Офицер. Право на измену

Глава 5. Алена

Я проснулась в три часа ночи и сразу поняла: его нет.

Рука потянулась на другую половину кровати — холодная, пустая. Простыня даже не нагрелась. Значит, ушёл давно. Сидит на кухне, курит в форточку, хотя знает, что я ненавижу этот запах в квартире. Или ушёл гулять с Михой. Или... я даже думать боялась, что «или».

Встала, накинула халат, пошла на кухню. Пусто. Только пепельница на подоконнике полная бычков, и форточка открыта настежь. Ночной воздух холодный, октябрь уже, а он всё в майке сидит, здоровья, блин, богатырское.

Миха лежал в прихожей на своём месте. Поднял голову, посмотрел на меня виновато. Он всегда так смотрит, когда хозяин делает что-то не то. Будто извиняется за него.

— Где он? — спросила я шёпотом.

Пёс вздохнул и уткнулся мордой в лапы. Не скажет. Или не знает. Или знает, но не хочет предавать.

Я вернулась в спальню, легла, закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове крутилось одно и то же: последние недели, его взгляды в пустоту, молчание за ужином, Дашкин рисунок. Эта женщина на рисунке. Кто она? Откуда взялась в голове у семилетнего ребёнка?

Дети чувствуют. У них нет наших взрослых фильтров, они видят правду напрямую. Если Дашка её нарисовала — значит, она есть. Где-то рядом. В мыслях Михаила, в его сердце, в его жизни.

Я сжала подушку и заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы Дашка не проснулась. Чтобы он, если вдруг вернётся, не увидел моих слёз. Гордость — последнее, что у меня осталось.

Мы познакомились восемь лет назад.

Я работала в библиотеке, в тихом районе, куда редко заходили люди в форме. А он зашёл. Искал какую-то книгу про собак. Сказал, что ему нужно для службы, а в военной библиотеке нет.

Я помню каждую деталь того дня. Как он стоял у стеллажа, перебирал корешки своими грубыми пальцами, и я вдруг испугалась, что он порвёт страницы. Как он обернулся и посмотрел на меня — и у меня подкосились ноги. Так на меня никто не смотрел. Не раздевая, не оценивая, а просто — видя. Будто я была не библиотекарем в очках и с дурацкой причёской, а чем-то важным. Нужным.

Через месяц мы расписались. Мама плакала, говорила: «Опомнись, он военный, ты его год в году видеть не будешь». А я не слушала. Я была влюблена так, как бывает только в девятнадцать лет — безоглядно, навсегда, до гроба.

Первые годы были тяжёлыми. Командировки, его ранения, мои бессонные ночи. Но когда он возвращался — мир обретал краски. Он приносил с собой эту свою дикую энергию, этот запах опасности и свободы, и наша маленькая квартира превращалась в космос. Мы могли говорить часами, а могли молчать — и это молчание было лучше любых разговоров.

Потом родилась Дашка. И всё изменилось.

Я думала, станет легче — он будет больше времени проводить дома, будет помогать, будет рядом. А он, наоборот, отдалился. Как будто ребёнок занял моё место, и теперь я нужна была только для быта, для уюта, для ужина. А всё то важное, что было между нами — разговоры, взгляды, прикосновения — ушло. Растворилось в пелёнках и бессонных ночах.

Я пыталась говорить. Пыталась объяснить, что мне не хватает его. Что я не только мать, но и женщина. Что мне нужно, чтобы он просто обнял и спросил: «Как ты?» — и правда дождался ответа.

Он кивал, обещал исправиться — и уезжал на неделю на полигон. Возвращался, снова обещал — и снова уезжал.

Я привыкла. Смирилась. Научилась жить в этой тишине, в этом одиночестве вдвоём. У меня была Дашка, были подруги, была работа. Я убедила себя, что так и должно быть. Что мужчина после войны не может быть нежным. Что ему нужно время, чтобы оттаять.

Я ждала восемь лет.

А теперь, кажется, ждать больше нечего.

Он вернулся под утро.

Я слышала, как щёлкнул замок, как Миха радостно завозился в прихожей, как тихо, стараясь не шуметь, Михаил прошёл в ванную. Потом зашёл в спальню, лёг на край кровати, даже не попытавшись прикоснуться.

Я лежала с закрытыми глазами и делала вид, что сплю. Внутри всё кипело.

— Алён, — позвал он шёпотом. — Ты спишь?

Я промолчала. Не могла говорить. Боялась, что. если открою рот — выплеснется всё: боль, обида, подозрения.

Он вздохнул, повернулся на спину и затих. Через десять минут дыхание стало ровным — уснул. А я лежала и смотрела в потолок до самого рассвета.

Утром, когда я вела Дашку в школу, мы встретили во дворе соседку, тётю Зину с третьего этажа. Она вечно всё знает, вечно суёт нос не в свои дела.

— Алёнушка, красавица, — запричитала она, увидев меня. — А я тебя вчера вечером искала. Хотела соли попросить. А мужа твоего видела, он с собакой гулял поздно, часов в одиннадцать. Не спит он у тебя, бедняжка, работа, видать, нервная.

— Работа, — подтвердила я, хотя внутри всё оборвалось.

В одиннадцать он гулял с Михой. А потом? Где он был с трёх до пяти? На полигоне? В части? Или...

Я затолкала эту мысль поглубже и улыбнулась тёте Зине.

В школе Дашка вдруг расплакалась. Прямо у входа, когда я уже собиралась уходить.

— Мамочка, не уходи, — она вцепилась в мою руку. — Побудь со мной.

— Дашенька, что случилось? — я присела на корточки, заглянула в её заплаканные глаза. — Ты заболела? Обидел кто?

— Нет, — она шмыгнула носом. — Просто мне страшно.

— Чего тебе страшно?

— Что ты и папа... что вы... — она не договорила, разрыдалась ещё сильнее.

Я обняла её, прижала к себе, зашептала на ухо: «Всё хорошо, малыш, всё будет хорошо, мы тебя любим, мы всегда будем вместе». А у самой сердце разрывалось на части. Потому что я не знала, будет ли хорошо. И будем ли мы вместе.

Учительница вышла, забрала Дашку, увела в класс. Я постояла ещё немного у школы, глядя на серое небо, и пошла на работу.

В библиотеке было тихо, как всегда. Пахло книгами, пылью и уютом. Я села за свой столик, уткнулась в компьютер и попыталась работать. Но строчки плыли перед глазами, и перед ними стояло одно — её лицо. Которое я никогда не видела, но которое уже ненавидела всей душой.

В обед позвонила мама.

— Алёна, как ты? — спросила она своим обычным голосом, в котором всегда слышалось беспокойство.

— Нормально, мам.

— А голос почему такой?

— Какой?

— Уставший. Плакала, что ли?

— Нет, просто на работе много забот.

— Алёна, я же мать, я чувствую. Что случилось?

И я не выдержала. Разрыдалась прямо в телефон, в читальном зале, где сидели студенты и пенсионеры с газетами. Выбежала в коридор, прижалась к стене и выла в трубку, как раненая волчица.

— Мамочка, он... он меня не любит больше. Я чувствую. У него кто-то есть.

— Доченька, ты уверена? Может, показалось?

— Дашка нарисовала какую-то тётю. Сказала, что это член семьи. Он ночами не спит, уходит, молчит. Мама, я схожу с ума.

Мама молчала. Потом вздохнула тяжело, как умеют только матери, которые всю жизнь за нас переживают.

— Алёна, ты должна поговорить с ним. По-честному. Не молчать, не терпеть. Спросить прямо.

— А если он скажет правду?

— А если не скажешь ты — правда сама тебя найдёт. И будет поздно.

Я положила трубку и долго стояла в коридоре, глядя на серую стену. Мама права. Надо поговорить. Надо узнать. Даже если это убьёт меня.

Вечером я вернулась домой пораньше. Купила продукты, приготовила ужин — его любимые котлеты с пюре, салат, пирог с яблоками. Накрыла на стол, зажгла свечи. Дашку отправила к соседке поиграть с их девочкой на час.

Ждала.

Он пришёл в восемь. Уставший, с тёмными кругами под глазами, с Михой, который сразу прошлёпал на кухню и лёг у своих мисок.

— Ого, — сказал Михаил, увидев стол. — Праздник какой?

— Садись, — ответила я. — Поговорить надо.

Он замер. Посмотрел на меня внимательно, тяжело. Потом прошёл, сел, положил руки на стол. Я смотрела на эти руки — сильные, с обветренной кожей, с мозолями на ладонях. Руки, которые когда-то так нежно меня касались. Когда-то.

— Я слушаю, — сказал он.

Я набрала в грудь воздуха и выдохнула:

— Кто она?

Он не стал спрашивать «о чём ты». Не стал делать удивлённое лицо. Просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то страшное. Не вина. Не раскаяние. А... облегчение. Как будто он сам ждал этого вопроса.

— Её зовут Варвара, — сказал он тихо. — Она психолог, прикомандирована к части. И я... Алёна, я не знаю, что со мной происходит. Я не хотел. Это случилось само.

Мир рухнул.

Я сидела напротив него, смотрела в эти глаза, которые любила восемь лет, и не могла поверить, что он это говорит. Что он признаётся. Что между ними что-то было.

— Ты спал с ней? — спросила я, и голос не дрогнул. Совсем. Я сама удивилась.

— Нет, — ответил он твёрдо. — Не спал. Но я думаю о ней. Каждую минуту. Я не могу это контролировать.

— Думаешь? — я усмехнулась, хотя внутри всё кричало. — Ты думаешь о другой женщине, а я должна быть счастлива, что ты с ней не спал? Ты издеваешься?

— Я не издеваюсь. Я пытаюсь быть честным. Ты спросила — я ответил.

— Ах, честным! — я вскочила, опрокинув стул. — Ты восемь лет молчал, уходил в себя, не замечал меня, не слышал, а теперь решил быть честным?! Когда появилась она?!

— Алёна...

— Не смей! — заорала я. — Не смей называть меня по имени! Ты предатель! Ты трус! Ты... — голос сорвался, и я разрыдалась. Опустилась на пол прямо посреди кухни, обхватила голову руками и завыла.

Он подошёл, попытался обнять. Я оттолкнула.

— Не трогай меня! Не прикасайся!

— Алёна, прости...

— Убирайся, — сказала я тихо. — Убирайся из моей жизни. Иди к ней, раз она такая замечательная. Раз ты о ней думаешь каждую минуту.

— Я не могу уйти. У нас Дашка.

— А надо было думать раньше, когда влюблялся в эту свою Варвару! — я подняла на него заплаканные глаза. — Ты предал нас. Нашу семью. Дашку. Меня. И не смей прикрываться ребёнком.

Он стоял надо мной, огромный, растерянный, жалкий в своей правоте и своей вине. А я сидела на полу и чувствовала, как внутри что-то умирает. Что-то важное, что держало меня всё эти годы. Надежда, что он изменится. Любовь, которая грела даже в самые холодные ночи. Вера, что мы справимся.

Всё умерло.

Миха подошёл, лизнул мою руку. Я отняла руку. Не хотела ничего, связанного с ним. Даже собаку.

— Уйди, — повторила я. — Пожалуйста, просто уйди.

Он ушёл, забрав с собой Миху.

Я слышала, как хлопнула дверь, как щёлкнул замок. А потом наступила тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.

Я не знаю, сколько просидела на полу. Может, час, может, два. Очнулась от стука в дверь. Соседка привела Дашку.

— Мамочка, — дочка вбежала в квартиру, остановилась, увидев меня на полу. — Ты чего? Ты плакала? Где папа?

Я встала, вытерла слёзы, улыбнулась. Самая страшная улыбка в моей жизни.

— Папа уехал по работе, малыш. Надолго. А я... я просто устала. Иди мой руки, я разогрею ужин.

Дашка посмотрела на меня подозрительно, но послушалась. А я пошла на кухню, убрала разбитую тарелку (я даже не заметила, когда разбила), выбросила остывшие котлеты, задула свечи.

Ужина не будет. Семьи не будет. Жизни не будет.

Будет только пустота.

Ночью я лежала одна в нашей постели и смотрела в потолок. Вспоминала нашу свадьбу — он в форме, я в белом платье, дождь за окном, и мы целуемся под крики «Горько!». Вспоминала, как он впервые взял на руки Дашку — огромными ручищами, осторожно, будто боялся раздавить. Вспоминала, как мы сидели на кухне ночью, пили чай и мечтали о будущем.

Куда это всё ушло? Когда сломалось? И можно ли починить?

Я не знала ответов. Знала только одно: если он вернётся, если скажет, что ошибся, что выбирает нас — я, наверное, прощу. Потому что без него я не я. Потому, что восемь лет — это не выкинуть. Потому что любовь, даже убитая, продолжает болеть.

А если не вернётся? Если выберет её?

Тогда я выживу. Ради Дашки. Ради себя. Я сильная. Я справлюсь.

Но как же это больно. Господи, как же больно.

Я повернулась на бок и увидела на тумбочке Дашкин рисунок. Тот самый, где она нарисовала чужую женщину. Теперь я знала, как её зовут. Варвара.

Красивое имя. Для красивой женщины, которая украла моего мужа.

Я взяла рисунок, долго смотрела на него. А потом аккуратно, стараясь не порвать, сложила пополам. Ещё раз. И ещё. Получился маленький квадратик, который я спрятала в ящик тумбочки.

Не хочу видеть. Не хочу помнить. Хочу забыть.

Но забыть не получится. Такое не забывается.

Под утро я задремала. И впервые за много лет мне ничего не снилось. Только темнота. Густая, вязкая, безысходная.

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Открыла глаза — в дверях стояла Дашка. В пижаме, с растрёпанными косичками, с куклой под мышкой.

— Мамочка, — сказала она шёпотом. — А папа вернётся?

Я села на кровати, протянула к ней руки.

— Иди ко мне, доченька.

Она забралась, прижалась, тёплая, пахнущая детством и сном. Я обняла её, поцеловала в макушку.

— Вернётся, — сказала я. — Обязательно вернётся.

Я не знала, верю ли в это. Но ей нужно было верить. Ей нужно было, чтобы мир не рухнул окончательно.

— А ты его простишь? — спросила она.

Я промолчала. Потому что не знала ответа.

Мы сидели так долго, обнявшись, в пустой квартире, в пустой постели. За окном вставало солнце, начинался новый день. Первый день моей новой жизни. Жизни без него.

Или с ним, но уже совсем другой.

Я не знала, что будет дальше. Знала только, что буду бороться. За себя. За дочку. За остатки того, что когда-то было нашей любовью.

А он... он пусть выбирает. Я устала выбирать за двоих.

Глава 6. Михаил

Я ночевал в части.

После того разговора с Алёной просто не мог вернуться домой. Вышел из квартиры, сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на освещённые окна нашего дома. Там, на четвёртом этаже, горел свет в спальне. Алёна, наверное, плакала. Или сидела на полу, как тогда на кухне, и смотрела в одну точку.

Я сжал руль так, что побелели костяшки.

— Ты мудак, Волков, — сказал я вслух. — Редкостный мудак.

Миха с заднего сиденья вздохнул, соглашаясь.

В часть я приехал к полуночи. Дежурный удивился, но вопросов задавать не стал — не положено. Я прошёл в свой кабинет, включил настольную лампу, достал из сейфа старую армейскую флягу. Коньяк, ещё с прошлой командировки, берег для особого случая. Видимо, случай настал.

Налил в кружку, выпил залпом. Обожгло горло, разлилось теплом в груди. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.

Миха лёг у двери, положил морду на лапы и смотрел на меня с таким выражением, будто я тяжелобольной, а он — сиделка, которая обязана досмотреть до конца.

— Не смотри так, — попросил я. — Я сам знаю.

Он не отвернулся.

Я налил ещё. Достал телефон. Сообщений не было — ни от Алёны, ни от Варвары. Никто не хотел меня знать. И правильно. От такого, как я, лучше держаться подальше.

Варвара. Я запретил себе думать о ней, но мысли лезли сами. Как она сидела у костра, как смеялась, как смотрела на меня в той палатке. Как держала пистолет, прижимая раненую руку к груди. Как сказала: «Я за вами пошла».

Что я наделал? Зачем позволил этому случиться? Ведь знал же, с самого первого дня знал, что эта женщина — опасность. Не для службы, не для карьеры. Для меня. Для того, что я считал своей жизнью.

Алёна. Я вспомнил её лицо сегодня на кухне. Глаза, полные боли, и этот страшный, спокойный голос: «Кто она?» Она не кричала сразу. Она спросила. Как всегда — терпеливо, с надеждой, что я скажу: «Никого нет, это ошибка».

Я не сказал. Я сказал правду. Потому, что устал врать. Потому, что ложь душила меня хуже, чем петля на шее.

Идиот. Надо было врать до конца. Надо было беречь её, даже ценой своей честности. Правда бывает разрушительнее любой лжи.

Я налил третью. Руки уже слегка дрожали — то ли от коньяка, то ли от напряжения.

— Товарищ старший лейтенант, — голос из-за двери заставил вздрогнуть. — Разрешите?

— Чего тебе, Соколов?

Дверь приоткрылась. Соколов стоял на пороге — взъерошенный, в несвежей форме, с красными глазами.

— Не спится, — сказал он. — Увидел свет в окне, решил зайти. Можно?

— Заходи.

Он вошел, сел на стул у стены. Увидел флягу, кружку, понимающе кивнул.

— Тяжелый день?

— Типа того.

— У меня тоже, — вздохнул он. — Кавказец этот... дядя Коля сказал, может не выжить. Если б не капитан Соболева, вообще бы не встал. А она в госпитале теперь. Из-за нас, считай.

Я промолчал. Соколов не знал. Никто не знал. Но каждое упоминание Варвары резало по живому.

— Вы её навестить поедете? — спросил он. — Завтра?

— Надо бы.

— Возьмите меня. Я яблок куплю, цветов. Она хорошая, хоть и учёная. Своя в доску.

— Своя в доску, — повторил я. — Только чужая.

— Что?

— Ничего. Иди спать, Соколов. Завтра тяжёлый день.

Он ушёл. А я остался сидеть, допивать коньяк и смотреть в одну точку на стене. Миха подошёл, положил голову мне на колено. Тяжёлая, тёплая. Живая.

— Что делать будем, брат? — спросил я. — Как жить дальше?

Пёс молчал. Он не умел давать советы. Только любить. Терпеливо, безусловно, не требуя ничего взамен.

Я зарылся пальцами в его густую шерсть и закрыл глаза.

Утром меня разбудил стук в дверь.

— Товарищ старший лейтенант! Подъём! Полковник вызывает!

Я вскочил. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Миха уже стоял наизготовку, готовый к новому дню.

Через пятнадцать минут, наскоро умывшись и приведя форму в порядок, я входил в кабинет Верещагина.

— Явился, — полковник сидел за столом, насупленный, как старый медведь. — Садись. Разговор есть.

Я сел. Верещагин молчал, сверлил меня взглядом. Я выдержал.

— Вчерашний инцидент на полигоне, — начал он. — Диверсанты. Перестрелка. Ранение капитана Соболевой. Твои комментарии?

— Всё по уставу, товарищ полковник. Обнаружили, вступили в бой, задержали. Есть потери со стороны противника. Наши — лёгкое ранение у Петрова, у капитана Соболевой касательное.

— Знаю, что касательное. Она в госпитале. — Он помолчал. — А знаешь, что ещё знаю?

— Никак нет.

— Знаю, что ты, Волков, с ней вчера на полигоне делал, когда остальные отдыхали? Сидели у чёрта на куличках, курили, разговаривали. А потом она к тебе в палатку заходила. На полчаса. А потом вышла — и глаза у неё были такие, будто она только что с неба упала.

У меня внутри всё похолодело.

— Товарищ полковник...

— Молчи, — оборвал Верещагин. — Я не следователь и не жена твоя, чтобы в изменах уличать. Мне плевать, с кем ты спишь, Волков. Но если это повлияет на службу, если из-за твоих бабских дел пострадают люди — я тебя лично сошлю в самое пекло, откуда не возвращаются. Понял?

— Так точно.

— У тебя жена, дочь. У капитана Соболевой — своя жизнь, своя боль. Не смей её использовать, как игрушку. Она не для того сюда приехала, чтобы местные мачо на ней тренировались.

Я сжал зубы.

— Разрешите идти?

— Иди. Но запомни: я за вами обоими слежу. Чуть что — пеняй на себя.

Я вышел из кабинета и долго стоял в коридоре, пытаясь унять бешеный стук сердца. Верещагин знал. Или догадывался. В любом случае, это плохо. Очень плохо.

В госпиталь я поехал после обеда.

Купил в ларьке у входа мандарины — других фруктов не было, цветы не взял. Не имел права. Для жены — можно, для любовницы — нет. А она мне не любовница. Пока не любовница. И уже никогда, наверное, не будет.

Варвара лежала в обычной палате на третьем этаже. Когда я вошёл, она читала книгу. Рука забинтована, но лицо свежее, отдохнувшее. Увидела меня — и в глазах мелькнуло что-то тёплое. Быстро погасло.

— Привет, — сказала она. — А я думала, вы не придёте.

— Должен был.

— Долг — понятие растяжимое.

Я сел на стул рядом с койкой. Положил мандарины на тумбочку. Она посмотрела на них, усмехнулась.

— Мандарины. Как в детстве, когда болеешь. Спасибо.

— Как рука?

— Нормально. Кость цела, мясо заживёт. Через неделю выпишут, через месяц — в строй. Если начальство разрешит.

— Разрешит. Ты им нужна.

— А тебе?

Прямой вопрос. В лоб. Как она умеет.

Я молчал. Смотрел на её руки — здоровую и забинтованную. На родинку над губой. На глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме ожидания.

— Я жене рассказал, — сказал я наконец.

Она вздрогнула.

— Что рассказал?

— Про тебя. Что думаю о тебе. Что не могу контролировать.

— Зачем? — голос дрогнул.

— Потому, что устал врать. Потому, что она спросила. Потому что... я не знаю. Просто сказал.

Варвара откинулась на подушку, закрыла глаза. Долго молчала. Я слышал, как за окном шумит город, как где-то в коридоре гремят каталкой, как стучит моё собственное сердце.

— Ты дурак, Волков, — сказала она тихо. — Зачем ей это знать? Зачем делать ей больно?

— Чтобы не делать больнее потом.

— А ты думаешь, сейчас не больнее? Ты думаешь, ложь — это плохо? Ложь иногда — единственное, что спасает. Люди умирают от правды. А от лжи — живут долго и счастливо.

Я не нашёлся, что ответить.

Она открыла глаза, посмотрела на меня.

— Что теперь будет?

— Не знаю. Алёна сказала уйти. Я ушёл. Ночевал в части.

— А дальше?

— Дальше... наверное, развод. Она не простит. Я бы не простил.

— А ты бы хотел, чтобы простила?

Снова вопрос, на который нет ответа. Конечно, я хотел, чтобы Алёна простила. Чтобы всё стало как раньше — тихо, спокойно, надёжно. Чтобы Дашка снова встречала меня в прихожей, чтобы ужин ждал на столе, чтобы ночью можно было прижаться к тёплому боку жены и уснуть.

Но как вернуть то, что убил своими руками?

— Не знаю, — ответил я честно. — Я вообще ничего не знаю. Кроме одного.

— Чего?

Я встал, подошёл к окну. За стеклом — серый город, мокрые крыши, люди, бегущие по делам. Жизнь. Которая продолжается, несмотря ни на что.

— Кроме того, что я не могу перестать думать о тебе, — сказал я, не оборачиваясь. — Это как болезнь. Как наваждение. Я пытаюсь — не получается. Ты в голове, под кожей, в крови. И чем больше пытаюсь выкинуть — тем глубже застреваешь.

За спиной тишина. Потом шорох простыней, шаги. Она подошла сзади, встала почти вплотную. Я чувствовал её дыхание на своей спине.

— Повернись, — попросила она.

Я повернулся. Мы стояли лицом к лицу, между нами — сантиметр воздуха. Её глаза — близко-близко, в них отражается свет больничной лампы, и что-то ещё. То же самое, что у меня. То, от чего нет лекарства.

— Я тоже о тебе думаю, — прошептала она. — Каждую минуту. С тех пор, как ты вошёл в тот кабинет. И это убивает меня. Потому что нельзя. Не имеем права.