Бывшие. Всё начинается с любви

Я всегда знала, что музыка умеет лечить.

Не та, что звучит из колонок в супермаркете. Не та, что играет в наушниках у подростков в метро. А настоящая — живая, дышащая, с неровными паузами и чуть заметным дрожанием струн, когда педаль отпускаешь слишком резко.

Вот такая музыка жила в нашем доме.

Папа говорил, что каждый инструмент имеет душу. Скрипка — капризная истеричка. Виолончель — мудрая старуха. А рояль — это целый оркестр, заключённый в чёрное дерево, большой, важный, слегка надменный, но, если найти к нему подход — он расскажет тебе всё, что знает о мире.

— А что он знает, папа? — спросила я в двенадцать лет, сидя на коленях у рояля.

— Всё, Настенька. Всё, что было. И всё, что будет.

Я тогда не поверила. А теперь, в свои двадцать два, я знала, что он был прав.

Рояль в нашей старой квартире на улице Чехова знал про меня буквально всё. Как я плакала в пятнадцать, когда мальчик из музыкальной школы разбил мне сердце. Как я смеялась, когда получила паспорт и мы с подругой Катей сбежали на набережную есть мороженое. Как я по ночам, когда никто не видит, садилась играть тоску — тягучую, неправильную, полную диссонансов, которая никуда не уходила, даже когда пальцы уставали.

Он знал про папину болезнь. Про то, как мама плакала на кухне, прижимая к груди телефонную трубку. Про то, как я не спала три ночи перед похоронами, потому что боялась, что, если усну — проснусь в мире, где отца больше нет.

Рояль знал всё.

И он молчал.

Потому что иногда молчание — это самое громкое, что может сказать инструмент.

Я проснулась в половине седьмого, как всегда. Будильник не нужен — организм привык вставать с солнцем. Потянулась, улыбнулась потолку (старая трещина, похожая на ветку дерева) и на цыпочках пошла в душ.

Мама ещё спала. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное, без привычных последние три года ночных всхлипов. Ей становилось легче. Медленно, по миллиметру, но легче.

Я была за неё рада.

— Доброе утро, — шепнула я, проходя мимо её комнаты, и пошла к роялю.

Он стоял в гостиной. Мы никогда не называли эту комнату «залом» или «гостиной» — для нас это было «место, где стоит рояль». Мебель переставляли, обои меняли, шторы вешали новые, но рояль всегда был в центре. Чёрный, лакированный, с потёртыми от времени клавишами, на которых сохранились отпечатки папиных пальцев.

Я села на табурет — старый, скрипучий, но родной. Провела руками по клавишам, не нажимая. Просто почувствовала.

— Привет, — сказала я инструменту. — Соскучился?

Он молчал. Но мне казалось, что он улыбается.

Я сыграла гамму до-мажор. Самую простую, самую чистую. Пальцы бежали по клавишам легко, без напряжения, как будто не я играла, а кто-то другой водил моими руками.

Потом — этюд Черни. Потом — маленькую прелюдию Баха, которую разучивала с первокурсниками на педагогической практике.

Я любила эту прелюдию. В ней была строгость, архитектура, математика чувств. Каждая нота стояла на своём месте, как солдаты в строю. Ничего лишнего. Ничего случайного.

Хотя в жизни всегда есть что-то случайное.

Я не знала тогда, что случайное уже стояло на пороге.

В девять часов пришло сообщение от Олега.

«Доброе утро, музыка. Как спалось?»

Олег. Мой Олег. Два года вместе, а я до сих пор замираю, когда вижу его имя на экране.

Он был не из моего мира. Совсем не из моего. Мой мир — это ноты, педальные переходы, педагогические методики и вечные разговоры о том, как привить детям любовь к классике. А его мир — цифры, сделки, переговоры, дорогие костюмы и запах денег, который я научилась различать, но так и не привыкла к нему.

Он работал топ-менеджером в крупной логистической компании. Ему было двадцать пять — на три года старше меня — и он уже командовал людьми, которые были вдвое старше его самого.

Мама сначала отнеслась к нему настороженно.

— Слишком уверенный, — сказала она после первого знакомства. — Слишком быстрый. Он тебя съест, Настя.

— Не съест, — улыбнулась я. — Он меня любит.

— Любит? — мама покачала головой. — Ты уверена?

Я была уверена. Я была уверена так сильно, что готова была поклясться на нотах Шопена, на папиной дирижёрской палочке, на своей будущей педагогической лицензии.

Олег любил меня.

Он говорил это каждое утро. Каждый вечер. В перерывах между звонками, когда выкраивал минуту, чтобы написать: «Скучаю. Ты моя».

Он дарил цветы — не огромные пошлые букеты, которые дарят на восьмое марта, а скромные полевые ромашки в крафтовой бумаге. «Ты на них похожа», — говорил он.

Он слушал, как я играю. Часами. Даже когда не понимал музыки, даже когда я повторяла один и тот же пассаж в сотый раз, он сидел на диване, закрыв глаза, и улыбался.

— Ты моя музыка, — шептал он потом. — Вся моя жизнь — это тишина. И только ты наполняешь её звуками.

Я верила.

Я верила каждому слову.

В десять пришла мама.

Валентина Ивановна, сорок три года, вдова. Женщина, которая потеряла мужа, но не потеряла себя. Иногда мне казалось, что она держится только ради меня. А иногда я видела, как она смотрит на мужчин в очереди в супермаркете — быстро, украдкой, и тут же отводит глаза, словно делает что-то запретное.

Она заслуживала счастья. Я знала это. Я хотела для нее счастья, но мама почему-то не хотела счастья для себя.

— Настя, — она села напротив меня, на старый пуфик, который помнил ещё её свадьбу с папой. — Нам нужно поговорить.

Я перестала играть.

Голос мамы был странным. Не тревожным — другим. Каким-то… молодым. Словно она скинула лет десять.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего не случилось. — Она замолчала, покрутила в пальцах невидимую нитку. — Случилось, наверное. Я не знаю, как сказать.

— Мам, ты меня пугаешь.

— Не бойся. Ничего страшного. — Она глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду. — Я познакомилась с мужчиной.

Я замерла.

Нота застыла в воздухе — ещё не взятая, но уже прозвучавшая.

— С мужчиной? — переспросила я.

— С мужчиной. Его зовут Виктор. — Мама выдохнула и вдруг улыбнулась — по-девчоночьи, смущённо, с румянцем на щеках. — Он хороший, Настя. Он очень хороший. И он… он хочет с тобой познакомиться.

Мир не рухнул.

Я ожидала, что упаду в обморок, заплачу, закричу. Но нет. Я сидела за роялем, пальцы всё ещё лежали на клавишах, и я чувствовала, как инструмент гудит — глубоко, спокойно, успокаивающе.

— Расскажи о нём, — сказала я.

И мама рассказала.

Они встретились в парке. Она кормила голубей — глупая привычка, которая осталась с детства. Он сидел на скамейке и читал газету (настоящую, бумажную, представьте себе). Голуби налетели, она взмахнула руками, пакет с хлебом упал, и Виктор поднял его раньше, чем она успела нагнуться.

«Держите», — сказал он и улыбнулся.

И всё.

Как в дешёвом романе, как в фильме, который показывают по телевизору в три часа ночи.

Они разговорились. Оказалось, что он живёт неподалёку, работает в логистике (я внутренне напряглась — Олег тоже из логистики), вдовец, дочь — моя ровесница, которой он обожает, но которая «не понимает его потребности в новой любви».

— Дочь зовут Оксана, — сказала мама. — Красивое имя, правда?

Оксана.

Имя прозвучало как резкий аккорд — не фальшивый, но неровный. Я не знала почему. Может быть, потому что оно начиналось на «О», как Олег. Может быть, потому что это имя было слишком ярким для нашей тихой жизни.

— Она не обрадуется, — сказала я.

— Кто? — мама не поняла.

— Дочь. Оксана. Тому, что у отца появилась женщина. И тем более — что у неё появится сводная сестра.

Мама опустила глаза:

— Виктор говорит, что она взрослая. Что поймёт.

— Мама, — я взяла её за руку. — Она ни за что не поймёт. Дети не понимают, когда родители пытаются заменить умерших. Я тебя прекрасно понимаю. Но она — нет. Не жди от неё радости.

Мама молчала.

— Но я не против, — добавила я. — Если ты счастлива — я не против.

— Правда? — она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Ты правда не против?

— Правда.

Я обняла её. Она пахла старыми духами — «Красная Москва», которые папа дарил ей каждый год на день рождения. Этот запах смешивался с моей музыкой, с тишиной старой квартиры, с трещиной на потолке и с любовью, которая не умирает, даже когда умирают люди.

— Настя, — прошептала мама мне в плечо. — Он пригласил нас в гости. Сегодня вечером.

— Сегодня?

— Сегодня. Я понимаю, что рано. Но он так хотел познакомиться с тобой. Он говорит, что ты — главный человек в моей жизни, и без твоего благословения он не может.

— Благословения, — усмехнулась я. — Он что, из прошлого века?

— Он романтик, — улыбнулась мама.

Я отпустила её, повернулась к роялю и нажала на клавишу.

До-мажор.

Самая простая, самая чистая, самая светлая нота.

— Во сколько едем? — спросила я.

— В семь.

— Я буду готова.

Мама ушла, а я осталась в гостиной одна.

Пальцы сами забегали по клавишам — не гаммы, не этюды, не Бах. Что-то своё, новое, рождённое этим утром. Мелодия, в которой были мамина улыбка, память о папе, тревога о чужой дочери и любовь к Олегу, который сейчас, наверное, пил кофе в своём офисе и строил планы на вечер.

Я играла и думала.

О том, что жизнь меняется. Что она имеет право меняться. Что мама заслуживает счастья.

И о том, что я никогда не предам свою любовь.

Никогда.

Я не знала тогда, что предательство идёт не от нас. Оно приходит извне — красивое, уверенное, улыбающееся. Оно носит чужое имя и пахнет дорогими духами.

Оно говорит «привет» и протягивает руку.

А ты жмёшь эту руку, потому что не знаешь ещё, что это — начало конца.

В семь часов я надела тёмно-синее платье, мама — свой лучший костюм, и мы вышли из дома.

Старая квартира на улице Чехова осталась позади.

Как и моя спокойная жизнь.

Я не знала этого.

Но рояль знал.

И молчал.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Хочк познакомить вас с моей новинкой

ПОПУТЧИКИ. В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ

https://litnet.com/shrt/-uKI

Глава 2. Чужой порог

Мы ехали на такси.

Мама всю дорогу молчала и теребила край своей кофты — бежевой, мягкой, которую надевала всего два раза. Первый — на собеседование в музыкальную школу, где она работала методистом. Второй — сегодня.

Я смотрела в окно. Город привычно шумел, сверкал огнями, дышал выхлопными газами и весенней сыростью. Закатное солнце красило верхушки домов в розовый цвет, и на минуту мне показалось, что всё будет хорошо.

Глупая.

— Настя, — мама взяла меня за руку. — Ты не волнуйся.

— Это ты не волнуйся, — ответила я. — У тебя ладони мокрые.

Она вытерла руки о юбку и виновато улыбнулась.

— Боюсь, что ты его не примешь.

— Мама, я уже сказала: если ты счастлива — я не против.

— Дело не в этом. — Она замолчала, подбирая слова. — Виктор… он другой. Не такой, как папа. Он громкий, прямой, иногда резкий. Я боюсь, что ты сравнишь.

— Не буду.

— Сравнишь. Ты вся в отца. Ты тоже живёшь музыкой и тишиной.

Я не ответила, потому что она была права. Я действительно жила тишиной, но, может быть, мне не помешало бы немного шума? Немного той жизни, которую ведут нормальные люди — без вечных репетиций, без экзаменов, без разговоров о педагогических методиках?

Может быть, Виктор станет для мамы тем самым глотком свежего воздуха, который ей нужен.

А для меня — ну, для меня просто очередной человек.

Я ошибалась. По всем пунктам.

Квартира Виктора оказалась в центре.

Не просто «в центре» — в самом сердце города, в старинном доме с лепниной на фасаде и массивной дубовой дверью, за которой открывалась парадная с мраморным полом и запахом дорогого воска.

Мы поднялись на лифте — бесшумном, зеркальном, с кожаными поручнями. Я никогда не ездила в таких лифтах. В нашем доме на Чехова лифт пах капустой и скрипел так, будто умирал.

— Пятый этаж, — сказала мама, и голос у неё дрожал.

Дверь открылась, не успела она позвонить.

На пороге стоял мужчина.

Высокий. Широкоплечий. Волосы тёмные, с благородной сединой на висках, аккуратно зачёсаны назад. Костюм — дорогой, явно с иголочки, но галстук ослаблен, как будто он ждал нас в домашней расслабленности и только что затянул узел.

Виктор.

Я сразу поняла, почему мама в него влюбилась. От него исходила сила — та самая, которую в книгах называют «харизмой». Не показная, не агрессивная, а спокойная, уверенная, как у человека, который привык, что его слушают.

— Валентина, — он шагнул к маме и взял её за обе руки. — Вы прекрасны.

Мама покраснела. Я впервые видела, чтобы она краснела от комплимента.

— Виктор, это моя дочь, Анастасия.

Он повернулся ко мне. И улыбнулся — широко, открыто, без тени высокомерия.

— Анастасия. Красивое имя. Музыкальное.

— Спасибо, — ответила я тихо.

— Проходите. Чувствуйте себя как дома.

Я переступила порог.

Квартира была огромной. Я не умею оценивать квадратные метры, но здесь было больше пространства, чем во всей нашей старой квартире на Чехова. Высокие потолки, лепнина, паркет «ёлочкой», огромные окна от пола до потолка, из которых открывался вид на крыши и шпили.

В углу гостиной стоял рояль.

Настоящий «Steinway», чёрный, блестящий, как зеркало. Я замерла на месте и, кажется, перестала дышать.

— Вам нравится? — Виктор проследил за моим взглядом.

— Очень, — выдохнула я. — Вы играете?

— Нет. Это жены. Покойной. — Он помолчал секунду, и в его голосе промелькнула тень. — Она была пианисткой. Не профессиональной, но очень любила. Инструмент остался, а играть некому.

Я почувствовала ком в горле.

— Может быть, вы сыграете когда-нибудь, Анастасия? — спросил он. — Я был бы рад.

— Спасибо, — ответила я. — Обязательно.

Мама смотрела на нас с улыбкой. Я видела, как она счастлива — по-настоящему, глубоко, без оглядки на прошлое. И я позволила себе порадоваться за неё.

Но радость длилась недолго.

Из коридора послышались шаги — быстрые, цокающие, как каблучки по паркету. Я обернулась и увидела её.

Оксана.

Она вошла в гостиную так, словно выходила на сцену. Длинные русые волосы, уложенные в идеальные локоны. Лицо — красивое, скульптурное, с высокими скулами и пухлыми губами, накрашенными ярко-алой помадой. Глаза — большие, карие, с хитринкой, которая сразу насторожила меня. На ней было короткое красное платье — слишком короткое для ужина с родителями, но она, кажется, не заморачивалась такими условностями.

— Пап, ты не сказал, что гости уже пришли, — произнесла она капризно, скользнув взглядом по маме, потом по мне.

— Оксана, познакомься. Это Валентина, я тебе о ней рассказывал. И её дочь, Анастасия.

— Настя, — поправила я, протягивая руку.

Оксана посмотрела на мою руку, как на что-то неудобное, и вместо рукопожатия кивнула — холодно, едва заметно.

— Очень приятно, — сказала она тоном, в котором «очень приятно» означало «убирайтесь отсюда».

Мама напряглась. Я видела, как она сжала губы, но промолчала.

— Девочки, садитесь за стол, — Виктор не заметил напряжения или сделал вид, что не заметил. — Я заказал ужин из ресторана. Оксана, поможешь накрыть?

— Конечно, папа, — она улыбнулась — ангельски, невинно — и пошла на кухню, покачивая бёдрами.

Я села на край дивана и почувствовала, как внутри разрастается тревога.

Не паника. Не страх. Что-то другое — предчувствие. То самое, которое приходит за секунду до того, как сядешь не на ту ноту на экзамене.

За ужином Виктор был само очарование.

Он рассказывал о своей работе, о логистике, о том, как возит товары через полстраны. Говорил громко, увлечённо, с жестами, от которых звенели вилки. Мама слушала, раскрыв рот, и я впервые увидела её влюблённой.

Оксана молчала.

Сидела напротив меня и ковыряла вилкой салат, иногда бросая в мою сторону быстрые, колючие взгляды.

— Анастасия, ты говорила, что учишься на педагога? — спросил Виктор.

— Да. Музыкальный факультет. Буду учителем музыки.

— Благородная профессия. — Он поднял бокал. — За будущих педагогов!

Я улыбнулась и отпила сок.

— А ты, Оксана? — спросила мама мягко. — Чем ты занимаешься?

Оксана подняла голову. В её глазах мелькнуло раздражение — быстрое, как вспышка.

— Я нигде не учусь и не работаю, — ответила она с вызовом. — Мне папа помогает.

— Оксана ищет себя, — вставил Виктор примирительно. — Это нормально в её возрасте.

— Мне двадцать два, — отрезала она. — Не надо меня оправдывать.

Повисла неловкая тишина.

Я опустила глаза в тарелку и принялась крутить макаронину на вилке. Мама замерла с бокалом в руке.

Виктор кашлянул.

— Валентина, — сказал он, меняя тему. — Я хотел предложить. Мы ведь уже не дети. И нам не нужно ходить вокруг да около.

Мама напряглась.

— Что ты имеешь в виду?

— Я предлагаю жить вместе. — Он сказал это просто, будто речь шла о покупке хлеба. — У меня большая квартира. Комнат хватит всем. Вам с Настей будет где разместиться. И нам не придётся тратить время на поездки.

У меня вилка выпала из рук.

Звякнула о тарелку, и звук показался неестественно громким в этой тишине.

— Ты… ты серьёзно? — спросила мама.

— Вполне. Я люблю тебя, Валентина. И не вижу смысла откладывать.

Люблю.

Он сказал это при дочери. При моей матери. При мне.

Это было слишком быстро. Слишком громко. Слишком.

— Я не против, — вдруг сказала Оксана.

Все повернулись к ней.

Она улыбалась — той самой ангельской улыбкой, которая не вязалась с её колючими глазами.

— Правда, пап? Если ты счастлив — я не против. Пусть живут с нами. Чем больше народу, тем веселее.

Я не поверила ни одному её слову.

Она говорила «пусть живут», а смотрела так, будто уже придумала, как выжить нас отсюда.

— Настя? — мама посмотрела на меня с надеждой и страхом одновременно. — Что ты думаешь?

Я перевела взгляд на Виктора. Он ждал. На Оксану — она смотрела в телефон, но я чувствовала её напряжение.

— Я… — начала я и запнулась.

Что я могла сказать? «Нет, я против»? Разбить мамино счастье, разрушить её шанс на новую жизнь?

— Я подумаю, — ответила я тихо.

— Конечно, — кивнул Виктор. — Время есть. Не торопитесь.

Но я видела, что он торопится. И мама торопится. И даже Оксана — хотя та торопилась по своим, непонятным мне причинам.

После ужина мама ушла на кухню помогать Виктору с посудой. А я осталась в гостиной одна — если не считать Оксану, которая сидела в кресле и листала ленту в телефоне.

— Слушай, — вдруг сказала она, не отрываясь от экрана. — А у тебя парень есть?

Вопрос прозвучал небрежно. Слишком небрежно.

— Есть, — ответила я.

— Давно вместе?

— Два года.

— Серьёзно? — она подняла голову, и в её глазах загорелся интерес. — И кто он?

— Олег. Работает в логистике.

Она усмехнулась:

— В логистике? Папина сфера?

— Возможно, они даже знакомы. — Я не придала значения. Логистика — большой бизнес, мало ли.

— Как зовут компанию?

— «ТрансЛогистик».

Оксана замерла.

Секунду она смотрела на меня с таким выражением, будто я сказала что-то невероятное. Потом улыбнулась — медленно, сладко, опасно.

— «ТрансЛогистик», значит, — протянула она. — Это же компания моего отца.

— Что?

— Да-да. Отец — владелец «ТрансЛогистика». Я думала, ты знаешь.

Я не знала.

Мама не сказала. Или сказала, а я не услышала?

— Твой парень работает на моего отца, — Оксана откинулась на спинку кресла, и в её позе появилось что-то победительное. — Какой забавный поворот.

— Ничего забавного, — ответила я. — Просто работа.

— Конечно-конечно. — Она снова уткнулась в телефон, но я видела, что она улыбается. Уголки губ подрагивали, как будто она придумала что-то очень интересное.

Я вдруг захотела домой.

В старую квартиру, где пахнет нотами и корицей. К роялю, который ждёт меня. К Олегу, который, наверное, сейчас пишет мне сообщение.

Телефон завибрировал.

«Как проходит ужин?» — спросил Олег.

«Странно», — ответила я.

«Держись. Я люблю тебя»

«Я тоже»

Я убрала телефон в карман и посмотрела на Оксану.

Она уже не смотрела на меня. Она что-то быстро печатала, и на её губах застыла улыбка — хищная, предвкушающая.

Я не знала, что она пишет своему отцу: «Пап, вели своему топ-менеджеру приехать завтра с отчётом. Хочу посмотреть на него».

Я не знала.

И когда мы с мамой уехали домой, в старую квартиру на Чехова, я думала только о том, что мама счастлива.

А Оксана в ту же ночь нашла Олега в социальных сетях и добавилась в друзья.

Он принял заявку, потому что не знал, кто она.

И потому что судьба уже начала играть свою партию — громкую, фальшивую, смертельную.

Дорогие читатели!

С огромным волнением предлагаю на ваш суд мою новинку.

«Бывшие. Всё начинается с любви» — это про циничное предательство, измену и ложь. Но главная героиня, воспрянет, как Феникс из пепла и найлет свое счастье.

Это цикл "Бывшие". Вы еще много раз встретитесь с героями этого романа.

Поэтому, чтобы не пропустить новинки:

- добавьте книгу в библиотеку, чтобы не дать ей затеряться,

- подпишитесь на автора, чтобы точно не пропустить продолжение,

- поставьте лайк и напишите комментарий – ваше мнение бесценно.

Именно ваша активность и отзывы помогают истории находить новых читателей.

Также вас ждут и другие мои произведения:

Предательство по Уставу

https://litnet.com/shrt/yRJR

Поцелуй чужими губами

https://litnet.com/shrt/7Fre

Альфонс и его дамы

https://litnet.com/shrt/YQzJ

Неверный. Семья, которой НЕТ

https://litnet.com/shrt/SJpR

Бархатная ловушка

https://litnet.com/shrt/wwo-

Развод на троих

https://litnet.com/shrt/b1y8

Дневник обманутой жены

https://litnet.com/shrt/16oR

Искренне ваша, Лара Читай!

Глава 3. Первая трещина

Через три дня после ужина у Виктора мама сказала, что мы переезжаем.

Не спросила. Не предложила подумать. Просто сказала — спокойно, будто речь шла о смене обоев в ванной.

— Я согласилась, Настя. Мы будем жить вместе. С понедельника.

Я сидела за роялем. Пальцы замерли на полпути к клавишам, так и не коснувшись ни одной ноты.

— С понедельника? — переспросила я. — То есть послезавтра?

— Виктор сказал, что не видит смысла ждать. — Мама села на край стула и посмотрела на меня с мольбой, как будто я была судьёй, который решает её судьбу. — Ты же не против, Настенька? Ты же сказала, что подумаешь.

Я сказала, что подумаю. Но я не думала. Я надеялась, что мама передумает. Что она поймёт, как это быстро, как это нелепо, как это… неправильно.

Но она не передумала.

Она была влюблена. По уши. В первый раз после папиной смерти она улыбалась не дежурной улыбкой, а настоящей — той самой, которая зажигала в ней жизнь.

Я не могла её убить.

— Я не против, — сказала я и нажала на клавишу. Ми-бемоль. Печальная, тоскливая нота. — Если ты счастлива.

— Я счастлива, — прошептала мама и обняла меня так крепко, что хрустнули позвонки.

Я обняла её в ответ.

И почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх. Не злость. Предчувствие.

Оно не покидало меня с того самого вечера.

В субботу приехал Олег.

Он был в хорошем настроении — только что закрыл крупную сделку, получил премию и светился как новогодняя ёлка. Он влетел в квартиру с букетом ромашек (мои любимые), чмокнул меня в щёку и утащил на кухню пить чай.

— Ты чего такая кислая? — спросил он, разглядывая меня поверх кружки.

— Мама переезжает.

— Я знаю. Виктор говорил.

— Ты знал? — я уставилась на него. — И молчал?

— Это не моя тайна. — Олег пожал плечами. — Виктор — мужик серьёзный. Он что решил, то сделает. И твоя мама взрослая женщина, сама разберётся.

— Ты его защищаешь?

— Я его уважаю. Он мой начальник. — Олег отставил кружку и взял меня за руку. — Насть, переезд — это не страшно. Новая квартира, новые возможности…

— Мне не нужны новые возможности. Мне нужен мой дом.

— Твой дом — там, где ты и твоя музыка. — Он поцеловал мои пальцы — каждый по очереди, медленно, нежно.

Я улыбнулась. Он умел меня успокаивать. Олег всегда знал, какие слова сказать, как посмотреть, как прикоснуться, чтобы мир перестал быть враждебным.