- -
- 100%
- +
Рассвет на полигоне всегда пахнет порохом и мокрым песком.
Я стою на наблюдательной вышке, втягиваю ноздрями этот привычный, родной запах и чувствую, как внутри разливается спокойствие. Здесь я дома. Здесь всё просто и понятно: есть приказ, есть задача, есть собака. Остальное не имеет значения.
Внизу, на учебном поле, бойцы третьего взвода гоняют «немцев» по полосе препятствий. Крики, лай, маты — обычное утро обычной воинской части. Где-то там, за бетонным забором, шумит город, спешат на работу люди, решаются какие-то важные проблемы. А здесь — только песок, пот и железная дисциплина.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?
Я оборачиваюсь. На ступеньках вышки застыл рядовой Соколов — молодой, глаза горят, форма сидит как на корове седло. Третий месяц служит, а всё никак не научится заправлять берцы по уставу.
— Обращайся.
— Там это... Миха опять не хочет работать. Второй раз уже мимо проходим, а он садится и смотрит. Может, заболел?
Я усмехаюсь. Смотрю вниз, туда, где на фоне серого бетона барьера застыла темно-рыжая тень. Миха сидит, задрав морду к небу, и с абсолютно философским видом наблюдает за пролетающими мимо воронами. На Соколова, который тщетно пытается привлечь его внимание куском мяса, пёс даже не смотрит.
— Заболел он, — говорю я, спускаясь по лестнице. — Скукой он заболел, Соколов. Ты с ним уже час на одном месте топчешься. Он же не щенок, чтобы за кусочком бегать. Ему интерес нужно поддерживать.
— Так я и так... — лепечет Соколов, семеня за мной.
— Помолчи. Смотри.
Подхожу к Михе. Он тут же поворачивает голову, и в умных карих глазах загорается узнавание. Не та раболепная радость, с которой встречают хозяина обычные собаки, а именно узнавание — спокойное, уверенное, равное. Мы с ним давно уже не хозяин и пёс. Мы напарники. Партнёры. Можно сказать, братья по крови, только у него шерсть рыжая, а у меня — щетина на подбородке.
— Ну что, брат, — я присаживаюсь на корточки, треплю его за ухом. — Скучаешь?
Миха коротко вздыхает, словно жалуясь, и косится на Соколова. Взгляд красноречивее всяких слов: «И долго мне этот лопух будет мозги компостировать?»
— Понимаю, — киваю я. — Ладно, давай разомнёмся.
Встаю, отхожу метров на тридцать. Достаю из кармана рабочий рукав — старый, потрёпанный, пропахший потом и кожей. Надеваю на правую руку.
— Мих, готов?
Пёс мгновенно преображается. Исчезает философская лень, исчезает снисходительность к человеческой глупости. Тело напрягается, подшёрсток на холке встаёт дыбом, из горла вырывается низкий, вибрирующий рык. Он уже не просто собака. Он — машина для защиты, элитный боец, прошедший такую подготовку, что некоторые спецназовцы обзавидуются.
— Фас!
Бросок. Миха срывается с места с такой скоростью, что песок взлетает фонтаном. Тридцать метров за полторы секунды — для его возраста и веса фантастический результат. Удар — и я едва удерживаюсь на ногах, когда его челюсти смыкаются на рукаве. Он висит, рычит, трясёт головой, пытаясь вырвать «руку» из сустава. Глаза горят бешенством, но я-то знаю: в этом бешенстве нет ни капли злобы. Чистая работа.
— Довольно, — командую я спокойно.
Миха разжимает челюсти мгновенно. Садится, тяжело дышит, но взгляд всё ещё цепкий, готовый к новой команде. Соколов сзади выдыхает так, будто сам только что пробежал кросс.
— Вот... вот это да, — бормочет он. — А почему он у меня так не работает?
— Потому что ты для него никто, — отвечаю беззлобно. — Для него есть я, есть дочка моя, Дашка, есть жена... ну, допустим. И есть все остальные. Ты пока в списке «все остальные». Чтобы попасть в его стаю, нужно заслужить. Мясом тут не отделаешься.
— А чем? — глаза у пацана действительно загораются интересом.
— Временем. Терпением. Уважением. — Я снимаю рукав, прячу в карман. — Он же чувствует фальшь за версту. Если ты боишься — он знает. Если ты злишься — знает. Если ты врёшь — тем более. Собака, Соколов, это как женщина. Только честность и работает.
Соколов шмыгает носом, переваривая информацию. Забавный он ещё, зелёный совсем. Но старательный. Может, со временем что-то и выйдет.
— Ладно, давай заканчивай с барьером. Просто пройди рядом, не давай команду, пусть сам решит. Увидишь — перепрыгнет.
Я хлопаю Миху по холке, и мы идём дальше — вдоль полигона, мимо клеток с собаками, мимо казарм, туда, где в конце плаца высится серое здание штаба. Солнце уже поднялось выше, обещает жаркий день. Форма липнет к спине, но это привычно. За семь лет службы привык ко всему.
— Товарищ старший лейтенант, вас в штабе полковник ждёт, — навстречу попадается запыхавшийся связист. — Срочно.
— Иду.
Полковник Верещагин — мужик старой закалки. Прошёл Чечню, Дагестан, имеет ранения, но до сих пор лично выходит на построения и терпеть не может, когда подчинённые опаздывают. Я ускоряю шаг, Михе даже команды не нужно — он рядом, чуть позади и справа, как учили. Рабочее положение.
В штабе прохладно и пахнет машинописью. Поднимаемся на второй этаж, и у дверей кабинета я на секунду замираю. Из-за неплотно прикрытой двери доносится женский голос. Незнакомый. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Такие голоса обычно либо у курящих женщин, либо у тех, кто умеет слушать и молчать. И то, и другое в нашей части редкость.
— Разрешите?
Захожу. Верещагин сидит за столом, насупленный, как старый сыч. Рядом с ним, в кресле для посетителей — женщина. Лет двадцать семь — двадцать восемь на вид. Военная форма, капитанские погоны, короткая стрижка — тёмные волосы уложены так, что подчёркивают острые скулы. Но глаза... глаза не военные. Слишком умные, слишком внимательные. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на Миху, и в этом взгляде мелькает не страх и не умиление, а искренний, профессиональный интерес.
— Старший лейтенант Михаил Волков, — представляется за меня Верещагин. — Наш лучший кинолог. Волков, это капитан Варвара Соболева. Новый психолог. Прикомандирована к нам для... — он заглядывает в бумаги, морщится, — ...для внедрения современных методик работы с личным составом и служебными собаками.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня.
— Современных методик, значит, — говорю я, позволяя себе лёгкую усмешку. — А чем старые не угодили?
— Тем, что они старые, — отвечает она спокойно. Без вызова, без агрессии, просто констатирует факт. — Ваши методы, товарищ старший лейтенант, возможно, отлично работали десять лет назад. Но сейчас другие риски, другие угрозы, другие психотипы у собак. Нужно учитывать новые данные.
— Капитан у нас из Москвы, — добавляет Верещагин таким тоном, будто говорит «из стана врага». — Кандидат наук. Диссертацию защищала по когнитивным способностям служебных собак.
— Когнитивным? — переспрашиваю я. — Это которые где?
— Которые о том, как собака думает, — она снова смотрит на Миху. Тот сидит у моей ноги, спокойный, как изваяние, но я чувствую — он тоже её изучает. — Как принимает решения, как оценивает риски, как взаимодействует с человеком не на уровне «команда-выполнение», а на уровне партнёрства.
— Мой пёс, — киваю я на Миху, — думает лучше некоторых сержантов. И принимает решения быстрее. Я ему для этого диссертации не писал.
Варвара чуть заметно улыбается. Не обиженно, а так, будто я подтвердил какую-то её внутреннюю теорию.
— Я знаю. Я читала ваше личное дело. Три года подряд — лучший кинолог округа. Ваша собака брала «золото» на международных соревнованиях в Австрии. Но это не значит, что нельзя работать лучше.
Верещагин кряхтит, явно тяготясь этим разговором. Он не любит умных баб в форме, а уж кандидатов наук — тем более.
— Короче, Волков, — рявкает он, чтобы прекратить дискуссию. — Назначаю тебя ответственным за прохождение стажировки капитана Соболевой. Покажешь ей всё. Работу с собаками, быт, учения. Всё. Чтобы через месяц она написала отчёт, что наши методы — говно, и мы все должны переучиваться. Всё понял?
— Так точно, — отвечаю по уставу, хотя внутри закипает глухое раздражение.
— Свободны.
Выходим в коридор. Миха сразу же идёт вперёд, показывая дорогу к лестнице. Варвара задерживается на секунду, поправляя ремень.
— Я понимаю, что вы не в восторге, — говорит она уже другим тоном. Без официальных ноток. Просто устало. — Я бы тоже не в восторге, если бы ко мне приставили какого-нибудь штабного теоретика. Но давайте хотя бы попробуем не убить друг друга в первую неделю?
Я останавливаюсь, смотрю на неё сверху вниз. Она маленькая, едва достаёт макушкой до моего плеча. Но держится так, будто она здесь главная.
— Собаки, — говорю я медленно, — не терпят фальши. И я тоже. Если вы будете лезть со своими когнитивными тестами к Михе без меня — я вам руки выдерну. И погоны не помогут.
— Договорились, — кивает она абсолютно серьёзно. — А если я буду лезть с тестами к вам — выдергивайте сразу обе.
Я не ожидал такого ответа. На секунду даже теряюсь, а она уже идёт вниз по лестнице, и стук её каблуков эхом разносится по пустому коридору.
Миха оборачивается, смотрит на меня вопросительно: «Идём или стоять будем?»
— Идём, — говорю я ему.
Но сам ещё смотрю на лестницу, где только что мелькнула её спина. Внутри странное, незнакомое чувство. То ли раздражение, то ли... нет, ерунда. Просто день неудачно начался.
Спускаюсь вниз, выхожу на плац. Солнце уже совсем высоко, и песок на полигоне горит желтизной. Где-то там Соколов продолжает мучить Миху барьером, где-то лают собаки, где-то орут сержанты — обычная жизнь обычной части.
А в голове всё крутится её голос: «Выдергивайте сразу обе».
— Странная баба, — говорю я Михе.
Пёс согласно вздыхает.
Вечером я возвращаюсь домой.
Городская трёшка на окраине, доставшаяся от родителей. Обои в цветочек, которые Алёна клеила пять лет назад, когда мы только поженились, детские рисунки на холодильнике, запах борща и чистой простыни. Здесь пахнет домом.
— Папа!
Дашка вылетает из комнаты, как маленький ураган. Семь лет, две смешные косички, веснушки на носу и безграничная любовь во взгляде. Я подхватываю её на руки, кружу, пока она визжит от восторга. Миха тут же трётся о ноги, тоже хочет внимания. Дашка спрыгивает, обнимает пса за шею, и они вдвоём валятся на пол, начиная возню.
— Ну хватит, звери, — из кухни выходит Алёна. Усталая, в старой футболке, с мокрыми руками. Но улыбается. Она всегда мне улыбается. — Руки мой, ужин готов.
— Привет, — я подхожу, целую её в щеку. Кожа пахнет луком и чем-то домашним, уютным.
— Привет. Как служба?
— Нормально. Психолога нового прислали. Баба. Кандидат наук. Теперь мне с ней возиться.
— Красивая? — Алёна спрашивает это без ревности, просто так, для поддержания разговора.
— Не знаю. Не смотрел.
Она усмехается, идёт накрывать на стол. А я стою в прихожей и понимаю, что соврал. Смотрел. И запомнил каждую чёрточку.
За ужином Дашка рассказывает про школу, про то, как они с классом ходили в зоопарк, про новую учительницу. Алёна кивает, подкладывает мне котлеты, спрашивает, не нужно ли погладить форму. Всё как всегда. Правильно, спокойно, надёжно.
И вдруг — впервые за долгое время — меня накрывает глухая, необъяснимая тоска.
Я смотрю на жену, на дочь, на пса, дремлющего в углу, и чувствую, что задыхаюсь. Что этот уютный, тёплый дом давит на грудную клетку, как бетонная плита. Что я хочу туда — на полигон, в пыль и пот, где всё ясно и просто. Или ещё куда-то, где пахнет опасностью и свободой.
— Ты чего? — Алёна замечает мой взгляд.
— Ничего. Устал.
Она кивает, принимая это объяснение. Потому что всегда принимает. Потому что привыкла, что я мало говорю, мало бываю дома, мало её замечаю. Потому что она терпеливая и хорошая.
Слишком хорошая.
Ночью я долго не могу уснуть. Лежу, смотрю в потолок, слушаю, как тикают часы на кухне. Алёна дышит рядом ровно и спокойно, прижавшись к моему плечу. Тёплая, родная, своя.
Я осторожно высвобождаю руку, встаю, иду на кухню. Наливаю воды. В темноте загораются два огонька — Миха пришёл проверить, чего это хозяин бродит.
— Спи, — шепчу я ему. — Всё нормально.
Он не верит. Ложится у моих ног, кладёт морду на лапы, но не спит — следит. Верный. Преданный. Единственный, кто понимает меня без слов.
А я стою у окна, смотрю на редкие огни ночного города и думаю о том, что завтра снова увижу её. Капитана Соболеву. С её умными глазами и голосом с хрипотцой.
И от этой мысли внутри шевелится что-то тёмное, запретное, то, чему не место в жизни правильного мужа и отца.
Я гоню её прочь. Но она возвращается.
— Идиот, — шепчу я сам себе.
Миха согласно вздыхает. Или нет. В темноте не разобрать.
Глава 2. Михаил
Утро началось с того, что Миха нагадил посреди прихожей.
Я вышел из спальни, еще не проснувшийся, с тяжелой головой после бессонной ночи, и первое, что увидел — эту кучу. Рыжий предатель сидел рядом, виновато склонив голову набок, но в глазах читалось не раскаяние, а скорее вызов: «И что ты мне сделаешь?»
— Ты охренел? — спросил я тихо, чтобы не разбудить Алёну и Дашку.
Миха вздохнул. Он прекрасно знал, где туалет. На улице. Мы всегда гуляли в шесть утра, но сегодня я проспал. И он решил напомнить об этом максимально доходчивым способом.
— Ладно, сам дурак, — я пошел за тряпкой. Миха наблюдал за процессом уборки с философским спокойствием. Когда я закончил, он подошел, ткнулся носом в колено — мол, прощаю — и направился к входной двери, требуя законной прогулки.
Через полчаса мы уже бежали по пустынным утренним улицам. Я в спортивных штанах и старой толстовке, Миха рядом, тяжело дыша и радуясь жизни. Воздух еще прохладный, солнце только встает, город просыпается. Лучшее время суток.
Миха носился по газону за белками, которые дразнили его с высоких тополей, а я сидел на лавочке и курил, хотя после бега курить особенно дурацкое занятие. Но нервы требовали. Из головы не шла вчерашняя встреча. И ее глаза.
— Волков, ты дурак, — сказал я вслух. Миха услышал, обернулся, гавкнул, соглашаясь, и погнался за очередной белкой.
В часть я приехал за полчаса до построения. Успел переодеться, проверить собак в вольерах, перекинуться парой фраз с ночным дежурным. Все как обычно. Кроме ощущения, что сегодня что-то случится.
Оно не обмануло.
Ровно в 8:45, когда я раздавал указания сержантам на плацу, на крыльце штаба появилась она. Капитан Соболева. Вчера она была в форме, сегодня — в камуфляже, который сидел на ней так, будто его шили по индивидуальному заказу. Рыжие волосы чуть влажные после душа, на плече — планшет с бумагами.
Она шла прямо ко мне.
— Товарищ старший лейтенант, — сказала она, останавливаясь в двух метрах. Достаточно, чтобы соблюсти субординацию, но недостаточно, чтобы я не заметил, как пахнет от нее гель для душа — свежий, с нотками цитруса. — Полковник Верещагин приказал начать сегодня. Я готова.
Сержанты переглянулись. Кто-то хмыкнул. Я сверкнул взглядом — хмыканье прекратилось.
— Соколов, — крикнул я. — Заканчивай развод, строишь взвод на полигоне. Я подойду.
— Есть, — Соколов козырнул и умчался, уводя за собой бойцов.
Мы остались вдвоем. Ну, втроем — Миха сидел у моей ноги и сверлил Варвару взглядом.
— Ваш пёс меня недолюбливает, — заметила она.
— Он вообще никого не любит, кроме меня и дочки.
— Похвальная разборчивость. — Она улыбнулась, и в уголках глаз собрались мелкие морщинки. Не от возраста — от привычки улыбаться часто и искренне. — Так с чего начнем? С теории или сразу в поле?
— С поля, — ответил я. — На теории вы собаку не поймете.
Мы пошли на полигон. Солнце уже поднялось, обещая пекло. Миха бежал чуть впереди, то и дело оглядываясь — проверял, идем ли мы за ним, не случилось ли чего. Он всегда так делал, когда я был с незнакомыми людьми. Контролировал ситуацию.
— У него высокая тревожность, — сказала Варвара, наблюдая за Михой. — Гиперопека. Это следствие раннего отъема от матери или травмы. Что с ним случилось?
Я остановился. Посмотрел на нее внимательнее.
— Откуда вы знаете?
— Я же кандидат наук, — она пожала плечами. — Не зря же диссертацию писала. У собак, как и у людей, поведение формируется травмами. Ваш пёс гиперответственный. Он все время следит, все контролирует. Такое бывает, если в щенячестве случилось что-то, что заставило его понять: расслабляться нельзя, безопасность зависит только от него.
Я молчал. Смотрел на Миху, который замер в десяти метрах и ждал нас. Рыжая спина, настороженные уши, поджарый корпус.
— Его мать убили, — сказал я наконец. — Когда ему было два месяца. Мы работали в Чечне, попали под обстрел. Суку ранило, она истекала кровью, но продолжала ползти к нему, к щенкам. Я оттащил его, а она... она закрыла собой остальных. Погибла.
— Сколько щенков выжило?
— Только он. Остальных осколками посекло. Мы даже похоронить не успели — срочная эвакуация. Я забрал его с собой. Два месяца кормил из соски, отпаивал козьим молоком. Думал, не выживет.
— А он выжил. — Варвара смотрела на Миху совершенно другим взглядом. Без исследовательского холода, с теплотой. — И теперь все время боится, что и вы уйдете, как его мать. Потому и следит.
— Он не боится. Он — воин.
— Воины тоже боятся, товарищ старший лейтенант. Просто умеют скрывать.
Я хотел возразить, но не нашел слов.
На полигоне уже строился третий взвод. Соколов орал так, что уши закладывало. Бойцы, еще сонные после подъема, переминались с ноги на ногу. В стороне сидели собаки — пять немецких овчарок, две бельгийские, одна кавказская овчарка, которую привезли месяц назад и никак не могли пристроить к делу.
— Ваша группа? — спросила Варвара.
— Моя. Лучшая в части.
— Скромность украшает.
— Правда украшает. Я не скромный.
Она усмехнулась. Смех у нее оказался приятный — низкий, грудной, без истеричных ноток, которыми страдают многие женщины.
— Соколов, строй людей! — крикнул я, подходя.
Через минуту взвод замер. Двадцать четыре человека, семь собак, я, Варвара и Миха, который сел чуть поодаль, чтобы видеть всех сразу.
— Товарищи бойцы, — начал я. — Сегодня у нас особый гость. Капитан Соболева, психолог. Будет смотреть, как мы работаем, и учить нас новым методам. Отнеситесь с уважением и пониманием. Вопросы?
Вопросов не было. Только пара заинтересованных взглядов, скользнувших по фигуре капитана. Я мысленно отметил, кому придется сегодня наряды вне очереди писать, если эти взгляды будут слишком откровенными.
— Приступаем, — скомандовал я.
Два часа пролетели незаметно. Мы гоняли собак по полосе препятствий, отрабатывали задержание, искали имитаторы взрывчатки в старых покрышках. Варвара все время что-то записывала в планшет, иногда просила повторить упражнение, иногда задавала вопросы кинологам. Держалась она удивительно естественно. Не лезла с советами, не критиковала, просто наблюдала. Собаки на нее не реагировали — проходили мимо, как мимо пустого места. Это высшая оценка для человека в псарне: если собаки тебя игнорируют, значит, ты не пахнешь угрозой и не пахнешь едой, значит, ты нейтрален.
Когда объявили перерыв, бойцы разбрелись по тенту, достав фляги с водой. Варвара подошла ко мне.
— У вас хорошая подготовка, — сказала она. — База крепкая. Но есть нюансы.
— Какие?
— Слишком жесткая привязка к командам. Вы учите собак выполнять приказы, но не учите их принимать решения. В реальном бою связист может погибнуть, рацию разобьют — и что тогда? Собака останется без управления и впадет в ступор.
— Я учу их доверять мне. Я всегда рядом.
— А если не будете? Если вас ранят, убьют? — Она смотрела прямо, без тени смущения от таких вопросов. — Ваша собака должна уметь работать автономно. Понимать задачу, а не просто выполнять команды. Это сложнее, но эффективнее. Особенно в современных условиях, когда противник использует РЭБ и глушит связь.
Я задумался. В ее словах была логика. Неприятная, но логика.
— И как вы предлагаете это тренировать?
— Игры, — ответила она просто. — Не дрессура, а игры. Создавать ситуации, где собака должна сама выбрать правильное решение. Поощрять инициативу, а не только послушание. Например...
Она не договорила. Сзади раздался крик.
Я обернулся. Кавказская овчарка, та самая проблемная, которую никак не могли пристроить, сорвалась с привязи. Огромная, лохматая туша, килограммов под шестьдесят, неслась прямо на нас. В глазах — бешенство, пасть разинута, слюна летит во все стороны. Сзади бежал перепуганный кинолог, молодой сержант Козлов, и орал дурниной.
— Назад! — рявкнул я, выдергивая из-за пояса стек. Бесполезно, конечно, против кавказца. Но хоть что-то.
Собака не реагировала. Она целилась в Варвару. Может, почуяла запах, может, просто сорвалась на первом, кто попался под руку.
Варвара замерла. Не побежала, не закричала, даже не пошевелилась. Только смотрела на несущуюся смерть.
А потом между нами и собакой возникла рыжая молния.
Миха.
Он ударил кавказца в корпус, сбивая с траектории. Две туши покатились по песку, вздымая пыль. Рык, визг, хрип — смешались в один жуткий звук.
— Мих, фу! — заорал я, бросаясь к ним.
Но останавливать было поздно. Миха вцепился кавказцу в горло. Не по-учебному, не имитируя захват, а по-настоящему — челюстями, на смерть. Кавказец пытался вывернуться, бил лапами, но Миха висел мертвой хваткой.
— Разнять их! — крикнул я.
Подбежали бойцы. Кто-то тащил шланг с водой, кто-то палку. Я схватил Миху за ошейник, рванул с силой, от которой у самого чуть суставы не вылетели.
— Мих, фу! Фу, я сказал!
Пёс услышал. Разжал челюсти. Отскочил, тяжело дыша, и встал между мной и поверженным врагом. Кавказец лежал на боку, хрипел, из шеи хлестала кровь.
— Ветврача! Живо! — заорал Козлов, бросаясь к своей собаке.
Я опустился на корточки рядом с Михой. Осмотрел его быстро, профессионально. Царапины, пара укусов на плече, но в целом цел. Повезло.
— Ты чего творишь, дурак? — прошептал я ему в ухо. — Он же тебя порвать мог.
Миха лизнул меня в щеку. Язык шершавый, горячий. И посмотрел на Варвару, которая так и стояла на месте, бледная, но спокойная.
Он защищал не меня. Он защищал её.
— Охренеть, — выдохнул кто-то из бойцов.
Варвара медленно подошла. Протянула руку к Михе. Тот понюхал пальцы, коротко гавкнул и вильнул хвостом. Один раз. Для него это была буря эмоций.
— Спасибо, — сказала она. Псу. Не мне.
Миха снова гавкнул и сел у её ног. Рядом с моими. Мы стояли втроем, и я вдруг остро, до физической боли, осознал, как это странно выглядит со стороны. Моя собака, которая никого не подпускает, только что рисковала жизнью ради женщины, которую видит второй раз в жизни.
— Ветврач едет, — доложил запыхавшийся Соколов. — Козлов в истерике, кавказца в сознание привести не могут.
— Идите помогайте, — приказал я. — Все свободны. Перерыв продлеваю на час.
Бойцы разошлись, уводя собак. Мы остались втроем. Пыль оседала, солнце пекло немилосердно.
— Я думала, он меня убьет, — сказала вдруг Варвара. — Та большая собака. Я просто не успела испугаться. А потом он...
— Он никогда так не делал, — перебил я. — Никого не защищал, кроме меня и Дашки. Даже жену мою терпит, но не защищает. А тут...
— Ваша жена? — Варвара посмотрела на меня внимательно. — Расскажете о ней?
— Нечего рассказывать. Алёна. Поженились восемь лет назад. Еще в училище. Дочка есть. Живем нормально.
— Просто нормально?
— А что еще надо?
Она ничего не ответила. Только погладила Миху по голове, и пёс закрыл глаза от удовольствия.
— Знаете, — сказала она тихо. — Собаки чувствуют людей лучше, чем мы сами. Если ваш пёс решил, что меня стоит защищать — значит, во мне что-то есть. Что-то, чего вы пока не видите.
Я посмотрел на неё. На пыль на щеке, на выгоревшие брови, на тонкую шею, которую мог разорвать кавказец несколько минут назад.
— Может, и не вижу, — ответил я хрипло. — Но вы чуть не погибли из-за моей халатности. Простите.
— Вы не виноваты. Собаки — не машины. Они срываются.
— Я командир. Я отвечаю за всё.
— Гордый, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой в уголках глаз собирались морщинки. — Это хорошо. Гордость помогает выжить. Но иногда мешает жить.
Она пошла к штабу, не оборачиваясь. А я смотрел ей вслед и думал о том, что сегодня случилось что-то важное. Что-то, что изменит всё.
Миха ткнулся носом в мою ладонь. Поднял морду, посмотрел в глаза.
— Что? — спросил я. — Что ты во мне нашел, старый дурак?
Пёс вздохнул. Устало, по-человечески. И побрел в тень, под навес, где стояла миска с водой.