Запретная. У края пропасти

Пролог

Единственный выход из ледяного ада — броситься в объятия пламени...

Темнота в винном погребе не просто черная. Она бархатная, густая, пропитанная запахом дуба и терпкого винограда.

Прижимаюсь спиной к прохладному каменному стеллажу, пытаясь вдохнуть полной грудью, пытаясь унять дрожь, но воздух обжигает легкие, словно глоток раскаленного вина.

Тамерлан запирает дверь. Щелчок замка звучит, как приговор.

Слышу его шаги. Ботинки поскрипывают по каменному полу. Я зажмуриваюсь, будто это может мне помочь.

– Сафира? – его голос с ленцой плывет из темноты, низкий, хриплый.

Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Кожа покрывается бешеными мурашками от предвкушения и страха.

И вдруг он возникает прямо передо мной. Вижу его. Чувствую. Чувствую тепло его тела, исходящий от него заряд. Мое сердце колотится так, что, кажется, эхо разносится по всему погребу.

– Боишься остаться со мной наедине? – Его горячее дыхание касается моей кожи.

– Я не боюсь тебя, – выдавливаю.

Он смеется.

— Зря, Сафира. Очень зря…

Его рука касается полки рядом с моей головой. Бутылки тихо звенят, словно вторят моей панике.

Тамерлан не трогает меня. Пока… Просто стоит, загородив собой весь мир. Его запах – это не чопорный парфюм моего мужа Алишера. Это что-то другое – пьянящий аромат дикой мяты и мускуса.

– Знаешь, за чем я пришел, Сафира? – шепчет он так близко, что его губы почти касаются мочки моего уха.

– Уходи, Тамерлан...

– Не могу. Видишь ли, я нашел в доме брата кое-что редкое. Спрятанное сокровище. А у меня дурная привычка – я всегда забираю то, что мне нравится. И не важно, кому это принадлежит.

Его пальцы, наконец, касаются меня. Не грубо. Кончиками. Сначала – моей щеки. Потом скользят по линии челюсти к подбородку, приподнимают его, заставляя смотреть на него в полумраке.

– Мой брат не ценит тебя по достоинству. Он не видит, как тут, под ухом, трепещет пульс. А тут… – большой палец обводит контур моих губ, – ты вся дрожишь от желания, которое так тщательно хочешь скрыть.

Я пытаюсь отстраниться, но спина упирается в камень. Бежать некуда. Он – мой капкан. Его рука скользит по моей шее, останавливается на ключице, дразняще задевая вырез платья.

– Вот чего я не понимаю, – его голос становится низким, хриплым, пропитанным похотью, – зачем прятать такую красоту под тряпками? Зачем запирать в клетке, когда такая жар-птица должна блистать в лучах солнца? Или хотя бы… гореть в моих руках…

С треском, от которого я вздрагиваю, бретелька платья лопается. Тонкий шелк разрывается, словно моя жизнь. Холодный воздух обжигает обнаженное плечо.

– Стой… – вырывается у меня отчаянный шепот.

– Поздно, Сафира. Очень. Надо было сказать "стой", когда я позвонил в дверь. Когда вошел в твой дом. Когда смотрела на меня исподтишка, зная, что я хочу тебя. Ты молчала. Молчание – знак согласия.

Его вторая рука находит пояс платья. Не ищет замок. Сильные пальцы просто рвут тонкую ткань. Еще один резкий звук. И еще. Платье спадает с меня тяжелым, бесполезным лоскутом, застревая на бедрах. Я пытаюсь прикрыться руками, но он ловит мои запястья, прижимает их железной хваткой к стеллажу по бокам от моей головы.

Он видит меня. В полосе тусклого света, пробивающегося сквозь решетку под потолком. Видит все. Полуобнаженную, дрожащую от страха и… возбуждения.

Он замирает. Дыхание сбивается. Маска насмешки сползает с его лица, обнажая голод. Чистую, первобытную жадность.

– Аллах мой… – хрипит он.

Потом врезается в мои губы грубым, всепоглощающим поцелуем. В нем нет ни капли нежности, только безумный голод.

Я пытаюсь сопротивляться, отвернуться. Но он снова ловит мое лицо, держит, целует еще глубже. Его властный язык требует ответа. И я… отвечаю. Не сразу. Сопротивление тает под напором этой ярости, превращаясь в нечто горячее и опасное. Цепляюсь зубами в его нижнюю губу. Он рычит. Прижимает свое тело к моему, заставляя почувствовать каждую линию, каждую мышцу и внушительный бугор между его ног. Аллах мой…

Одной рукой он все еще держит мои запястья, другой срывает с меня последние лоскуты одежды. Пальцы скользят по моему животу, бедрам, и я слышу, как он клянется сквозь зубы, на каком-то своем, грубом языке.

– Ты моя, – шепчет он мне в губы, когда отпускает их на секунду. – С этой секунды. Не его. Моя. Поняла?

Я не успеваю ответить. Тамерлан отпускает мои руки, и в следующее мгновение его ладони подхватывают меня под бедра, отрывая от пола, прижимая к стеллажу. Бутылки звенят за спиной. Камень холодит голую кожу.

– Смотри на меня, – приказывает он, и в его голосе непереносимое напряжение. – Хочу видеть твои глаза, когда я возьму тебя. Хочу видеть, как в них гаснет всё, кроме меня…

Глава 1.

Мои пальцы машинально выравнивают серебряную вилку на белоснежной скатерти. Ровно, параллельно ножу. Расстояние – сантиметр. Ни больше, ни меньше. Я знаю это с закрытыми глазами. Как и все в этом доме. Здесь у каждой вещи есть свое место. И у меня в том числе.

– Сегодня приезжает Тамерлан. – Слышу за спиной резкий голос Алишера. Вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Не хочу смотреть на него лишний раз.

Слышу его шаги по паркету, тяжёлые, властные, отмеряющие пространство, которое принадлежит ему одному. Он останавливается сзади. Его тень накрывает меня целиком и ложится холодным пятном на идеально накрахмаленную скатерть.

– Я знаю, – тихо отвечаю, продолжая расставлять фужеры. Хрусталь звенит в моих руках едва слышно. – Ты говорил…

– Говорил, – повторяет он. Его рука ложится мне на плечо. Не ласково. – Говорил, но хочу убедиться. Ты понимаешь, что это важно?

Я киваю, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу чуть сильнее, чем нужно. Больно. Но я терплю. Научилась.

– Понимаю.

– Он… – Алишер делает паузу, и в его голосе прорывается знакомая, едкая нота – смесь презрения и ревности к младшему брату. Который всегда свободен. Которому позволено всё. – У него всегда были самые красивые, самые яркие женщины. Актрисы, модели, непутёвые дочери богатейших ханов… Не хочу ударить в грязь лицом перед ним. Хочу, чтобы он видел, что у меня – лучше. Понимаешь? Идеальная жена. Идеальный дом. Идеальная жизнь. Всё то, чего у него никогда не будет, потому что он… никчёмный повеса.

– Я поняла, Алишер, – отвечаю, лишь бы он поскорее отстал от меня.

– Ты должна выглядеть безупречно, Сафира, – но он и не собирается этого делать. Ладно хоть, руку с плеча убирает. И я чувствую, как под тонкой тканью блузки застывает отпечаток его пальцев. – Надень то синее платье. Шёлковое. И жемчуг, который я тебе подарил. Ты будешь сидеть прямо. Молчать, когда нужно. Улыбаться, когда я разрешу. Ты будешь… картиной в золотой раме.

Сглатываю ком в горле.

Алишер обходит меня, встает с другой стороны стола, закладывает руки за спину. Смотрит на меня, как на скот перед аукционом.

– И ещё, Сафира, – его голос становится тише. – Не вздумай с ним кокетничать. Не смей даже смотреть в его сторону больше, чем того требуют приличия. Ты поняла меня?

В его глазах вспыхивает что-то дикое, первобытное. Страх. Страх перед тем, что даже его идеально выдрессированная птица может увидеть в клетке другого хищника и захотеть к нему.

– Я и не собиралась, – отвечаю, и мой голос звучит ровно, почти без эмоций. – Мне не о чем с ним говорить.

Это правда. Тамерлан… он как скользкая, опасная тень. Я видела его всего дважды.

Первый раз – на нашей с Алишером свадьбе. Он стоял в стороне от общего веселья, прислонившись к косяку, с бокалом коньяка в руке. И смотрел сквозь меня. Его взгляд был пустым, скучающим, будто он видел перед собой не живого человека, а очередную безделушку в коллекции брата.

Второй раз – год назад, на юбилее свекрови. Он поздоровался со мной лишь кивком. Не сказал ни слова, сразу отвернулся к кому-то из гостей, бросив через плечо колкость, от которой все засмеялись. Его взгляд, мельком брошенный в мою сторону позже, был полон того же холодного, почти брезгливого равнодушия. Как будто я была не человеком, а пятном на безупречной репутации его семьи. Соринкой, которую стряхнули с плеча.

– Послушная девочка, – одобрительно кивает Алишер, но в его глазах нет тепла. Есть лишь удовлетворение от того, что механизм работает исправно. – Мать обещала помочь тебе с подготовкой.

Свекровь. Залина-ханум. При ее упоминании во рту появляется горьковатый привкус. Эта женщина – живое воплощение несгибаемых традиций. Её любимое занятие – находить трещины в моём фасаде. «Спина не прямая, Сафира… Слово лишнее сказала… Взгляд не тот, слишком дерзкий… Куда глаза подняла? В землю смотри, в землю!... Ты же теперь лицо нашей семьи. Помни о чести…». За два года – ни единой похвалы.

Алишер уходит в свой кабинет, хлопнув дверью. Тишина в столовой снова становится густой, давящей. Я беру со стола одну из хрустальных рюмок, смотрю сквозь нее на свет. Она идеальна. Как и я. Я играю роль безупречной жены уже два года.

Перед глазами, против воли, всплывают картинки из прошлого.

Как отец, в своём потертом, но безупречно чистом профессорском пиджаке. На коленях. В этом самом доме, два года назад. Не перед Алишером. Перед его отцом, моим теперь покойным свекром. Голос отца, всегда такой твёрдый на лекциях, срывался до шёпота, полного унижения: «Я отдам всё… честное слово… все исследования, имя… но только не трогайте семью. Не трогайте мою Сафир-Джан. Она свет очей моих…».

А я стояла рядом, в своём простом ситцевом платье, и не могла пошевелиться. Стыд прожигал меня насквозь, жарче любого огня. Отцовский долг, долг чести, превратился в позолоченную петлю на моей шее. Их «великодушное» предложение прозвучало как приговор: брак в обмен на списание долга и защиту репутации. «Мы возьмём твою дочь в нашу семью. Это будет честь для вас».

Мама плакала, умоляла меня согласиться. «Они сильные, они защитят тебя, дочка. У них связи. Алишер — серьёзный, обеспеченный человек. Ты будешь как за каменной стеной».

Серьёзный. Да. Настолько серьёзный, что в первую же брачную ночь взял меня без единого ласкового слова. Грубо, по-хозяйски. Получил своё, обозвал «деревенской простушкой» и, отвернувшись, захрапел. А я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как что-то нежное и хрупкое внутри меня разбивается вдребезги, звонче любого хрусталя.

А потом – первое утро. Залина-ханум внесла в нашу спальню огромный серебряный поднос. “На, учись. Кофе должен быть горьким, как правда, и горячим, как ненависть. Так любит мой сын. И запомни раз и навсегда: в нашем роду женщины кровь из носу, но должны быть лучшими. Лучшей женой, лучшей хозяйкой, матерью будущих джигитов. А иначе… зачем ты тут? Ты вошла в наш дом по нашей великой милости. Не смей об этом забывать ни на секунду”.

Я ставлю рюмку на место. Возвращаюсь в реальность.

Сегодня приедет он. Тамерлан. Ураган в человеческом обличье.

Если Алишер выверенный, холодный, жесткий, то Тамир опасный и непредсказуемый. Высокий, на голову выше брата. Его темные волосы всегда слегка взъерошены, будто он только что вышел из постели. Лицо – не классически красивое, а… притягательное. С резкими скулами, упрямым подбородком и пухлыми губами. Но главное – глаза. Тёмные, как ночное небо над горами, бездонные. В них можно утонуть. Или сгореть. В них живут одновременно скука циника и дикий, неукротимый огонь, который, кажется, может спалить дотла весь этот выхолощенный, идеальный мир его брата.

От Тамерлана исходит аура абсолютной, ничем не скованной свободы. И смертельной опасности. Он тот, кто смотрит на правила и смеется. Тот, кого нельзя приручить. Тот, кого бояться и желают одновременно. Тот, о ком шепчутся на кухне служанки, закатывая глаза.

Подхожу к огромному, во всю стену, окну, выходящему во внутренний двор. Сад, который я никогда не любила. Слишком ухоженный. Слишком правильный. Каждая роза знает в нем своё место. Каждая тропинка вымерена ландшафтным архитектором.

Где-то там, за этими высокими каменными стенами, за горами, на моей малой родине, сейчас, наверное, вовсю цветут дикие азалии. И пахнет не дорогим удобрением для английских роз, а дождём на нагретой за день земле, дымком от дальнего костра и свободой. Дикой, неукротимой, пахнущей опасностью и жизнью.

Прижимаюсь лбом к прохладному, идеально чистому стеклу. Через два часа начнётся этот спектакль. Мне нужно будет надеть синее шёлковое платье и тяжелённое жемчужное ожерелье, которое давит шею, как ошейник. Сесть за стол. Улыбаться. Молчать.

А ещё – выдержать. Выдержать этот вечер под прицелом равнодушных глаз брата мужа, которые видят во мне лишь дорогую вещь. И почему-то именно это ожидание его холодного, оценивающего взгляда заставляет мое сердце биться чаще.

Глава 2.

Чёрный Гелендваген с ревущим двигателем врывается в идеальную тишину нашего двора. Осторожно подхожу к окну. Дверца машины распахивается.

Тамерлан выходит неспешно, растягивая момент, будто давая всем – дому, саду, мне в окне – время осознать его присутствие. Темные брюки, идеально сидящие на нем, черная рубашка с растегнутыми верхними пуговицами, на шее – серебряная цепь. Ни пиджака, ни галстука. Никакого почтения к формату. Солнечные очки задвинуты на коротко стриженные темные волосы. Он снимает их, небрежно суёт в карман, и что-то бурчит своему водителю. Потом, взяв сумку, поворачивает к дому.

Его взгляд, словно снайперский прицел, находит меня в окне второго этажа. Не изменился. Все тот же холодный скользкий взгляд. Он задерживается на мне на секунду – ровно столько, чтобы я успела ощутить, как по спине разбегаются сумасшедшие мурашки.

Будто почувствовав это, Тамир кривит губы в едва заметной улыбке и направляется ко входу, даже не кивнув.

Отхожу от окна, сердце колотится глупо и громко.

Через пару секунд внизу начинают раздаваться голоса. Размеренный баритон Алишера и чуть хрипловатый, с ленивыми, растянутыми нотами – голос его брата.

Я заставляю себя дойти до туалетного столика и посмотреть в зеркало. На мне то самое синее платье, которое просил надеть муж. Дорогой, тяжелый шелк, цвет ночного неба перед грозой. Жемчуг холодными бусинами лежит на ключицах. Лицо безупречно. Макияж, сдерживающий любые эмоции.

– Сафира! Спускайся! – доносится снизу голос мужа.

Делаю последний, глубокий вдох, наполняя легкие воздухом этого дома – вымороженным, чистым, безжизненным.

Спустившись, вижу как Тамерлан наклоняется к матери, целует её в щеку.

– Мамаджан, приветствую…

– Опять небритый. Как мальчишка! – Свекровь с любовью хлопает его по спине, поправляет воротник рубашки. В её прикосновении больше ласки, чем она проявляла ко мне за все два года. Ну понятно, это же ее любимый младший сынок. А я чужая. Листок, сорванный с чужого дерева.

– Тамир, с приездом вас! — произношу, спускаясь.

Протягиваю ему руки для формального, холодного приветствия, принятого в их кругу.

Его пальцы обхватывают мои – крепко, на долю секунды дольше, чем нужно. И от этих прикосновений по мне будто ток пускают. Под кожей растекаются жгучие искорки, заставляя сердце биться чаще. Аллах! Это же харам. Он мой деверь…

– Сафира, – отзывается Тамерлан. – Рад видеть. За два года ты не поменялась. Ни капли.

Что он имеет ввиду? Хочет сказать, что я так и осталась пылью на витрине?...

Алишер смеется, явно не уловив подтекста.

– Брат мой, ты же знаешь, я всегда ценю постоянство! А ты… как обычно на денёк почтил нас своим присутствием?

– Не хочу тебя огорчать, брат. Но на этот раз я планирую остановиться тут иншалла надолго, – оглушает нас Тамерлан.

– Альхамдулиллях, как же мы все рады! – Свекровь расплывается в улыбке. Да… улыбка на ее лице – это редкость. – Баракят в дом вошел!

А вот на Алишере лица нет. Настроение испортилось. Явно недоволен. Да и я, если честно, тоже не в восторге. Наблюдать здесь Тамерлана каждый день – то ещё испытание.

– Ну что же, я рад, брат, – муж явно лицемерит. – Прошу к столу.

Весь ужин Алишер рассказывает о новых контрактах, о почетной грамоте от мэрии. Говорит громко, с пафосом, бросая взгляды на брата.

Тамерлан слушает, откинувшись на спинку кресла, играя пальцами с бокалом, который ему налили. Он не перебивает. Но его молчание – каменное, тяжелое – говорит красноречивее любых слов. Ему скучно. Убийственно скучно.

Один раз даже замечаю его взгляд на себе. Он скользит по мне темными глазами, будто проверяя, не скучно ли мне. Я опускаю глаза в тарелку, считаю узоры на фарфоре, лишь бы на него не смотреть.

– Сафира, передай Тамирчику соус, – вдруг говорит свекровь. – Он любит острый.

И почему я не удивлена?

Протягиваю соусник. Наши пальцы вновь соприкасаются. И опять меня прошибает электрический разряд.

Тамерлан поднимает глаза и смотрит. Непродолжительно. Но пристально. Изучает каким-то другим взглядом. Как будто я – сложный пазл, который ему никак не удается разгадать.

– Она у нас учится, – вмешивается свекровь своим сладким, ядовитым тоном. — Учиться запоминать. Какие цветы я люблю, какой Алишер пьет кофе. Прямо энциклопедия домашнего хозяйства…

– Удобно, – произносит Тамир. – У Алишера всё под рукой. И бизнес-партнёры по соседству, и жена... обученная… и…

Хочет, что-то сказать, но не договаривает.

Алишер не возражает. Для него это не оскорбление. Это констатация. Да, обученная. Как хорошая лошадь. И эта лошадь сейчас чувствует на себе взгляд другого наездника. Прекрати, Сафира! Эти мысли все от шайтана!

После ужина муж уводит братишку в кабинет «обсудить мужские дела». Свекровь удаляется отдохнуть. А мне велят отнести в кабинет кофе и свежие фрукты.

Несу поднос, ступеньки кажутся невероятно высокими. Стучусь.

– Войди. – Слышу грубый голос мужа.

В кабинете пахнет сигарами. Мужской разговор резко обрывается при моём появлении. Алишер сидит за столом. Тамерлан – в кресле у окна, полуобернувшись к закату. Но как только видит меня, накидывается взглядом на меня.

– Поставь там, – кивает Алишер на низкий столик. – И можешь идти.

Я выполняю, расставляю чашки. Киваю и выхожу.

Стою в коридоре, прислонившись к стене. И ничего не понимаю. Почему Тамир смотрит на меня таким взглядом? До такой степени терпеть меня не может? Или… наоборот?

О, Аллах, спаси и сохрани! Эта дрожь унесет меня в геенну огненную. Он – брат мужа. Мне даже думать о нем нельзя!

Тут вдруг открывается дверь.

– Сафира, подслушивать нехорошо, – оглушает Тамерлан. Его голос тише шелеста шелковой ткани.

– Я… я не подслушивала… я просто…

– Не оправдывайся, – перебивает он на полуслове, и от этого повелительного жеста у меня перехватывает дыхание.

Делает шаг ближе, и воздух между нами становится гуще, тяжелее от запаха его одеколона и чего-то опасного. – Это платье… оно – как футляр. Тебе не идёт.

Я замираю, не в силах сдвинуться с места, прижатая к стене тяжестью его взгляда.

– Синий – цвет тоски и покорности. – Брат мужа медленно проводит взглядом от моих плеч до линии талии, и мне кажется, будто его пальцы скользят по шелку, обжигая кожу под ним. – А тебе… тебе к лицу красный. Цвет зари. Цвет того огня, что ты прячешь…

Он произносит это последнее предложение почти шепотом, но оно звенит в тишине коридора громче любого крика. Потом его взгляд еще раз, медленно и оценивающе, скользит по моему лицу, будто проверяя эффект своих слов. И, не дожидаясь ответа, который так и не смог сформироваться у меня в пересохшем горле, Тамир разворачивается и уходит.

Теперь после этих его слов я вообще ничего не понимаю.

Да как он смеет вообще?! Он говорит о том, как я должна выглядеть. Он покушается на право моего мужа решать, что мне носить. Я должна забыть эти слова.

Но почему тогда в груди не холод от осознания харама, а этот дикий, стыдливый жар? Почему рука сама тянется к горловине платья, к этому “футляру”, будто мне и правда внезапно стало в нем душно, тесно, невыносимо?

Алишер строг, но он свой. Его правила я знаю. Его гнев предсказуем. А этот Тамерлан... Он как гроза, которая собирается на горизонте. Непонятная, чужая, несущая не дождь, а что-то разрушительное. И почему-то эта гроза пугает меня меньше, чем вечное, тоскливое солнце в моей золотой клетке?...

Глава 3.

Алишер уехал по рабочим делам наутро после приезда брата. Его последние слова, брошенные мне на пороге, были как удар плетью по лицу: “Тамерлан будет здесь. Не вздумай высовываться, словно курдючная овца на виду у волка. Твоя задача – быть тенью. Или ты забыла, что случается, когда твоя тень привлекает чужие взгляды?”

Он не стал уточнять. Не нужно. Шрам на моём ребре, скрытый шелком, напомнил о себе лёгкой тянущей болью.

“Чужие взгляды…”. Месяц назад, на празднике у соседей, один из молоденьких гостей налил мне стакан айрана. Просто подал. Улыбнулся. Сказал: “Жара, вам, наверное, тяжело в таком наряде".

Я вежливо кивнула и взяла стакан. Больше ничего.

Но Алишер увидел. Увидел и этот взгляд, и эту улыбку.

Вечером того же дня он “случайно” толкнул меня о резной угол комода в спальне. И добавил яростным голосом: “Наша честь — хрусталь. Ты не должна привлекать внимания всякой дворовой шушеры. Запомни. Или ты хочешь, чтобы этого человека выгнали с позором из города?”

Я молчала, стиснув зубы, чтобы не закричать от боли и унижения.

На следующее утро мы узнали, что того парня срочно перевели куда-то за тысячу километров.

С тех пор я помню: даже случайный взгляд постороннего мужчины – это преступление. А уж взгляд его брата…

Поэтому, услышав лёгкие, развязные шаги на лестнице в зимний сад, пытаюсь раствориться среди орхидей, стать пыльцой на их лепестках. Бесполезно.

Тамерлан чует добычу, как горный волк.

– Прячешься, невестка? – Его голос звучит прямо у меня за спиной, низкий, с той самой волчьей усмешкой, которая заставляет сердце сжиматься.

Оборачиваюсь, стараясь вылепить на лице маску безмятежности.

Мужчина стоит, засунув руки в карманы дорогих льняных брюк. На нём сегодня простая белая футболка, обтягивающая торс так, что видно каждый рельеф мышц.

– Я поливаю цветы, – отвечаю, сжимая лейку так, что костяшки белеют.

– Цветы, – повторяет он, делая медленный круг, как хищник вокруг добычи.

Скользит взглядом по шее, останавливается на талии, на бёдрах. Это не взгляд деверя. Это взгляд джигита, оценивающего кобылицу на горском ипподроме.

— Брат мой всегда был эстетом. Выбирает только самое красивое. Даже если потом не знает, что с этой красотой делать…

Алишер... Он никогда не смотрел на меня так. С момента, как я стала его женой, его взгляд – это всегда проверка. Проверка на соответствие. На послушание. На чистоту. Ни разу – на красоту. Ни разу в его глазах не вспыхивало то, что сейчас пляшет в тёмных зрачках его брата. Это непривычно. Это пугает до дрожи в коленях. Чувствую, как кровь бросается в лицо, предательски алея на щеках.

– Это… неуместно, – говорю, поворачиваясь к цветку, будто он самый важный в мире.

– Что? Правда? – Брат мужа шагает ближе.

Теперь я чувствую исходящее от него тепло, как от печки в холодной горской сакле.

Тамерлан — первый и единственный мужчина, кроме Алишера, который так близко, который дышит мне в лицо. И от этого голова кружится сильнее.

Пытаюсь отойти, но спиной упираюсь в стеллаж с растениями. Брат мужа оказывается в сантиметре. Так близко, что вижу золотистые искры в его карих глазах, цвета спелого каштана, тёмные ресницы, тонкий шрам над бровью…

Его дыхание, с легким запахом табака и мяты, касается моей щеки. Так близко. Ближе, чем когда-либо был муж в моменты, что не были супружеским долгом.

Алишер никогда не стоял так — просто чтобы смотреть. Просто, чтобы дышать одним воздухом…

–Отойдите, – шепчу, но в голосе – предательская дрожь.

– Почему? – Тамир наклоняется ещё, его губы – рядом. Голос становится тихим, интимным. – Боишься, что ханум-эне увидит? Или боишься себя? Ту дикарку, что прячешь под всеми этими слоями шёлка, жемчуга и покорности?

Он проводит кончиком пальца по моей шее. Прикосновение лёгкое, как крыло мотылька, но от него по всему телу бегут не мурашки, а искры, будто он чиркнул огнивом по моей замёрзшей коже.

Муж прикасается ко мне с правом собственника. Его прикосновения – это боль.

А это… это другое. Это – искушение. Тамир точно змей-искуситель.

Я помню, что на том юбилее свекрови он закрутил шашни с женой одного бая из нефтяного совета. Потом был скандал на весь аул. Откупались от позора.