- -
- 100%
- +
- Держу, - отозвался Лёва, кряхтя от напряжения. – Давай! Давай!
В общем, истратив кучу нервов и сил, и едва не перевернувшись пару-тройку раз, мы, наконец, достигли нижней площадки.
- Приехали, - сказал Лёва, останавливая коляску у массивной металлической двери с табличкой «Лаборатория №…».
Он открыл дверь, и мы «въехали» внутрь. Ну, вернее, я въехал, а мои сопровождающие вошли на своих двоих.
Лаборатория встретил меня привычным хаосом. Вдоль стен тянулись монструозные железные шкафы с огромными мигающими лампочками-индикаторами. Со стен смотрели выпуклые, пузатые кинескопы в массивных деревянных корпусах. Повсюду тянулись пучки проводов, оплетённых чёрной резиной. В углу, как неизменный памятник советской инженерной мысли, стояла она — чугунная ванна камеры сенсорной депривации.
Я обвёл взглядомпомещение, и внутри всё сжалось от контраста. Там, в будущем, у Руслана, всё было легко, невесомо, и управлялось едва ли не мысленно. Ну, по крайней мере, к этому уже почти пришли. Здесь же всё было массивным, грубым и угловатым.
Чтобы включить прибор, нужно было физически щёлкнуть тумблером. А их пружины были иногда настолько тугими, что приходилось прикладывать немалое усилие. Но именно здесь, среди этого аналогового хаоса, будет коваться новая история советской науки! Да всего СССР тоже! Именно здесь, с помощью этой грубой техники и моего послезнания, мы изменим существующую реальность!
- Родион Константинович, дорогой вы мой человек! - раздался слегка подрагивающий голос из глубины зала.
Я развернул коляску. У дальнего стола, заваленного схемами и чертежами, стоял Эраст Ипполитович Разуваев. На нём был белый лабораторный халат. Его растрёпанные ранее седые волосы были аккуратно приглажены, а в глазах, ещё недавно потухших от двадцати лет заточения в психушке, светился огонёк надежды.
Профессор буквально бросился ко мне, походя смахнув чертежи со стола.
- Слава Богу... Родион… Слава Богу, вы живы! - Разуваев схватил мою правую руку своими сухими горячими ладонями. Его пальцы дрожали куда сильнее голоса. - Я уже думал... уже готовился обратно... в палату «Канатчиковой дачи»...
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна тяжёлого, вязкого сострадания. Я вспомнил, каким он был в «Кащенко». Сломленным, забитым, иногда говорящим бессвязно и невпопад. Я вытащил его оттуда. Я дал ему свободу, лабораторию, смысл жизни. И пока я лежал в коме три дня, пока меня откачивали врачи, этот старик сидел здесь, в подземелье, и ждал. Ждал своей судьбы.
Я представил, что творилось у него в душе эти трое суток. Каждый час без вестей должен был казаться ему годом. Он наверняка думал, что если я умру, то его свобода закончится. Что Яковлев мог передумать. Хотя я точно знал по посещению «Ветви Бета», что этого не произойдёт. Но старик-то не знал…
Он не хотел вернуться обратно. В ту самую палату, где провёл двадцать три года своей жизни. Наверное, он не спал всё это время пока я лежал в коме. Наверное, он вздрагивал от каждого шага, боясь, что это идут за ним.
- Эраст Ипполитович, — я накрыл его ладонь своей и улыбнулся. – Всё в порядке. Я вернулся. И никто вас никуда не отправит.
Разуваев выпрямился. Он глубоко вдохнул, и его плечи расправились. Слеза, настоящая, старческая слеза, покатилась по его морщинистой щеке, оставив мокрый след на коже. Но он даже не стал её вытирать.
- Простите старика, Родион Константинович… - сдавленно прошептал он. - Это просто... нервы. Я ведь знаю, что вы... вы единственный, кто поверил в меня. Кто рискнул.
- Мы команда, Эраст Ипполитович, - тихо сказал я. - И мы ещё много чего сделаем – у меня огромные планы. Просто фантастические!
Старик улыбнулся. Это была не безумная улыбка пациента «Кащенко», а улыбка учёного, который видит перед собой задачу и знает, что у него есть ресурсы для её решения.
- Я подготовил отчёт, - сказал он, кивнув на стопку бумаг на столе, часть из которых подобрал с пола Лёва. – Всё, что помню и знаю по проекту «Лазарь».
- Отлично! - сказал я. – Чуть позже посмотрим. А сейчас... Я просто рад, что вы с нами, Эраст Ипполитович!
Разуваев кивнул, снова сжал мою руку и отошёл к своему столу, будто боясь показать лишнюю слабость. Но я видел, как изменилась его походка. Она стала увереннее. Твёрже. Он больше не был узником психушки, в которой и не должен был находиться. И пока я жив, эта дверь в его мрачное прошлое него не откроется.
- Эраст Ипполитович, Лёва, Миша, — сказал я, оглядывая свою верную команду, - работать, конечно нужно… Но я предлагаю сначала всем вместе отпраздновать моё счастливое возвращение.
Глава 4
Моё предложение повисло в воздухе, словно команда к старту. Напряжение, которое копилось в лаборатории все эти дни, пока я лежал в больнице, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь.
Миша первым отреагировал на мои слова. Его рыжая шевелюра будто бы даже стала ярче, а веснушки на носу заблестели от его широкой улыбки.
- Я так и знал! — воскликнул он, в предвкушении потирая руки. - Нельзя же такое событие на тормозах спустить! Мы еще с утра всё подготовили...
Он метнулся к низкой двери в дальнем углу зала, скрытой за стойкой с приборами. Через мгновение Трофимов выглянул из проема и маняще махнул рукой:
- Прошу к столу!
Меня закатили на коляске в нашу бытовку, прячущуюся в полумраке дальнего угла лаборатории. Ноздри тут же защекотал запах мясной котлеты, перебивший даже привычный аромат канифоли, пыли и старой мебели. Хотя я видел, парни, похоже, основательно заморочились с моей встречей – в бытовке виднелись следы недавней уборки. А посреди комнаты стоял стол, накрытый чистой скатертью. Вместо привычных алюминиевых тарелок, на нем стояли фарфоровые, да еще и не пустые.
- Столовка нас сегодня порадовала, - доложил Миша, указывая на содержимое тарелок. - Котлеты по-киевски, правда, немного остыли, но зато гарнир – рис, рассыпчатый, как никогда. И хлеб наисвежайший, я его прямо с машины в булочной взял. А это, - он кивнул на глубокую миску с салатом, - поварихи расстарались, узнав, что тебя сегодня выписывают. Оливье, настоящий, с колбасой, горошком и майонезом!
- И с чего это мне такое счастье от поварих привалило? – удивлённо приподнял я одну бровь.
- Ты чего, Родион Константинович, не в курсе, что ли? – вопросом на вопрос ответил Миша.
- Не в курсе чего?
- Да ты же у них, у столовских поварих, завидный жених! – огорошил он меня своим заявлением. – Разведённый, еще достаточно молодой, а уже начлаб и майор. И у начальства на хорошем счету. А как еще квартирой и машиной обзаведёшься – у тебя от них отбоя не будет – сами штабелями перед тобой складываться будут, - процитировал он известную фразу из «Девчат».
- Хорошо, что у меня пока ни машины, ни квартиры… - Облегченно выдохнул я. – Куда мне эти штабеля складывать?
Когда все отсмеялись, Лёва, стоявший рядом, довольно улыбнулся и достал из-под стола свой потрепанный кожаный портфель.
- А у меня сюрприз! - Он водрузил на стол картонную коробку с тортом «Прага» и бутылку «Советского шампанского». - Какой же праздник без сладкого и игристого?
- А вы, Лев Семёнович, оказывается «алик»? – хохотнул я. – Кого я пригрел под своим крылом, а, ребятки?
- Кто не хочет – пусть не пьёт! – не поддался на провокацию Дынников. – Я еще и чай свежий заварил. Лимон есть. Сахар тоже найдётся. – А я выпью за твоё здоровье, Родион Константинович! Такого начальника ещё поискать!
- Давай тогда, разливай свою шипучку! Заполируем моё счастливое возвращение! Ну, чего стоим, кого ждём? Котлеты стынут - садитесь уже!
Эраст Ипполитович смотрел на эту суету с тихой, растерянной улыбкой. Он медленно снял лабораторный халат, аккуратно повесил его на гвоздик в бытовке, заменяющий вешалку, и подошёл к столу.
- Вот сюда, на диван! – помог устроиться старику Миша.
- Ну, что ли… - Лёва ловко откупорил бутылку и разлил по гранёным стаканам шампусик. - За возвращение, Родион Константинович! Чтобы больше никаких грузовиков и больниц!
- Ты нам нужен! И не только нам – всей советской науке! - добавил Миша, поднимая свой стакан.
Разуваев поднял стакан дрожащей рукой. В его глазах стояли слёзы, но он быстро моргнул, пряча их.
- За жизнь… - тихо сказал он. - За то, что мы ещё можем её ценить.
Мы чокнулись. Звон стекла о стекло прозвучал удивительно громко в тишине лаборатории. Я сделал глоток. Шампанское, хоть было некрепким, но через некоторое время приятное тепло разлилось по организму, разгоняя кровь.
Я взял котлету. Она была простой, без изысков, но мясо чувствовалось настоящим. Свежий хлеб хрустел на зубах. Всё было непередаваемо вкусным.
Лана тут просканировала и этот рацион:
«Белок, углеводы, витамин C. Оптимально для восстановления. Однако обнаружен этанол, - голос Ланы стал чуть строже. - Виноградное вино газированное. Крепость: 10%. Влияние на процесс заживления переломов: негативное. Рекомендую ограничиться одним стаканом».
«Спасибо, мамочка,— мысленно подразнил я сеть, но совет принял к сведению. - Стаканчик можно. Праздник всё-таки».
«Принято. Протокол «Праздник» активирован. Контроль дозы: усилен».
Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо. Лана права, но сегодня можно сделать исключение. Тем более что компания подобралась действительно своя. Я посмотрел на ребят: Лёва уже выпил свою порцию и принялся уплетать котлетки, Миша навалился на салат, а Эраст Ипполитович, несмотря на дрожь в руках, держал стакан вполне уверенно.
- Спасибо, ребята! - сказал я, и голос мой предательски дрогнул. - Спасибо, что вы есть.
И ведь я нисколько не лукавил. Ближе этих людей у меня больше не было никого на всём белом свете. Даже бывшая жена и сын – не мои. Сына так я вообще никогда живьём не видел. С матерью реципиента тоже пока не знаком. Но, чтобы там не случилось, я сильно сомневаюсь, чтобы они стали мне роднее и ближе моих ребят. Хотя, при встрече с ними, я буду примерно играть свои роли отца и сына.
Миша шмыгнул носом и наклонился к тарелке с салатом, делая вид, что ему очень сильно его захотелось. Лёва лишь кивнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Разуваев положил свою сухую ладонь мне на плечо.
- Это мы должны благодарить вас, Родион Константинович. Вы дали нам шанс. Только в следующий раз будьте внимательнее!
- А теперь торт с чаем! – торжественно провозгласил Лёва, когда тарелки с едой опустели.
Торт был классный, такой, каким я его помнил с детства. Мы допили чай и умяли «Прагу» за один присест. Праздник закончился так же тихо, как и начался. Никаких тостов под музыку, никаких шумных застолий. Просто душевно посидели. Именно на таких почти «домашних» посиделках и сплачивается настоящая команда.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как силы возвращаются. Боль в рёбрах притупилась, став уже почти привычным фоном.
- Всё, — сказал я, ставя пустой стакан на стол. - Отпраздновали. Ребята, Эраст Ипполитович – вы лучшие! А теперь пора за работу…
Моя небольшая, но весьма сплочённая команда разом встрепенулась. Посиделки закончились, уступая место привычному рабочему ритму. Но я чувствовал, как что-то изменилось. В лаборатории оставалось тёплое «послевкусие» общего праздника. Мы были вместе, и это было по-настоящему здорово!
Одним словом, в работу я включился примерно через час после возвращения из больницы. Первым, с кем я хотел поговорить был профессор Разуваев. Сейчас он сидел напротив меня, нервно теребя пуговицу халата.
- Родион Константинович, я вчерне написал… - произнёс он, подвигая мне тетрадку, заполненную чуть ли не каллиграфическим подчерком (мне бы так уметь). - Но там есть моменты… - Он замялся. – Весьма спорные для советской действительности… Слова такие, что нас могут… неправильно понять в научном сообществе…
Я бегло пролистал странички:
- Оживление мёртвых тканей, Некро-реанимация… Эраст Ипполитович, это действительно звучит несколько… э-э-э… неблагозвучно. Давайте напишем так: «Реанимация биологических тканей в пограничном состоянии». И пусть они голову ломают, над термином «пограничный». Вместо «оживление» - ну, хотя бы «восстановление нейрохимической активности», либо «постмортальная нейроактивация».
Разуваев моргнул раз, другой, А затем быстро что-то записал, склонившись над бумагами.
- Так нас хотя бы не расстреляют за шарлатанство, - усмехнулся я, но заметив, как нервно отреагировал на это пожилой профессор, тут же постарался его успокоить. – Извините дурака, Эраст Ипполитович! Это была дурная шутка. Времена уже давно не те…
В общем, успокоив старика, я продолжил заниматься делами, дергая к себе то Лёву, то Мишу, чтобы посоветоваться с ними по тому или иному вопросу, относящемуся к проекту «Лазарь», очень подробно расписанному Эрастом Ипполитовичем. Через сорок минут Лана неожиданно подала сигнал тревоги:
«Внимание! Перегрузка нервной системы4[4]! Сенсорная перегрузка! Физическая переутомление! Требуется перерыв! Уровень кортизола повышен5[5]!»
- Всё, - я отложил бумаги в сторону. - Продолжите без меня. Мне нужно отдохнуть.
Ближе к вечеру в лаборатории появился и Яковлев. Он выглядел уставшим, китель был расстёгнут, галстук распущен и сдвинут набок. Увидев меня в коляске среди проводов и аппаратуры, он остановился, взгляд скользнул по импортным колёсам, задержался на моей загипсованной руке.
- Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – произнёс я. – Извините, что сидя…
- Ну, это ты брось, Родион! - Он подошёл ближе, пожав мне руку и попутно кивнув парням и профессору. - Не рано ли ты выписался? Врачи сильно ругались, говорят, я тебя насильно забираю.
- Мне здесь лучше, Эдуард Николаевич. А там я от скуки сдохну!
- Я так и думал, - Яковлев кивнул и пододвинул к инвалидному креслу свободный стул. - Как коляска, удобная? Специально для тебя заказывал.
- Спасибо, Эдуард Николаевич! – с чувством поблагодарил я генерала.
Действительно, не каждый начальник способен на подобный шаг для своего подчинённого. Не даром же в «Ветви Бета» Союз так расцвёл именно под его руководством. В общем, нужно было очень и очень постараться, чтобы и новая, формирующаяся именно сейчас «ветвь реальности», была не хуже предыдущей.
- Ты во что, - он хлопнул меня по колену, - если что не так – мигом в больницу! Ты мне нужен здесь абсолютно здоровым и дееспособным!
- Товарищ генерал-майор… - протянул я обвиняющим тоном. – Ну, какая больница может сравнится с нашим отделом экспериментальной физиологии? Только у нас все передовые исследования, касающиеся функционирования человеческого организма! Да мы любой больнице запросто сто очков форы дадим!
- Ну-да, ну-да… - Яковлев тепло улыбнулся. – У вас даже отрезанные мёртвые головы преступников говорят… Чего уж о живых.
- У нас в лаборатории я себя в разы быстрее на ноги поставлю, Эдуард Николаевич. Не беспокойтесь, всё будет «ок», как говорят наши идеологические противники.
- Кстати о противниках… - Яковлев посмурнел, и его пальцы забарабанили по колену. – Копию протокола с твоего ДТП видел?
- Посмотрел с утра… - сказал я. - Магнитной ленты нет в списке вещдоков.
Генерал вздохнул и потер переносицу
- Если ты уверен, что она была у тебя… значит, кто-то её забрал до приезда милиции и наших оперативников. Свидетелей опрашивают. Выясняют так же, кто был рядом на улице в то утро. Но пока… тишина.
Во время разговора Лана просканировала физиологические показатели Яковлева:
«Пульс не учащённый. Микромимика выдаёт искреннее беспокойство. Учитывая еще ряд моментов, делаю вывод - он не лжёт».
«Значит, плёнки у него действительно нет. У кого же она тогда?»
На мой последний вопрос, чисто риторического плана, Лана отвечать не стала.
- А теперь давай, колись, товарищ майор, что на той плёнке такого?
- Там, в общем-то ничего особенного… и ничего секретного, товарищ генерал майор…
- Ты мне, Родион, очки-то не втирай! – неожиданно прикрикнул на меня Яковлев. – Не было бы там ничего особенного, ты бы так этой плёнкой не озадачивался! Что там?
- Там я… раздумывал над одним… будущим проектом…
- И говоришь нечего особенного? – попенял мне Эдуард Николаевич.
- Понимаете, для нашего времени он слишком фантастичен, нереален и вообще невозможен… - Ну, надо же мне было что-то сказать, чтобы совсем ничего не сказать.
- А вот я бы посомневался насчёт его нереальности, товарищ майор! – осадил меня генерал. – После того, как вы отрезанную мёртвую башку заставили говорить, у меня сложилось впечатление, что для тебя и твоей команды невозможного не существует. Так что там? – жестко произнёс он.
- Там я размышлял над теорией морфических полей и морфического резонанса6[6], - брякнул я заготовленную заранее версию.
- Это еще что за теория? – Наморщил лоб генерал. – Не слышал ничего подобного.
- Так её и не существует. - Пожал я плечами.
- В чём смысл, можешь поведать. Буквально в двух словах, - попросил Яковлев. – Чтобы хоть какое-то представление было.
- У меня возникло предположение, что любые системы от кристаллов до организмов и социальных групп организуются и наследуют коллективную память через морфические поля, действующие даже через пространство и время.
- Это как?
- Эти морфические поля, их можно еще назвать морфогенетическими, не просто регулируют рост системы, но и хранят «память» о прошлых формах и поведении, которая влияет на новые структуры. Концепцию морфогенетических полей разрабатывал профессор Александр Гурвич7[7]еще в двадцатые годы. Я решил развить эту теорию в отношении социальных групп.
- И какая конечная цель этого исследования? – спросил Яковлев.
- Точное прогнозирование развития различных социальных групп в тех или иных условиях, - произнёс я. – А если по-простому – хотел попытаться поставить так называемые «предсказания будущего» на научные рельсы. Так сказать, попробовать объяснить «эффект Нострадамуса» и прочих «ясновидящих». Теперь понимаете, на что всё это похоже?
А что я еще должен был ему сказать? Если вдруг эта плёнка попадет к нему в руки, должен же я буду как-то объяснить информацию, содержащуюся в ней.
- М-да… - протянул Яковлев, почесав гладковыбритый подбородок. – На первый взгляд, весьма сомнительное исследование.
- А я о чём говорил?
- Но я уже успел убедиться, что все эти ваши «сомнительные изобретения» частенько работают против всякого здравого смыла. В общем так, Родион, — сказал Яковлев твёрдо, - плёнку будем искать. Не знаю, чего ты там напридумывал, но попасть в чужие руки она не должна. А сегодня отдыхай. Никаких докладов, никаких напрягов. Восстанавливайся!
- А как же доклад для Леонида Ильича?
- Успеешь – время еще есть. А обо всём остальном поговорим завтра. Когда отдохнёшь. Это не просьба.
Он встал и легонько хлопнул меня по плечу. Я невольно поморщился – ребра еще побаливали, хоть лана и заглушила основную боль.
- Ох, извини! – Яковлев заметил мою реакцию. - Забыл, что ты еще не в форме. Выздоравливай, Родион.
- Так точно, товарищ генерал-майор!
Яковлев попрощался со всеми и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком замка. Ну, что ж, пока мои объяснения прокатили. Вот, что значит репутация. Но расслабляться не стоит – дальше тоже просто не будет. Но перед моим внутренним взором стоял результат моего вмешательства в историю. И мне нужно было его повторить кровь из носу!
Глава 5
Вечер я тоже провёл в лаборатории, да и на ночь решил остаться. Серьёзно, ну зачем мне ехать в общагу в таком состоянии? Мне подготовили место для сна рядом с раскладушкой Эраста Ипполитовича на старом продавленном диване. Надо будет озаботиться покупкой нового, ведь, как я понимаю, не впервые Гордеев оставался на ночлег в лаборатории.
Да и парни, нет-нет, да задерживались. А Эраст Ипполитович и вовсе пока здесь «постоянным пассажиром» прописался. И вообще, подвал в НИИ огромный, и мы своей лабораторией едва освоили его половину. А на остальной площади надо будет устроить что-то подобное комнатам отдыха из будущего.
Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла картинка лаборатории Гордеева из будущего. Там всё было иначе: несколько индивидуальных комнат, и это, не считая оборудованных по последнему слову техники палат медблока, мягкие диваны, кухня-ниша с кофемашиной, санузел… Там не приходилось спать на пружинах, впивающихся в спину. Конечно, повторить уровень комфорта двадцать первого века в конце семидесятых не получится, но ведь можно же сделать намного лучше, чем есть сейчас.
Перегородки из оргстекла, чтобы разделить зоны. Хорошее освещение, без мерцания ламп дневного света, от которого к вечеру начинают болеть глаза. Душ, ванная – это банально, но после иных лабораторных опытов это крайняя необходимость. Вентиляция… Обязательно нужно улучшить вентиляцию. Запах канифоли, сырого подвала и старой проводки уже в печёнках сидит!
«Завтра начну с Яковлева, — решил я, устраиваясь поудобнее и стараясь не задеть рёбра. — Объясню, что комфорт сотрудников — это залог эффективности научных проектов такого уровня. Уставший учёный допускает ошибки. А в нашем деле ошибка стоит слишком дорого». Он поймёт. Он всё понимает.
Миша и Лёва ушли по домам. Эраст Ипполитович уже тихо посапывал на своей раскладушке, после моего возвращения наконец-то почувствовав себя в безопасности. Я принял немецкие витамины, запил отваром шиповника, который Миша оставил в термосе.
«Запускаю ночную фазу ускоренной регенерации,— предупредила меня Лана. — Введу повышенное содержание стимуляторов роста. Будет немного неприятно».
«Хорошо,— согласился я, осторожно поворачиваясь на бок в попытке уснуть. — Не терпится побыстрее встать на ноги».
Но уснуть я не успел - через полчаса началось. Жар под гипсом стал нестерпимым. Казалось, кость шлифуют турбинкой без анестезии. Поломанные и треснувшие рёбра тоже давали «прикурить». Находясь в таком состоянии уснуть совсем не вариант.
«Лана,— прохрипел я, — это, по-твоему, немного неприятно?
«Блокировка боли 40%. Полная блокировка помешает заживлению. Терпите, Владимир. Это жизнь. Ваши остеобласты работают «в поте лица».
Я стиснул челюсти, скрипнув зубами.
«Лана, усыпи меня,— попросил я, чувствуя, как капли пота стекают по вискам. — Если это возможно. Я всё равно не усну от боли, а мне надо отдохнуть».
«Анализ состояния… Допустимо,— ответила она через пару секунд. — Я могу искусственно стимулировать выработку мелатонина и замедлить активность ретикулярной формации ствола мозга. Это вызовет состояние, близкое к естественному сну».
«Делай!»
«Внимание. Начинаю процедуру принудительной седации…»
«Как именно ты собираешься это сделать?— успел спросить я, прежде чем веки стали тяжелеть.
«Я синтезирую нейромедиаторы торможения в гипоталамусе,— объяснила она спокойно, словно читала лекцию. — Синхронизирую электрические ритмы коры головного мозга с дельта-волнами. По сути, я просто закрою ваши сенсорные входы и отключу сознание. Это безопасно. Я буду мониторить жизненные показатели всю ночь».
Внутри черепа будто щёлкнул невидимый переключатель. Жар отступил, сменившись приятной прохладой. Мысли стали вязкими, замедленными. Боль превратилась в далёкий гул, словно не имеющий отношения к моему телу.
«Уровень боли снижен до 10%. Режим сна активирован. Будильник установлен на 06:00. Спокойной ночи, Владимир!»
Я не успел ответить. Темнота накрыла меня мягким, бархатным одеялом. Никаких сновидений. Только ровная, густая темнота, похожая на ту, что бывает в камере сенсорной депривации. Но без страха и дезориентации. Просто отдых.
«Доброе утро, Владимир! — Голос Ланы прозвучал прямо внутри моего сна, мягко выталкивая меня на поверхность. – Московское время - 06:00».
Я открыл глаза. В лаборатории еще горел тусклый дежурный свет. Я попытался пошевелиться. Тело откликнулось тяжестью, но нестерпимой боли уже не было. Ребра тоже не впивались в меня острыми иглами, а тупо ныли, напоминая о тяжёлой травме. Гипс на руке стал казаться немного легче.
«И тебе доброе утро, красавица! - Настроение у меня было отличное, можно сказать – боевое. Я хорошо отдохнул и выспался, и был готов горы свернуть. – Как у нас дела?»— поинтересовался я, усаживаясь на диване.
«Ночная фаза регенерации завершена,— отчиталась Лана. — Эффективность восстановления костной ткани: 4,25%. Уровень боли снижен до 3 из 10. Организм отдохнул, метаболизм стабилизирован».
«4,25? Ух, ты! Так это же отлично!— Я осторожно потянулся, старательно оберегая травмированные рёбра. — А что по остальному?