Зодчий из преисподней

Исповедь

Ее пальцы чуть заметно дрожали, голос прерывался:

– Мне страшно, отче, я… Я не хотела такого. Поверьте, не хотела, правда… Но я уже давно замечаю: если кто-то сделал мне плохо… Или я кому-то позавидовала… Я… С тем человеком обязательно что-то не так. Что-то страшное случается. Я предчувствую несчастья. И притягиваю их. Вызываю их против своей воли. Я не хочу… Если только подумаю о ней плохо, то – все…

– А ты, дитя мое, пробовала молиться за тех людей?

– Да. И за них, и за себя. Но… Но плохие мысли остаются, и тогда… Я боюсь. Я завидую сестре. Я… Не хочу этого, но завидую… Она младше меня, а уже выходит замуж. А когда же наступит мой черед? – нервные пальцы безжалостно мяли тонкую ткань платка, туго стягивали его на горле. – И еще… Мне нравится ее жених. Очень нравится. Я ничего не могу поделать… С собою. Почему так: все ей, всегда – ей? Красота – ей, талант – ей, жених – ей, новый дом – ей же. А мне?.. Я так не хотела их свадьбы! И сестра заболела. Свадьбу отложили. А теперь снова… Собираются… сыграть. А я… Я не хочу, чтоб они… обвенчались… И снова об этом думаю. Постоянно. Очень боюсь, что с ней еще что-то случится. Виноватой буду я…

Старый священник понимающе вздохнул:

– Ты колдовала когда? Гадала? Вызывала духов?

Она испуганно прикрыла щеки ладонями:

– Я?.. Да. Я не думала, что это так серьезно! В Петербурге ходила в спиритический кружок. Мы вызывали души умерших, ну… покойников. Но ведь этим почти все занимались… Это было не по-настоящему, как игра… Не я же одна… Я не продавала душу… нечистому! Все мои подруги гадают – и ничего.

– И ты гадала? И теперь гадаешь?

– Нет! Теперь уже нет. Три года подряд на Крещенье мне снился один и тот же сон… Я загадывала на будущего мужа. Ставила возле кровати на ночь тарелку с водой и клала сверху мостик. Деревянный, из щепочки. Или линейку. И снилось, будто я в большом помещении. Высокий потолок – необыкновенно высокий – далекие стены, под стенами – галереи. И мостики – будто в торговом пассаже. И он шел через мостик ко мне, навстречу, и я хотела идти к нему… Хотела его рассмотреть, и хотела с ним… встретиться. Но мостик каждый раз падал. Вместе с ним. И я понимала, что мы не встретимся никогда. Эти сны так пугали! Будто пророчества. И после этого я уже не гадала.

Девушка съежилась. За ее спиной безмолствовал янтарный полумрак богато украшенного собора. Оплывали восковыми слезами немногочисленные свечи. Сурово смотрели смуглые лики святых. Ледяным сквозняком веяло от мозаичного пола.

Из-за колонн тихо струились вкрадчивое шарканьеног и неразборчивый шепот. Храм никогда не бывает пустым…

Казалось, что самое тихое ее слово трубят по всей Вселенной несметные полки ангелов. «Все, что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях»…

Сжимала под грудью холодные пальцы, ладони судорожно липли одна к другой – в минуту, когда земля уходила из-под ног, душа искала опоры, надежного пристанища.

– А когда гадала – крест снимала?

Она испугалась еще больше, снова схватилась за горло. И в глазах, и в голосе задрожали слезы:

– Да. Но… Но мы просто развлекались. Шутили.

– С нечистой силой не шутят…

И девушка словно решилась наконец:

– На моей совести уже две смерти! Я хотела, чтобы этих людей не стало – и… Их теперь нет. Обоих… Мне невеста брата… не нравилась… Очень не нравилась… И ее брат… тоже… Он меня обидел. И оба погибли, так ужасно!

– Ты подстроила им каверзу какую?

– Нет… Нет! Только хотела, чтоб их не было… Чтоб не мешали… нам… жить…

– И не колдовала?

– Нет. Нет! Я и не умею! – подняла руки, словно защищаясь – и опустила бессильно.

Где-то далеко, в другом, счастливом мире, шел теплый дождь. И ветер шелестел мокрой, едва начавшей желтеть листвой. Рядом, за стеной. Она слышала этот шелест. И свое дыхание. Страшные темные глаза остекленело смотрели сквозь миры…

Старец грустно покачал головой.

– Они… Они не отпустят меня? Никогда?

– Кто?

– Бесы. Они не отпустят? И на том свете – тоже?

– На все воля Божия. Надейся.

– Батюшка, что мне делать?

– Молись. Молитва сильнее всех происков нечистой силы. Сходи пешком в монастырь к Козельщинской Божьей Матери. Бог милостив. Надейся. Причащайся. И – молись, молись, молись. И за нее, и за себя. Оружие против нечистой силы – пост и молитва.

Длинные тонкие пальцы с некрасивыми бугорками суставов теребили краешек кружевного платка на груди.

Далеко за окнами храма пробился сквозь толщу туч лучик осеннего солнца, и сразу несколько янтарно-желтых отблесков озарили притвор.

И сумрак отступил.

Ненадолго.

Парень с гвоздем в груди

Автостанция оказалась типичной и убогой: безликая стеклянная коробка из скрепленных металлическим каркасом серых, словно никогда не мытых огромных стекол. Два затоптанных газончика, два безнадежно осунувшихся от долгих невзгод киоска и такое же унылое и темное кафе с весьма «подходящим» названием – «Версаль».

Только снег украшает эту неживописную местность, его уже навалило порядком – по самую щиколотку.

На обозначенных лишь бордюрами платформах – несколько обтрепанных дедов и неопределенного возраста тучных баб с плотно набитыми ведрами и сумками. Отворачиваются от ветра, ругают стужу, цены, транспорт и правительство… За киоском притаились двое худеньких пацанят в коричневых пальтишках, желто-зеленых шароварах и видавших виды кроссовках, бывших когда-то белыми. Курят, разумеется.

Ветер пронизывает до костей, редкие снежинки остро колют лицо. Но в помещение вокзала Боря Тур заходить не хочет. Похоже, там холоднее, чем на улице. Ледяные сквозняки – от бетонного пола до туманной мглы нелепого высоченного потолка. Затхлым запахом пота веет от стен и старых скамеек.

И отвратительное бахканье насквозь промерзшей металлической двери.

А он надеялся, что последняя железная дверь затворилась за ним сегодня утром. В зловещем тамбуре на проходной колонии. Сначала заскрежетали запоры сзади. Долгая-долгая пауза. И только вслед за ней заскрипела механическая задвижка перед ним.

Он не рванулся, не побежал. Задержался на какой-то миг. И двинулся вперед спокойно и уверенно. Хотя и на негнущихся деревянных ногах.

Вышел. Старательно, от всей души вдохнул воздух свободы. И направился в сторону автостанции – всего каких-то пять-шесть километров. Боря знал – куда. Хорошо помнил дорогу. Почти пять лет мысленно каждый день проходил по этому маршруту. Представлялось это – как радостное, солнечное путешествие. Мечтал о нем. Грезил им. И наконец – амнистия.

И вот – холод и мрак, и вместо радости – съежившаяся в груди тревога. И дрожание на открытой всем ветрам платформе. И от мороза – лишь плохонькая старая курточка, под засаленной на сгибах плащовкой – сбитый комками синтипон. Она давно уже превратилась в демисезонную, а о ее зимнем прошлом напоминает только заношенный воротник из искусственного меха. Черная вязаная шапочка, острый голодный взгляд, нервно напряженные плечи – каждый встречный мгновенно догадается, откуда он: два последних года ХХ века и три первых ХХІ столетия провел за решеткой.

И точно. Лишь только ткнулся к малюсенькому, глубоко погруженному в стену окошку, кассирша неприветливо уколола испуганным взглядом:

– Минут через десять-пятнадцать будет частный микроавтобус. Проходящий. В будни там всегда есть места. Но у них дорого. В полвосьмого есть еще харьковский, рейсовый. Тоже проходящий. Ждите.

Ждать он не хотел. Разница в цене показалась незначительной. Конечно, он не собирался сразу растранжирить последнюю копейку, но решил уехать отсюда как можно скорее. Даже если не будет свободных мест, всегда можно договориться с водителем.

Но прошло уже почти полчаса, а микроавтобуса и в помине не было. Вместо него, натужно пыхтя мотором, подъехал старенький «ПАЗик», и в него, заполошно потолкавшись и немного покричав, мирно уселись деревенские мужики и тетки со своими вечными торбами и ведрами. Дверцы со скрипом сомкнулись, и они, сопровождаемые деловитым тарахтеньем мотора, отправились то ли в Пронозовку, то ли в Калатозовку – туда, где их ждут любящие домочадцы, теплые комнаты, где они будет хозяевами жизни, а не надоедливыми гостями, как на этом Богом забытом вокзальчике.

Маленькие курильщики тоже подались домой. Стало совсем пусто.

И безжалостный гвоздь, который он носил в сердце последние несколько лет, снова начал жечь изнутри. Как всегда, когда на душе пусто, одиноко и темно… Когда вот так неотвратимо надвигается пасмурный вечер. Тучи. Вьюга. Снег. И тусклый свет из чужих промерзших окон.

Когда он, окончательно замерзнув, надумал-таки податься в убогий «Версаль», на вокзальную площадку неожиданно влетел ярко-фиолетовый микроавтобус. Он затормозил сбоку, будто не хотел иметь с этой нелепой автостанцией ничего общего.

Мягко чмокнула дверца, и к туалету неспешно зашагали несколько прилично одетых пассажиров.

Автобус оказался почти наполовину свободным, поэтому пузатый водитель сразу согласился его взять, хотя и зыркнул неодобрительно и деньги потребовал наперед.

Стоя на морозе и вьюге, он яростно рылся в каманах, отыскивая бумажник. Сердито ткнул деньги в ладонь шоферу. Долго вытряхивал из одежды и ботинок снег и лишь затем прошел в хвост салона, где диванчиком соединились четыре сиденья. Поставил возле ног почти пустую сумку.

Идиллия. Наконец. За окнами ничего не видно. Плотные стекла надежно отгородили от засыпанного серым снегом постылого городишки. Впереди звездочками мерцает экран маленького дорожного телевизора. Мягко, тепло, пахнет шоколадом, духами и мандаринами.

Уголок уютной Европы в почти сибирском холоде провинциального захолустья.

Один за другим возвращаются в автобус пассажиры. Впереди, окинув нового попутчика прокурорским взглядом, уселась упитанная дама в длинной, почти до пят, черной шубе. На ее высокую иссиня-черную прическу, в тон шубы, пошло краски и лака для волос по полкилограмма, не меньше.

А с другой стороны от прохода, немного дальше от него устроилась очень симпатичная девушка в коротенькой светлой дубленке. Сняла белый беретик и, резко тряхнув головой, от чего примятые беретом волосы пышной волной обволокли плечи, принялась священнодействовать расческой. Какие у нее длинные, светлые, шелковистые волосы! Такие должны пахнуть летним лугом… Или солнечным пляжем.

Он наблюдал за этими проявлениями обычной жизни, словно фильм из заморского быта смотрел.

Интересно, что сейчас носит Леся? Такой же беретик? Дубленку? Леся… Где ее искать?

Ударила металлическими молоточками легкая прозрачная мелодия знакомой с детства «Ночной серенады» Моцарта – и смолкла. Только пара тактов.

Пани в мехах приставила к уху крохотный мобильничек:

– Да. Да… Думаю, часа через полтора… Конечно, встречай. Как договорились. Ну, все. Целую.

Какие теперь интересные телефончики… Не то, что когда-то у Свинаренко – у того больше на милицейскую рацию походил… А он-то гордился своим приобретением! Наверное, тоже теперь тешится таким же малюсеньким. А ногти у этой павы – длинные, блестящие… Неужели настоящие? Как же она умудрилась отрастить такие? Это же, чтоб не поломать, надо сидеть, пальцы растопырив! Неужели она ими хоть что-то делает?

Расхлябанно пошатываясь и держа руки в карманах, постоял в проходе чахлый парнишка в обвислой куртке и темных очках. Вот чудак, здесь и так темно! Плюхнулся позади девушки. Что-то энергично жевал, под длинными волосами ритмично двигались уши. Левое, обращенное к Борису, украшала едва приметная дырочка – этот чувак еще и сережку иногда носит! Что-то более отвратительное для мужчины и вообразить трудно…

Мотор заурчал сильнее, уютная маршрутка мягко покатилась по шоссе, покрытому едва заметной прозрачной корочкой льда. Ожил подвешенный под низким потолком телевизор. Фильм пошел с середины. Какая-то бестолковая американская комедия: «Куда ты собрался, Билл? – Не суйся в мои дела! – Что?! Я уже не имею права? – О правах пусть тебе полисмен расскажет! – Ну-ка, стой! Стой, кому говорю! – Вжжж! Жжжуу! Трах! Бах! – Ты заплатишь мне, негодяй!»

Заплатишь. Единственное умное слово в этом дурацком фильме. Кто-то должен заплатить. Обязательно.

Конкретный негодяй. В конкретном небольшом городке, мимо которого через пару часов будет проезжать этот симпатичный автобус.

Кто-то очень долго ждал расплаты.

И расплата приближалась со скоростью этой теплой благополучной маршрутки. Надо вернуть свое. Выстраданное. Желанное и праведное. Хотя и незаконное.

Он ехал получить должок. Он, Борис Тур. Жалкий хмурый изгой этого жестокого несправедливого мира. Злой парень с безжалостным гвоздем в груди.

Унитаз говорит по-французски

– Дорогуша, тебе что, нехорошо? – Кирилл Иванович Ярыжский, успешный и довольно известный бизнесмен, в конце концов добрался-таки до своего недавно приобретенного дома, уселся в кресло и, всем нутром настраиваясь на отдых, раскинул за подлокотниками руки. – Какие могут быть призраки? В наше-то время? Опомнись!

Ольга Владимировна надула губки. Совсем и не обиженно, на мужа она не обижалась никогда. Но продолжала настаивать:

– Я не хотела беспокоить тебя из-за каких-то пустяков, но… Это уже сверх моего понимания, поверь. И не первый раз. Я тоже начинаю бояться.

– Чего? – Ярыжский говорил утомленно, опустив веки так, будто не хотел смотреть на жену, нависшую над ним исключительно симпатичной, но уже немного надоедливой тучкой в начале ясно-приятного вечера. – Чего вам бояться?

– Я испытываю какой-то непонятный, мистический ужас. Не смотри на меня так. Поверь, сначала я сама смеялась над Надей, думала: это у нее нервы. Но когда услышала… Я всю ночь заснуть не могла!

– Это все твои дурехи малограмотные… Насочиняли черт знает чего, а ты веришь.

– Милый мой, у Нади высшее педагогическое образование.

– Значит, дорогуша, она дуреха с высшим педагогическим образованием.

Дуреха с высшим педагогическим образованием как раз в этот момент вошла в зал, толкая впереди себя столик-поднос на колесиках. Запахло коньяком, хорошим кофе, ароматными копченостями. Кирилл Иванович еще в прихожей велел чего-нибудь принести – перекусить с дороги именно здесь, в домашнем кинотеатре на первом этаже. Он сразу оживился, отложил в сторону пульт дистанционного управления, выпрямился в кресле и удовлетворенно потер руки:

– Надя, каких это призраков ты здесь видала?

Прислуга с педагогическим образованием Надя Щукина смущенно поправила фартушек:

– Я… Ольга Владимировна, не надо было рассказывать…

– Ты не крути, а отвечай. – Ярыжский быстро опрокинул в рот рюмочку коньяку и теперь вкусно жевал балык. – Ты… м-м-м… Прямо говори… м-м-м… Что видела…

– Я не видела, я только слышала.

– Ну?

– Ночью в туалете на втором этаже, там, где ваш кабинет, кто-то спустил воду. Тогда я была в доме одна. Я пошла наверх: вода как-то странно шумела, будто булькала. – Рассказывая, Надя постепенно переходила к выразительным учительским интонациям, а Кирилл Иванович только время от времени удовлетворенно мычал. Его жена села рядом, на диван, и теперь, слушая Щукину, они оба напоминали учеников: распущенного лентяя, почему-то одетого в приличный костюм, и внимательную отличницу, только по недоразумению наряженную в легкомысленный шелковый халатик.

– Мне послышались какие-то слова, но я не разобрала, какие именно. Никого в доме не было. Я позвонила охраннику, но он сказал, что никого не видел. Потом два дня все было тихо, а перед приездом Ольги Владимировны – снова: шум воды, потом бульканье. Я обошла весь дом, проверила все укромные места, даже подвал, – абсолютно никого! Когда закончила обход – наверху снова кто-то спустил воду. И бульканье – такое же. Будто кто-то говорит. Непонятно. Неразборчиво.

– Я тоже слышала! – всплеснула руками госпожа Ярыжская. – И вчера, и позавчера!

– М-м-м… И что же оно булькало?

– Как это – что?

– Ну, слова какие? М-м-м… Хоть что-то?

Ольга Владимировна шумно выдохнула:

– Не знаю… Мне показалось – по-французски…

Ярыжский хохотнул с полным ртом, но женщины не обратили на его сарказм никакого внимания и не обиделись.

– А мне – так будто по-английски, – прибавила Надя.

– Интересно. М-м-м… Очень интересно… Значит, итальянский унитаз разговаривает… М-м-м… По-английски… И по-французски… Это исключительно интересно… Голос какой?

– То есть как это – голос какой?

– Ну… Мужской или женский?

– Нечеловеческий! Нечеловеческий голос! Понимаешь? – всплеснула руками супруга.

Теперь он захохотал на всю комнату:

– А вы хотели, чтобы он по-человечески разговаривал? Хе-хе-хе! Ох, бабы! Может, итальянцы там робота встроили, а? Для развлечения клиентов. Может такое быть? А?

Ярыжская резко встала. Высокая, черноволосая, вся в несерьезных красно-зеленых рюшечках дорогого импортного халатика, но такая соблазнительная, просто sexy:

– Ты надо мной издеваешься?

– С чего бы это, моя дорогая? Анализирую ваши росказни. Похоже, нужно будет наш бар запирать. От вас обеих.

– Тимофеевна тоже кое-что подметила. Не только мы.

– И что же? М-м-м…

– Кто-то ночью ходил в грязных ботинках. По всему дому.

– Ну?

– Она заметила следы, когда прибирала.

– Понятно. – Насытившись, Кирилл Иванович вытер губы салфеткой. – Она переработала и хочет прибавки. Алинка тоже видела грязные ботинки?

– Нет, в последнее время она прибирала только наверху, в левом крыле. И Тимофеевна ботинок не видела, видела только следы. В основном, на лестнице.

– А ты, Надя, следы видела?

– Нет. Тимофеевна говорит, что сразу все и прибрала.

– Скажите ей, чтобы в следующий раз позвала взглянуть.

– Уже сказала, следы она видела только один раз.

– Вещи-то хоть все целы? Кто-то, понимаешь, ходит тут, как у себя дома…

– Насчет этого не волнуйся, все на месте, – заверила Ольга Владимировна. – Нигде ничего не пропало.

– А охрана, значит, в это время спала?

– С улицы в дом точно никто войти не мог, – заступилась за молодых сторожей Надя Щукина. – В последние дни часто снег шел, во дворе никаких следов не было, только наши. Все двери я лично запирала, и потом еще раз проверила.

Ярыжский подобрел:

– А между прочим, сантехника вы не вызвали? Нашего. Может, тот хваленый итальянский унитаз еще и протекает? А?

Но Ольга Владимировна была настроена до конца поддерживать мистическую версию непонятных происшествий:

– Поверь, нечего иронизировать. Техника работает отлично. Большей частью. Днем. Сантехник не виноват, это дом… Здесь что-то нехорошее. Старые дома, поверь, всегда несут на себе отпечаток жизни бывших хозяев. Их ауру, их… Ну, не знаю. Можешь смеяться, но и академики признают, что иногда астральные тела существуют отдельно от людей. И тогда возможны любые фантастические явления. Надя, скажи ты.

Надежда взялась за ручку передвижного столика:

– Я никогда в такие вещи не верила. Но и нормальных объяснений найти не могу. Все это нелогично и нерационально. Тимофеевна говорит: призраки. Здесь и при немцах что-то такое видели и слышали. Призраки оккупантов перебили.

– Точно – призраки?

– Не знаю. Может, и партизаны.

Ярыжский засунул мизинец в левое ухо и энергично там почесал.

– Сантехник был?

– Сегодня утром, – выдохнула Ольга Владимировна.

– И вчера, и позавчера, – добавила Щукина.

– И что?

– Ничего, все исправно. Мы вместе проверяли: к Семенычу претензий нет.

– А другие унитазы? Они ж все от одной фирмы.

– Другие работают, как часы.

– Как часы, хе-хе, – Ярыжский встал и похлопал себя по добротному животу:

– Ну, хорошо. Я теперь дома чаще буду бывать, по крайней мере, ночевать обязательно постараюсь. Может, тоже что-то услышу. На итальянском, хе-хе.

В этот момент на втором этаже громыхнуло.

Кирилл Иванович первым выскочил из зала и бросился наверх, больно стукнувшись коленом о большой низкий стол и едва не перевернув столик на колесах. Еще на лестнице услышал: кто-то спускает воду. В его личном туалете! Куда войти можно только через кабинет!

Влетел туда запыхавшийся, сердитый.

Никого.

Спрятанный в бордовокафельной стене бачок с шумом наполнялся водой. В долгом бульканье время от времени довольно явственно можно было разобрать отдельные слова: «…шой вред… преступни… государ…»

– Ну, что я говорила! – победоносно появилась за его спиной Ольга Владимировна. – Посмотри в библиотеке – стул упал. И лежит. И никого! Ну? Понял теперь?

Муж отстранил ее с дороги одной рукой, будто неодушевленный предмет, и решительным шагом направился в домашнюю библиотеку, расположенную рядом, за стеной кабинета.

Стул лежал прямо на проходе, будто кто-то уронил его в спешке. Замечательный стул, новый, с обитой шелком овальной спинкой и гнутыми ножками. Сделанный на заказ по чертежам модного дизайнера. В стиле ампир.

Хозяин обвел помещение бешеным взглядом:

– Ну… Стерва! Попадись только! Капец будет! На хрена мне это надо!

И полез в карман за телефоном – вызывать охранника.

Пока он, торопливо маршируя по лестницам и комнатам и визуально обследуя их, по мобильному приказывал сторожу еще раз обойти вокруг дома и осмотреть следы, экономка подняла и поставила на место стул. Подровняла несколько книг, корешки которых небрежно высунулись из аккуратного строя. Сняла с большого декоративного глобуса криво прилепленный кем-то бледно-зеленый стикер. На нем небрежным почерком было написано: «Мир огромен, но ты не спрячешься нигде». Надя сравнила листочек с теми, что, склеенные между собой, лежали возле компьютера: да, отсюда. И, похоже, писали этой ручкой, которую забыли вернуть в подставку. Она спрятала стикер в карман фартука и задумалась. Потом медленно вышла в зал и неторопливо стала спускаться к кухне.

Ярыжский уже закончил свой торопливый обход и, остановившись в столовой, тихо спросил вошедшую следом супругу:

– Ты уверена, что это не шуточки кого-то из обслуги?

Она развела руками:

– Но никого ж поблизости не было.

– А Алинка где?

– Я ее сегодня пораньше отпустила. У ее какого-то приятеля день рождения.

– Ты приглядывай за ними… Не нравится мне все это.

– А мне больше, чем не нравится. Мне страшно.

За окном громко и зловеще каркнула ворона. Упал с ветки большой комок тяжелого мокрого снега. Но заметила это лишь Надя Щукина, выглянувшая из окна огромной кухни, набитой новейшей бытовой техникой. Она рассеянно сказала Тимофеевне, отдыхавшей за чаем после праведных уборщичьих трудов:

– Первый раз сегодня днем…

– Чего?

– Сегодня это случилось днем. С унитазом.

– Говорила я: драпать отсюда нужно. И не оглядываться!

– Куда? – Щукина отошла от окна и начала мыть тарелочки и чашку.

– А где платят хоть и меньше, зато жизнь спокойнее. – Старуха Тимофеевна широко расставила гудящие от усталости ноги и не спешила идти домой.

– Карр! – громко согласилась с ней ворона за окном.

– Карр! Карр! – отозвались с разных сторон ее сородичи.

Надя вздохнула:

– Мне дочь учить надо… Сама знаешь, за каждую копейку воевать приходится.

Вороны взлетели дружной шумной стаей и закружили над парком, зловещее карканье наполнило дрожью холодный зимний воздух.

Удивительный дом

Ольга Владимировна Ярыжская, женщина разумная, просвещенная и видавшая виды, в прошлом – экскурсовод, потом директор музея, не ошибалась. Старый дом, который они с мужем приобрели совсем недавно и уже заканчивали ремонтировать, нес на себе клеймо таинственности с самого начала своего существования.

В связи с тем, что дом, точнее, особняк, – будет одним из главных героев нашего повествования о страшных и трагических событиях, сначала познакомимся с ним в пределах основных анкетных данных.

Видовое название – неопределенное. По документам – особняк, но называют его все по-разному. Чаще всего – просто дом, иногда – вилла, а то и дворец. Все эти названия к данному строению подходят. Сидят, как влитые.

Год рождения – еще одна загадка. Фундамент заложен еще то ли в ХVІІ, то ли в ХVІІІ веке. Дом на нем стоял в полной сохранности до начала ХХ столетия. Полностью перестроен на том же месте и снова сдан в эксплуатацию в 1914 году.