Запретная. У края пропасти
- -
- 100%
- +
И только раз, всего один раз, его взгляд находит меня. Среди десятков гостей, среди шума и смеха. Находит – и замирает на секунду. Его глаза расширяются, скользя по мне сверху вниз. По красному шёлку. По тому, как платье обнимает талию. В его взгляде читается вчерашняя ночь. Библиотека. Лунный свет на страницах. Он все помнит! Аллах мой! Щеки снова алеют.
Он отводит взгляд, и маска снова надета. Но я уже горю. Я уже слышу, как кровь шумит в ушах громче, чем голоса гостей.
Ближе к концу праздника гости оживляются сильнее.
– А теперь – танцы! – объявляет Залина-ханум, хлопая в ладоши. – Пусть молодёжь покажет удаль!
Гости оживляются. Мужчины переглядываются, кто-то уже поднимается, кто-то отставляет бокалы. Звучит первая, робкая нота зурны, потом – уверенный ритм барабана.
Я замираю. Только не это. Только не танец.
Я не танцевала лезгинку с самой свадьбы. Там меня тоже заставили — свекровь настояла, шепча на ухо: “Не смей опозорить семью. Танцуй. Улыбайся”. Я двигалась. Улыбалась. А потом, ночью, Алишер грозно сказал: “Не надо больше танцевать. Это неприлично. Жена не должна привлекать внимание".
С тех пор я танцую только в своих снах.
– Сафира! – голос Залины-ханум режет воздух. – Выходи. Покажи гостям, какие в нашей семье невестки!
– Ханум-эне, я… – начинаю я, но она уже подходит ко мне, сжимая мою руку выше локтя так, что останутся синяки.
– Не позорь, – шипит она одними губами, улыбаясь при этом так широко и радушно, будто говорит мне комплимент. – Выходи. Сейчас же.
Я выхожу в центр круга. Ноги не слушаются, сердце колотится где-то в горле. Красный шёлк струится по телу, тяжёлый. Я чувствую десятки взглядов – любопытные, оценивающие, женские – завистливые, мужские – масленые.
И один – особенный. Прожигающий.
Тамерлан сидит, откинувшись на спинку стула, с бокалом в руке. Он не танцует. Он вообще не двигается. Только смотрит.
Смотрит так, будто я одна в этом зале. Будто нет ни гостей, ни брата, ни матери. Будто мы снова в библиотеке, и его пальцы касаются моей груди через тонкий батист.
Музыка начинается. Сначала медленно, плавно, как течение горной реки. Я поднимаю руки, делаю первый шаг. Пальцы дрожат, но я заставляю их танцевать. Я заставляю себя танцевать.
Шёлк летит, обвивая мои ноги. Я кружусь, и красное платье раскрывается, как маковый цветок. Браслеты на запястьях звенят в такт барабану. Я не вижу никого. Только его глаза. Они следят за каждым моим движением – за поворотом головы, за взмахом руки, за тем, как краснота шёлка оттеняет бледность моей кожи.
Он смотрит на меня, как на женщину. Не как на вещь, не как на невестку, не как на собственность брата. Как на женщину, которую хочет.
И я таю под этим взглядом, как воск над пламенем.
Кто-то из гостей хлопает, кто-то кричит “Браво!”. Я делаю последний поворот, замираю, опуская руки. Музыка стихает. Я стою в центре круга, тяжело дыша, и красный шёлк медленно оседает вдоль моего тела.
Выхватываю взгляд Алишера – ледяной, тяжёлый. Он не хлопает. Он смотрит на меня так, будто я публично изменила ему. Я знаю этот взгляд. Он сулит мне ночь без сна. Разговоры за закрытыми дверями. И может быть, завтра – новый синяк на теле, о котором никто не узнает.
Но сейчас мне всё равно.
Потому что Тамерлан, не отрывая от меня глаз, медленно, очень медленно подносит бокал к губам и пьёт. Не сводя с меня взгляда. И в его глазах — чистое, открытое, обнажённое восхищение.
— Сафира! — шипит Залина-ханум, проходя мимо, как только я успеваю отдышаться после танца. – Неси компот из сухофруктов. И не забудь – там, в графине, ещё айвовый шербет для Бибияр-ханум, у неё давление. Быстро, быстро, не копайся, как сонная муха!
Я киваю и почти бегу на кухню.
Свекровь сегодня разогнала почти всех служанок. Ещё утром объявила прислуге: “Сегодня гости должны видеть, какая у нас хозяйка! Пусть невестка покажет себя. Нечего вам тут мельтешить перед важными людьми”. Чтобы похвастаться. Чтобы сказать всем этим увешанным бриллиантами женщинам: “Видите, какая у меня невестка? Послушная, умелая, выдрессированная. Собачку завели — собачка служит. Гордость семьи”...
Захожу на кухню. Здесь тишина. Серебряные крышки кастрюль отражают моё раскрасневшееся после танца лицо. Я подхожу к стойке, протягиваю руку к графину…
И замираю.
Чьи-то сильные руки обхватывают меня сзади, прежде чем я успеваю вскрикнуть. Одна ладонь ложится на мой живот – жёсткая, горячая, властная, вторая зажимает рот – мягко, но настойчиво. Моя спина вжимается в его грудь.
– Тсс, невестка, – голос Тамира звучит у самого уха, низкий, хриплый. – Это всего лишь я. Не кричи. Рано ещё кричать. В постели оторвешься!
Он разворачивает меня к себе, силой несёт к стене и прижимает к ней. Я зажата между ним и спиной.
От деверя пахнет солнцем, морем и тем самым диким, древесным запахом, от которого у меня подкашиваются колени. Запах свободы. Запах беды. Запах моего падения.
– Как спалось, джаным? – шепчет, наклоняясь так близко, что его ресницы почти касаются моего лба. В его глазах – та же бездна, что и вчера. Только теперь в ней пляшет ещё и весёлое, бесовское пламя. – Сладко? Или душно? Металась?
Я молчу, сжимая губы.
– Наверняка я тебе снился, – продолжает он, и его голос становится вкрадчивым, как у шакала, подбирающегося к беззащитной добыче. – Всю ночь, да? Крутилась, бедная. Мне Алишер утром жаловался: “Сафира не спала, металась, всю ночь мне мешала”. А я слушал и думал: это я, брат. Это я к ней приходил. В её сны. Под её веки. На её губы...
– Прекратите, Тамерлан, — выдыхаю я, и мой голос звучит жалко, беспомощно, как писк загнанной в угол мыши. – Гости... Они хватятся…
– Пусть хватятся, – обрывает он. – Я ждал этого момента весь день. Ты думаешь, мне есть дело до гостей?
Это слово — "ждал" — бьёт наотмашь. Ждал. Он — тот, кто опаздывает на собственный праздник. Тот, кто не ждёт никого и никогда. Он говорит, что ждал меня. Как будто без меня его день не состоялся.
– Убежала вчера, – продолжает уже ласковым голосом. — Бросила меня. Одного. В холодной библиотеке. С этой проклятой книгой…
– Это была поэзия, – шепчу я, сама не зная, зачем оправдываюсь.
– Поэзия, – эхом повторяет он. Взгляд опускается на мои губы, и я вижу, как расширяются его зрачки. — Я научу тебя другой поэзии, Сафира. Где рифма — это ритм дыхания, а строки пишутся губами на коже. Хочешь?
Я не отвечаю. Не могу. Всё моё существо — один оголённый нерв. Забываю, как дышать…
А Тамир, как назло, тянется к моим губам. Аллах мой, кажется он хочет меня поцеловать…
Глава 7.
– Сафира! Ты где там застряла?! – голос Залины-ханум врезается в тишину кухни. Он приближается. Она идёт сюда!
Тамерлан замирает. Его челюсть сжимается, в глазах вспыхивает тёмная, горькая досада. Он смотрит на меня – и в этом взгляде столько невысказанного, столько яростного, запретного, что у меня перехватывает дыхание.
– Беги, пока … – выдыхает он и мгновенно отпускает меня, отступает на шаг, превращаясь в секунду из хищника в светского льва.
Я, не помня себя, хватаю графин и выскальзываю из кухни, почти сталкиваясь в дверях со свекровью.
– Вай, вот ты где! – набрасывается она на меня. – Что так долго? Люди ждут!
Я иду за ней в зал, не чувствуя ног. Графин с компотом в моих руках холодит пальцы. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Думаю лишь об одном: хорошо, что свекровь пришла. Хорошо, что ему помешала. Хорошо, что между нами снова — толпа гостей, хрусталь и ледяные взгляды моего мужа.
Наконец-то гости разъезжаются, машины одна за другой выныривают из ворот и исчезают в ночи.
Залина-ханум стоит у порога, принимает последние благодарности и комплименты. Вечер по ее мнению удался. Гости сыты, напоены, восхищены. Ещё бы! Её сын — уважаемый человек. Её невестка — послушная и молчаливая. Её дом — эталон вкуса и достатка.
Я собираю опустевшие фужеры с низкого столика в гостиной. И все ещё горю. И будто слышу его горячий хрип над ухом…
Тамерлан уехал одним из первых. Сорвался с места, как только мать отпустила его, бросив на прощание: “Дела, мамаджан, срочные”. Она только вздохнула и перекрестила его вслед. Алишер даже не поднял головы.
Я смотрела, как чёрный Гелендваген исчезает за воротами, и не понимала, что чувствую: облегчение или отчаяние?
– Не стой столбом, – голос Алишера режет воздух за моей спиной. — Отнеси всё на кухню и поднимайся наверх. Нам надо поговорить.
Я не оборачиваюсь. Киваю, чувствуя, как ледяная игла входит под лопатку. Нам надо поговорить. В его словаре это значит – мне надо высказать тебе всё, что накипело. А тебе – молчать и слушать.
Кухня встречает меня стерильной тишиной. Я ставлю фужеры в мойку, но вода слишком холодная, пальцы немеют. Я смотрю на своё отражение в тёмном окне — красное платье, растрёпанные волосы, лихорадочный румянец на щеках. Я выгляжу так, будто только что вернулась с любовного свидания. И, наверное, так оно и есть.
Поднимаюсь по лестнице, держась за перила. Каждая ступенька даётся с трудом, будто ноги налиты свинцом. В спальне горит только бра у кровати.
Алишер стоит у окна, спиной ко мне. Он уже без пиджака, рубашка расстёгнута на вороте, волосы растрёпаны. В руке — стакан коньяка. Не первый уже за этот вечер.
Я замираю у двери, не решаясь войти.
— Закрой дверь, — говорит он, не оборачиваясь.
Закрываю.
Он медленно поворачивается. И я вижу его лицо. Не просто злое. Одержимое. Глаза сужены, ноздри раздуваются, желваки ходят под кожей. Он смотрит на меня так, будто я — враг, пробравшийся в его крепость и отравивший колодец.
— Ты зачем надела это платье? — Голос тихий, шипящий, как змея в сухой траве.
Я молчу. Горло сжимается.
— Я спрашиваю, — он делает шаг ко мне, — ты зачем надела это платье?
— Я… я думала, оно красивое…
— Красивое, — эхом повторяет он. — Ты думала, оно красивое. А о том, что я ненавижу красный цвет, ты не думала? Ты вообще чем думаешь, Сафира? Головой? Или тем местом, на которое пялился сегодня весь этот сброд?
— Алишер, прости, я не хотела…
— Не хотела! — Он с размаху ставит стакан на комод, и коньяк выплёскивается через край, тёмной лужей растекаясь по полированному дереву. — А танцевать ты тоже не хотела? Я видел, как ты крутилась. Как платье это проклятое летало вокруг тебя. Как ты голову запрокидывала. Как глаза горели.
Он подходит ближе. Я отступаю, но спина упирается в дверь. Ловушка захлопнулась.
— Ты думаешь, я слепой? — Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. От него несёт перегаром. — Ты думаешь, я не вижу, как они все на тебя смотрели? Эти старые козлы с сальными глазами? Эти мальчишки, которые чуть слюной не истекли? А мой брат… — он делает паузу, и в тишине это имя звучит как пощёчина. — Особенно мой брат.
— Алишер, я не знаю, о чём ты… — голос срывается, превращается в жалкий шёпот.
— Врешь! — Он хватает меня за плечо, сжимает. Я вскрикиваю от боли. — Ты, моя жена, смеешь желать других? Смеешь хотеть, чтобы на тебя смотрели чужие мужчины?
— Нет, я… отпусти, мне больно…
— Боль? — Он усмехается, и в этой усмешке — всё его презрение. — Ты не знаешь, что такое боль. Но я могу тебе напомнить.
Он силой снимает с меня платье. Обнажая бледную кожу, синяк на ребре — старый, уже пожелтевший по краям.
Алишер замирает. Его взгляд падает на этот синяк. В его глазах не стыд. Не раскаяние. Удовлетворение.
— Моя отметина, — хрипит, проводя пальцем по желтоватому краю. — Моя. Я оставил её. И я оставлю новые. Чтобы ты помнила, чья ты.
— Алишер, пожалуйста… — слёзы уже текут по щекам, горячие, солёные. — Я ничего не делала… я никогда… я верная жена…
— Верная жена не надевает красное, — отрезает он. — Верная жена не танцует, как баядерка в публичном доме.
— Я… я не хотела… Это Залина-ханум… — шепчу я, но слова уже не имеют значения.
Его удар, тяжёлый, точный приходится в то же самое ребро. Боль пронзает всё тело от макушки до пят. Падаю на колени, складываясь пополам.
— Не смей кричать, — его голос доносится откуда-то сверху. — Не смей звать на помощь. Никто не придёт.
Я лежу на ковре, свернувшись калачиком, и тихо, беззвучно плачу. Слёзы текут по щекам, капают на ворс, исчезают в тёмном узоре.
Он стоит надо мной, тяжёлый, неумолимый, как скала. Я вижу только его ботинки. Чёрные, начищенные до зеркального блеска. Идеальные.
— Если я ещё раз увижу, — говорит он тихо, — как ты смотришь на других… я сломаю тебе рёбра и не только.
Я не отвечаю. Не могу. Воздух застревает где-то в горле, не желая идти в лёгкие.
Он стоит надо мной ещё минуту. Потом разворачивается и уходит, не оглядываясь.
Я пытаюсь подняться, опираясь на комод. В глаза бросается лужица пролитого коньяка. Я смотрю на неё и вдруг понимаю: это цвет его глаз. Тамерлана. Цвет спелого каштана, меда, огня. Цвет свободы.
Я макаю палец в коньяк и медленно, очень медленно рисую на полированной поверхности букву «Т». А потом так же медленно стираю её рукавом халата.
Завтра я надену синее.
Завтра я снова стану идеальной, послушной.
Я кое-как поднимаюсь, держась за стену. Добираюсь до ванной, запираю дверь, сползаю по кафельной стене на пол.
Включаю воду, чтобы заглушить звуки. И только тогда позволяю себе разрыдаться по-настоящему — громко, навзрыд, не сдерживаясь.
Я плачу не от боли. Я плачу от стыда. Оттого, что он был прав. Я смотрела на Тамерлана. Я думала о нём. Я надела это платье для него. Я танцевала для него. Я хотела, чтобы он видел меня. Чтобы он смотрел. Чтобы он касался.
Я — жена его брата — хотела другого мужчину.
И за это меня наказали.
И самое страшное — я знаю, что если бы всё повторилось, я сделала бы то же самое. Снова надела бы красное. Снова вышла бы в круг. Снова искала бы его глаза среди сотни чужих лиц.
Потому что он — единственный, кто смотрит на меня и видит женщину.
И это знание — моя самая страшная вина. И моя единственная правда.
______________
Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.
Без Тамерлана.
Он как уехал в ту ночь после праздника, больше не возвращался.
Случайно, проходя мимо кабинета, слышу разговор мужа и свекрови.
— …сказал, дела срочные. В Москву улетел. А может, и дальше. Ты же знаешь своего брата — ветер в голове, ни корней, ни привязанностей…
Пауза. Голос Алишера — сухой, раздраженный:
— И надолго? Или как в прошлый раз — на два года с концами?
— Не говори так. Он вернется. Он же наш, кровь родная. Все исправится. Вот женится, остепенится…
— Кто ж за него пойдет? Кто захочет такого гуляку?
– Есть у меня одна на примете, – загадочно говорит свекровь.
Я отхожу от двери. Дальше слушать не могу. Да и не хочу. Не хочу знать, что Тамир на ком-то женится. Точно, голову потеряла. Мне нужно забыть о нем. Навсегда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.