт. — Это старые дела. Я завязал, честно. Но пацаны не понимают с первого раза. Им надо в лицо сказать, спокойно, без нервов, чтобы до них дошло: я теперь не там. У меня тут жизнь другая. С тобой.
Он помолчал секунду, потом наклонился ко мне, взял мои руки в свои: тёплые, чуть шершавые, и тихо, уже без бравады, добавил:
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я опять куда-то лезу. Я просто хочу закрыть эту дверь. Чтобы больше не звонили, не дёргали.
Я смотрела на него и пыталась понять: это он опять свои мужские отмазки гонит или правда старается?
— Ладно, — тихо сказала я, чуть сжала его пальцы в ответ. — Но ты мне расскажи. Хоть в двух словах.
— Помнишь, я раньше бил чуваков, которых мне говорили?
В голове у меня тут же вспыхнули картинки: Леша поздно приходит, прячет взгляд, воротник куртки в пятнах, костяшки сбиты, а он отмахивается: «Да так, поскользнулся». А потом я всё узнала и тогда впервые на него накричала, не плакала, не умоляла, а именно кричала, потому что страшно было до тошноты. И когда эти люди от него отвязались, то я выдохнула. Думала, всё, закрыли эту страницу.
— И что там? — спросила я, и голос прозвучал жёстче, чем я хотела.
— Предлагают заново взяться, — он сказал это буднично, как будто речь шла не о том, чтобы снова ломать чужие кости, а о подработке на выходных. — Типа: «Ты же умеешь, не подведи, по-братски».
Я почему-то разозлилась. Не знаю почему: то ли от того, что старые страхи опять навалились, то ли от этой его спокойной интонации, будто он всерьёз обдумывает.
— Не смей! — я резко встала с дивана, сама не заметив, как пальцы сжались в кулаки. — Ты не будешь заново ввязываться в это!
Он чуть приподнял бровь, попытался натянуть эту свою привычную ухмылку, будто хотел всё свести к шутке:
— Приказываешь, женушка?
— Я не шучу, Леш! — я шагнула ближе, смотрела прямо в глаза, чтобы он точно понял: тут не до шуток. — Это опасно. Да и вообще… ты сам приходил весь в синяках, в крови. А эти люди не про «один раз, без нервов». Они про то, чтобы ты снова стал их кулаком.
Он помолчал. Улыбка сползла с лица, и на секунду он снова стал тем Лешей, который когда-то оправдывался, пряча руки в карманы, чтобы я не видела, какие они разбитые.
— Люди, которых они говорят избивать, — он тихо выдохнул, будто эти слова давили ему на грудь, — они сильные. Не какие-то пьяные, которые сами нарываются. Это система. И если ты в неё раз влез, потом сложно просто сказать «я завязал».
Я сжала зубы, чтобы голос не дрожал:
— А ты скажи жёстче. Не «я подумаю», не «я подъеду поговорить», а просто: «Нет. Я не буду». Пусть слышат. Пусть знают, что ты не тот парень с района, который готов за деньги кулаки распускать. Ты теперь другой.
Леша смотрел внимательно на меня, а потом вдруг схватил за руку и усадил к себе на колени.
— Ты что делаешь? — растерялась я.
— Я рад, — просто сказал он, будто это было самое важное слово на свете.
— Что?
— Два года прошло. Я думал, тебе уже стало плевать на меня. А тут те же самые чувства. Та же злость, та же забота. Как будто ты всё ещё во мне что-то видишь.
Я замолчала. В голове вдруг всплыл Денис. Не вовремя он. Зажмурила глаза, стиснула пальцы, будто могла вытолкнуть эту мысль усилием воли. Чёрт. Что я делаю? Зачем я так цепляюсь за Лешу, если где-то внутри всё ещё живёт эта старая, упрямая надежда на что-то другое?
Тут Леша поцеловал меня в подбородок. Я открыла глаза. Он смотрел на меня нежно, без привычной бравады, без маски «уличного хулигана» — просто Леша, уставший, живой, настоящий.
— Ты не представляешь, как мне это нужно было услышать, — тихо сказал он, чуть прижимая меня к себе, будто хотел впитать эту минуту, сделать её своей бронёй против всего, что ждало за дверью. — Что ты всё ещё со мной.
Я положила голову ему на плечо, закрыла глаза, и на секунду весь мир сжался до этого дивана, до его тёплой руки на моей спине.
— Просто скажи им «нет». Один раз. Громко. Чтобы они поняли.
Он чуть улыбнулся, уткнулся лбом в моё плечо:
— Скажу. Завтра. Прямо в лицо. Ради тебя.
Этой ночью я спала почему-то неспокойно. Не могла уснуть. Ворочалась постоянно то на один бок, то на другой, то подушку мяла, будто из неё можно было выжать тишину. Да так, что Леша в какой-то момент не выдержал, зарылся лицом в одеяло, а потом резко приподнялся на локте и проворчал:
— Маш, ну ты можешь уже выбрать одну позу и замереть, а? Не кровать, а полигон какой-то.
Я замерла, сжалась, будто меня поймали на чём-то стыдном:
— Прости… Просто мысли не выключаются. Как будто кто-то в голове радио на полную крутит и не даёт кнопку найти.
Тогда Леша молча подвинулся ко мне, положил руку мне на живот, а лицом уткнулся мне в шею.
— Спи, — буркнул он, будто одного этого слова должно было хватить, чтобы все тревоги разбежались.
Я попыталась заснуть, честно. Сжала веки, заставила себя не думать ни про завтрашнюю встречу, ни про старые долги, ни про то, что всё может снова пойти наперекосяк. Но тут Леша начал дышать мне в шею: ровно, глубоко, и от этого тёплого дыхания по коже побежали мурашки. Стало невыносимо щекотно. Я закусила губу, пыталась сдержаться, но не вышло: тихо захихикала.
— Маш, ты пьяная? — тут же вскинулся он, чуть отстранился и покосился на меня в темноте, будто всерьёз подозревал, что я тайком припрятала бутылку и вылакала её под одеялом. — Или это подушка такая смешная? Чего ты ржёшь?
— Мне щекотно! Ты дышишь мне в шею! — выпалила я, снова хихикая и пытаясь увернуться, но он тут же придержал меня свободной рукой, не давая уползти.
— Да ладно, какая у меня жена нежная, — хмыкнул он. — Я вообще стараюсь тихо быть, чтобы ты уснула, а ты тут хихикаешь, как маленькая.
— Не могу! — я всё-таки вывернулась, повернулась к нему, уткнулась лбом ему в плечо. — Ты как пылесос: дуешь и дуешь…
Он обнял меня покрепче, притянул к себе так, что я оказалась прижатой к его груди, и уже тише, почти шёпотом, сказал:
— Ладно, не буду дышать. Буду просто лежать. Как статуя. Только ты тоже не крутись, а то мы так до утра не уснём.
— Обещаешь? — пробормотала я, вдыхая знакомый запах его футболки: немного улицы, немного стирального порошка, немного самого Леши.
— Клянусь, — серьёзно кивнул он, хотя в темноте я скорее почувствовала этот кивок, чем увидела. — Никаких дыханий, никаких шумов. Только тишина.
И я заснула. Ну, точнее, не сразу, а когда Леша начал легонько хлопать меня по спине: ровно так, как надо, не сильно, но ритмично, будто отбивал какой-то свой, тихий такт. У меня вообще с детства так: без этого никак. Мама всегда так делала: погладит, похлопает, и мир будто становился тише, безопаснее, и глаза сами закрывались. Вот и осталась привычка.
Когда Леша впервые об этом узнал, он тогда хмыкнул, посмотрел на меня чуть сверху вниз, с этой своей мальчишеской ухмылкой, и бросил:
— Ты как маленькая, Маш.
А мне вдруг стало так обидно, что даже дышать тяжело стало. Не из-за слов даже, а из-за того, что он будто стёр что-то важное, тёплое, из моего детства, превратил это в повод для усмешки. Я тогда не разговаривала с ним целые выходные: ходила по квартире, делала вид, что очень занята, а сама просто пыталась спрятать эту обиду, чтобы она не лезла наружу.
Он сначала думал, что это из-за какой-то другой ерунды: то ли мы из-за кофе поспорили, то ли он опять дверь не до конца закрыл. А потом как-то вечером сел напротив, посмотрел серьёзно, без привычной бравады, и тихо сказал:
— Прости. Я не подумал. Не круто с моей стороны.
И с тех пор он не смеялся. Наоборот, если видел, что я ворочаюсь, что мысли опять крутятся в голове, как карусель, он просто подходил, садился рядом, клал руку мне на спину и начинал легонько похлопывать. В такт, ровно, будто говорил без слов: «Я тут. Всё нормально. Можешь закрыть глаза».
Вот и сейчас он так делал: не спеша, будто у него впереди целая вечность, и вся эта вечность нужна только для того, чтобы я наконец уснула.
Я уткнулась носом в подушку, почувствовала, как тяжесть, которая весь вечер висела на плечах, потихоньку сползает, растворяется в этом простом, знакомом ритме. И уже сквозь сон пробормотала:
— Спасибо…
— Да не за что, — тихо отозвался он, чуть наклонившись ко мне, будто боялся даже голосом спугнуть этот момент. — Спи. Я тут.
И я уснула. По-настоящему, глубоко, без тревожных картинок, без радио в голове. Просто провалилась в темноту, где было тепло и спокойно, потому что рядом был тот, кто не смеялся над моими маленькими слабостями, а просто тихо держал их в своих больших, немного грубых, но таких надёжных руках.
5 часть. Леша.
Я проснулся рано: ещё темно было, только фонари по улицам горели, как уставшие глаза. Машка ещё спала: свернулась калачиком и спрятала нос в подушку. Я смотрел на неё секунду, две и будто весь этот тяжёлый ком в груди чуть распускался.
Старался не шуметь: носки натянул, куртку накинул, ключи тихо в карман сунул.
Вышел на улицу и холод сразу в лицо ударил, будто отрезвлял. Ветер гнал по асфальту сухие листья, фонари мигали, будто спотыкались. Я шёл к остановке, сжимал кулаки в карманах и думал, что надо разобраться спокойно и без нервов.
Но такие не понимают с первого раза.
Пацаны эти не плохие, но и не хорошие, а просто другие. Из той жизни, где «завязал» — это не кнопка, которую нажал и всё. Там это надо доказывать. Каждый день. Снова и снова.
У нас у пацанов на улице знаете как всё обстоит? Наше слово — оно не на бумаге пишется, оно делом держится. И если ты один раз дал понять, что вышел, то надо стоять на своём, даже если все вокруг кивают, будто понимают, а сами ждут, когда ты снова шагнёшь в ту же колею.
Я сел в маршрутку, уставился в окно, на серые дома, на людей, которые спешили куда-то, закутавшись в шарфы, и вдруг поймал себя на мысли: а ведь я уже не тот. Два года назад я бы даже не думал, просто кивнул бы: «Ладно, раз надо». А сейчас внутри всё упиралось, сжималось, потому что знал: если соглашусь, то вернусь туда, откуда Машка меня вытащила своим криком, своими слезами, своим «не смей».
Маршрутка остановилась, я вышел, пошёл по знакомому двору: здесь всё было как в прошлой жизни: те же гаражи, те же углы, где когда-то решалось всё быстро и жёстко. Пацаны стояли у подъезда: кто-то курил, кто-то смеялся, но смех был не весёлый, а какой-то натянутый, как струна.
— О, Леха! — крикнул кто-то. — А мы думали, ты вообще пропал.
Я подошёл и остановился в паре шагов.
— Здорово. Не пропал. Просто живу по-другому.
— Да ладно тебе, — махнул рукой Бугор, тот самый, который когда-то и позвал меня в клуб. — Ты же знаешь, дело хорошее, платят нормально. И ты умеешь. Не то что эти новички, у которых руки трясутся.
Я сжал зубы, но голос держал ровным:
— Я завязал.
Артем прищурился, будто пытался прочитать, шучу я или всерьёз:
— Ну, это ты вчера так говорил.
— Слушай, ты же знаешь, я сидел, — я чуть подался вперёд, но тут же осадил себя, не надо было накалять. — И там времени подумать было выше крыши.
Бугор хмыкнул, прикурил, выпустил дым в холодный воздух:
— Знаю. Хреново там. Никому такого не пожелаешь.
— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому я завязал.
Он помолчал, стряхнул пепел, будто вместе с ним сбрасывал с себя эту привычную браваду.
— Ты изменился, Лех, — наконец сказал он, не насмешливо, а так, будто констатировал факт. — Раньше бы ты даже не думал, а кивнул и пошёл. А сейчас у тебя своя правда.
— Не изменился, — поправил я тихо. — Просто повзрослел. Или просто понял, что есть вещи, ради которых не стоит снова падать. У меня теперь в общем, есть ради чего держаться.
Бугор ещё пару секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул, будто принимал этот новый расклад:
— Ладно. Я то тебя услышал. А что насчет Клыка?
Я сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Услышал это имя и будто снова тот холод по спине пробежал, какой был в первый день, когда я в эту компанию зашёл. Клык… Про него даже пацаны шепотом говорили, если рядом чужих не было. Не из уважения, а из страха. Он не орал, не махал руками, не строил из себя крутого. Он просто смотрел и ты уже чувствовал, что лучше кивнуть и сделать, что велено.
— Да что Клык… — голос у меня сам чуть ниже стал, будто я даже произносить это имя громко не хотел. — Я с ним дел не имел, только через пацанов, через таких, как ты.
Бугор хмыкнул, глянул куда-то в сторону:
— Да знаю. Он вообще не любит, когда кто-то «выходит». Для него это как личное. Типа: «Ты мой и точка».
— Вот именно, — я выдохнул, и этот выдох получился злым, но не на Артема, а на всю эту историю, которая никак не хотела отпускать. — Я больше не его. У меня теперь своя жизнь. Своя дорога.
Бугор помолчал, потом снова посмотрел на меня уже без прищура.
— Слушай, братан, я тебя не подставлю, ладно? Если он спросит про тебя, то я скажу, что ты завязал. Что ты не ищешь движухи. Но ты сам понимаешь: Клык не тот, кто просто кивнёт и забудет.
Я кивнул. Понял. Слишком хорошо понял.
— Понимаю. Я не собираюсь прятаться. Если надо будет, то скажу ему в лицо. Только не сегодня. Сегодня мне надо домой.
Бугор чуть наклонил голову, будто уважал эту прямоту:
— Ладно. Держи дистанцию. И береги себя, Лёха. Тут такие люди не любят, когда кто-то просто «берёт и выходит».
Я снова кивнул, уже разворачиваясь, чтобы уйти.
— От души, что предупредил. И что услышал сегодня. Это много значит.
И пошёл прочь, уже не оглядываясь. Ветер снова ударил в лицо, но теперь он не казался таким ледяным. Да, впереди ещё могла быть буря. Да, Клык мог однажды встать на моём пути. Но сейчас я шёл по своему двору, по своей улице, и знал одно: я не сверну. Не ради страха, не ради старых долгов. А ради того, что ждёт меня дома.
Ради Машки. Я же пиздец как люблю её. Не так, как в этих фильмах, где всё красиво, пафосно, будто по сценарию. А по-своему: грубовато, но до самого дна. Так, что если её нет рядом, то в квартире тишина какая-то неправильная, будто стены слишком близко подступают.
Прошло три года, как мы начали отношения. Ей тогда было семнадцать. Пересеклись во дворе, как в какой-то нелепой комедии. Она гуляла с одноклассницами, смеялись, болтали, косички эти свои поправляли. А мы с пацанами по двору мяч гоняли. И вот я, конечно, как всегда, с размаху и бац! Мяч летит, будто сам по себе, и прямо в неё.
А она что? Правильно, разревелась. Не просто всхлипнула, а так, что весь район будто на паузу встал. Мне тогда девятнадцать лет было, а детства Лев мне вбивал: к девочкам надо помягче. Они же девочки. Обижать не сметь. Даже случайно. И я не привык их обижать. Ни словом, ни делом. Поэтому пошёл извиняться. Ноги будто свинцом налились, каждый шаг давался тяжело.
Подошёл, стою, мну кепку в руках, как мальчишка. А она сквозь слёзы, не поднимая глаз, выпалила: «Дурак!» — и ушла, оставив меня одного сгорать от стыда и чего-то ещё. Чего-то острого, что в груди кольнуло и не отпускало.
И вот тогда-то я и влюбился. Не когда она улыбалась, не когда смотрела на меня так, будто я самый крутой на районе. А именно тогда, когда назвала дураком, заплакала и ушла. Потому что в этом «дураке» было столько правды, столько искренности, что я вдруг понял: вот она, настоящая. Не приукрашенная, не подстроенная под кого-то. Просто Машка.
Потом я её искал. Не специально, будто случайно. То у подъезда встречу, то во дворе. Каждый раз извинялся, будто это могло стереть тот дурацкий удар мячом. А она сначала отворачивалась, фыркала: «Опять ты!» — а потом начала улыбаться. Сначала чуть-чуть, одними уголками губ. Потом уже в голос смеялась, когда я опять что-то не то ляпну.
А потом всё пошло само. Провожал её домой, слушал, как она про школу рассказывает, про учителей, про подруг. Я половину не понимал, но слушал. Просто чтобы слышать её голос.
Сейчас вспоминаю это и улыбаюсь про себя. Вроде бы ничего особенного: мяч, слёзы, слово «дурак». А для меня это был самый главный момент. Тот, с которого всё началось.
Наверное, все вокруг думали, что я дурак, раз, как только ей восемнадцать стукнуло, сразу предложение сделал. Мне двадцать было и вроде уже не мальчишка, а по факту такой же пацан: жил с пьяными предками в однушке, на автомойке горбатился, руки в мыле и мазуте по локоть. Что я ей мог дать? Да почти ничего. Видел, что ей там неуютно, что она по углам жмётся, старается не смотреть на то, как отец орёт, как мать молча в стену смотрит. Но я хотел её к себе забрать. Безумно хотел. Чтобы она была моей. Чтобы я шёл домой, а она встречала, улыбалась, целовала, будто весь этот серый, тяжёлый день смывало одним её «привет».
Для нас, пацанов, это вообще не обыденная вещь, когда жена встречает. У многих и слова-то такого в обиходе не было: «жена». Это что-то взрослое, серьёзное, почти чужое. Кто-то из пацанов смеялся: «Лёха, ты чё, в семью играешь?» Кто-то кивал уважительно, будто понимал: «Ну, значит, по-настоящему».
А я не играл. Я просто хотел, чтобы у меня было место, куда хочется возвращаться. Не просто стены, не просто кровать, а человек, который делает эти стены домом.
И вот эта мысль тогда грела, даже когда денег не было, даже когда родители снова устраивали скандал, а Машка сидела на кухне, обняв колени, и старалась не дрожать: «Пусть хоть стены кривые, пусть хоть соседи орут через стенку, главное, что мы вдвоём. А вдвоём уже не страшно».
Я шёл по своему двору, вдыхал этот холодный, сырой воздух, и чувствовал, как внутри что-то крепнет. Да, Клык может однажды встать на моём пути. Да, старые долги не любят, когда их забывают. Но я не сверну. Не ради страха, не ради чужих ожиданий. А ради Машки. Ради того, чтобы она больше никогда не плакала из-за меня. Ради того, чтобы каждый день видеть, как она улыбается, даже если это будет просто улыбка из-за того, что я опять что-то не так сказал.
Ради неё я стану лучше. Даже если придётся каждый день доказывать это не словами, а поступками. Даже если придётся стоять твёрдо там, где раньше бежал не оглядываясь.
Потому что она — моя тихая правда. Мой якорь. И я никому не позволю снова заставить её плакать.
6 часть. Маша.
Когда я проснулась, Леши уже не было. Кровать была холодной с его стороны, а значит, ушёл давно. Я села, подтянула колени к груди, уткнулась в них лбом. Он ушёл на эти свои «переговоры» с парнями. А у меня внутри всё сжималось, будто кто-то невидимый тянул за тонкую нитку где‑то под рёбрами.
Они же мальчики: без кулаков оттуда не выходят. Для них «поговорить» — это не чашки чая попить. Это когда слова тяжёлые, как камни, и если не удержишь, они падают и бьют. И я знала Лешу: он не будет первым замахиваться, но если прижмут, то не отступит. Не умеет. И от этого становилось ещё страшнее.